Инверсия: тьма узнает тьму

Новость пришла в девять утра, когда Гермиона сидела в своём кабинете и тупо смотрела на остывший кофе, пытаясь понять, в какой именно момент её жизнь превратилась в бесконечный допрос и разглядывание трупов. Кингсли Бруствер вошёл без стука — что само по себе было признаком либо крайней срочности, либо крайнего раздражения, — и закрыл за собой дверь с тем самым щелчком, который звучит как выстрел стартового пистолета.       — Она проснулась, — сказал он без предисловий. Гермиона подняла глаза. Внутри уже всё похолодело, хотя она ещё не знала, о ком речь. Но тело знало. Тело всегда знало раньше разума.       — Кто?       — Кристина Абрамчук. Выжившая. Единственная, кто видел его лицо и остался жив. Шанс на пробуждение был ноль целых одна сотая процента. И она проснулась. Гермиона медленно поставила чашку на стол. Руки не дрожали, но внутри что-то зазвенело — тонко, пронзительно, как стекло, которое вот-вот треснет. Абрамчук. Молодая ведьма, магглорожденная, работавшая переводчицей. Она имела неосторожность оказаться в квартире Валентина Новака в ту ночь, когда туда вошёл человек с серебристыми глазами. Валентина он убил сразу — перерезал горло, быстро, почти профессионально. А Кристину оставил в живых. Она видела всё. Слышала всё. И почему-то Драко Малфой не тронул её.       — Она в Сент-Мунго, — продолжал Кингсли. — Пятый этаж, палата для особо охраняемых пациентов. Мне не нужно говорить тебе, что это значит.       — Драко узнает, — прошептала Гермиона. — Он всегда узнаёт.       — Именно поэтому я передаю охрану тебе и Поттеру. Авроры уже на месте, но я хочу, чтобы вы были там лично. Допросите её, пока она в сознании. Узнайте всё, что она помнит.       — А потом?       — А потом перевезите в защищённое убежище. Адрес знают только трое: ты, Поттер и я. — Кингсли помедлил. — Если информация утечёт, это будет означать, что среди нас точно есть крот. А я слишком стар для того, чтобы становиться кротом. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла мрачной, как трещина на надгробии.

***

Сент-Мунго встретил их запахом антисептических зелий и старой магии — сладковатым, тошнотворным, как гниющие цветы. Пятый этаж был погружён в искусственную тишину: здесь работали заглушающие чары, которые поглощали звуки шагов, превращая их в мягкое, ватное шуршание. Гермиона шла по коридору, и ей казалось, что сам воздух здесь застыл, как желе. Стены были выкрашены в бледно-зелёный — цвет больницы, цвет болезни, цвет смерти, прикрытой тонким слоем надежды. Гарри шагал рядом, и его палочка была уже в руке, хотя поводов для тревоги пока не было. Просто привычка. У них обоих это стало привычкой — жить так, будто удар может прийти с любой стороны в любую секунду. И, учитывая, с кем они имели дело, это была не паранойя. Это была разумная предосторожность.       — Сколько авроров? — спросила Гермиона.       — Четверо у дверей палаты. Ещё двое на входе в отделение. И трое под видом целителей. — Гарри нахмурился. — Это кажется избыточным, но...       — Нет, — перебила она. — Этого может быть недостаточно. Она знала, что Драко Малфой проходил через защиту, которую считали неприступной. Знала, потому что изучала его методы месяцами — навязчиво, маниакально, до рези в глазах и головной боли, которая не утихала даже после Обезболивающего зелья. Он не просто убивал людей. Он проникал в запертые комнаты. В охраняемые особняки. В её собственный кабинет. В её, мать вашу, квартиру. И если он узнает, что Кристина очнулась, — а он узнает, — он придёт за ней. Не из страха, что она выдаст его секреты. А из принципа. Потому что незавершённое дело — это как заноза в мозгу, которая не даёт покоя. Палата Кристины Абрамчук была маленькой и стерильной. Женщина лежала на кровати, опутанная магическими мониторами, которые тихо попискивали, отслеживая её пульс, дыхание и уровень магической энергии. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза — те самые глаза, которые видели Драко Малфоя вблизи, — смотрели в потолок с выражением человека, который заглянул в ад и теперь не может отвести взгляд.       — Мисс Абрамчук, — мягко начала Гермиона, присаживаясь рядом. — Меня зовут Гермиона Грейнджер. Я из британского Аврората. Со мной мой коллега, Гарри Поттер. Мы здесь, чтобы защитить вас. Кристина медленно повернула голову. Её губы дрогнули, и из горла вырвался звук, похожий на скрип несмазанной двери.       — Он придёт, — прошептала она. — Он сказал, что придёт. Он сказал, что я не умру, пока он сам этого не захочет.       — Кто? — спросил Гарри, хотя ответ был очевиден.       — Мужчина с белыми волосами. С глазами, как у мёртвой рыбы. — Кристина сглотнула, и её горло дёрнулось. — Он улыбался, когда резал его. Он улыбался всё время. Гермиона переглянулась с Гарри. Улыбался. Конечно. Она знала эту улыбку. Видела её на колдографиях, вырезанных из номеров «Пророка». Видела в ночных кошмарах, где Драко Малфой стоял над ней и улыбался, проводя ножом по её собственному горлу.       — Расскажите мне всё, что помните, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С самого начала. Допрос занял два часа. Кристина говорила медленно, часто останавливаясь, проваливаясь в короткие провалы забытья, из которых выныривала с новыми деталями. Её рассказ был обрывочным, но ярким — слишком ярким для человека, который провёл недели в коме. Она рассказала, как Драко вошёл в квартиру Валентина Новака под видом курьера из Министерства. Как он не использовал магию, пока не убедился, что защитные амулеты отключены. Как он убил Валентина — перерезал горло, медленно, чтобы она видела. Как он выливал на нее сок, говоря про фокусы и то, что сладкое портит кровь. Как она кричала — и он прижал палец к её губам: «Тссс. Ты будешь жить. Ты будешь помнить. И однажды, когда ты подумаешь, что ты в безопасности, я приду и закончу начатое».       — А потом он улыбнулся, — закончила Кристина. — И вышел. Гермиона записывала каждое слово, но её мысли были далеко. Она думала о том, что Драко оставил свидетельницу специально. Не из жалости — Малфой не был жалостлив. Из любопытства. Из желания, чтобы кто-то знал. Чтобы кто-то помнил. Чтобы кто-то рассказал. К полудню Гермиона вышла из палаты с головой, гудящей от услышанного. Гарри стоял у двери, проверяя посты охраны.       — Всё чисто, — сказал он. — Я схожу вниз, в кафетерий. Купить кофе и шоколада. Тебе нужно поесть.       — Я не голодна.       — Ты никогда не голодна. Но поесть всё равно нужно. Я быстро. Гермиона кивнула, и Гарри ушёл. Она осталась в коридоре одна — если не считать авроров, стоявших у дверей палаты, — и вдруг почувствовала то, что чувствовала всегда в моменты затишья. Давление. Словно сам воздух сгущался, готовясь к чему-то неизбежному. Ей нужно было в туалет. Простая, обыденная потребность, которая показалась почти неприличной в этом месте, пропитанном страхом и ожиданием. Она пошла по коридору, мимо закрытых дверей, мимо авроров, которые провожали её взглядами, и завернула в женский туалет. Дверь закрылась за ней с мягким шипением. В туалете было пусто — ряд белых кабинок, зеркало над раковиной, магический светильник под потолком, гудящий с монотонностью пойманной мухи. Она толкнула дверь одной из кабинок, сделала свои дела и уже собиралась выходить, когда заметила тишину. Слишком тихо. Гул светильника не прекратился, но к нему добавилось что-то ещё. Или, наоборот, что-то исчезло. Гермиона замерла, прислушиваясь. Сердце забилось где-то в горле. А потом она почувствовала запах. Не антисептик. Не больничная магия. Сандал. И что-то ещё — что-то металлическое, как старая кровь. Она медленно вышла из кабинки и подошла к раковине. Подняла глаза к зеркалу. Её лицо было бледным, круги под глазами — глубже, чем обычно. Она включила воду, набрала в ладони, плеснула в лицо. Холод помог. Немного. Самую малость. А потом дверь туалета открылась. В зеркале, прямо за её левым плечом, стоял Драко Малфой. Он выглядел не так, как она ожидала. На нём была форма целителя — бледно-зелёная мантия, которая сидела на нём как влитая, словно он носил такие вещи всю жизнь. Волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо — спокойное, почти безмятежное. Только глаза выдавали его. Серебристые, холодные, танцующие — они смотрели на неё с тем же выражением, с каким она смотрела на его колдографии. Изучающе. Голодно. Почти нежно.       — Привет, Гермиона, — сказал он, и его голос был мягким, как шёлк. — Давно не виделись. Она выхватила палочку и развернулась, направив её ему в грудь. Драко не шелохнулся. Даже улыбнулся — той самой улыбкой, ледяной и прекрасной, словно лезвие.       — Опусти палочку, — сказал он. — Если бы я хотел убить тебя, ты бы уже была мертва. Ты знаешь это не хуже меня.       — Как ты прошёл? — Её голос дрожал, хотя она ненавидела себя за эту дрожь. Дрожь, в которой смешались страх, ярость и что-то ещё — то, чему она отказывалась давать имя.       — Охрана? — Он пренебрежительно махнул рукой. — Твои авроры у входа в отделение уже не дышат. Трое под видом целителей — тоже. Четверо у палаты... они ещё живы. Я оставил их напоследок.              — Зачем? — Она не опустила палочку. — Зачем ты пришёл?       — Ты знаешь зачем. — Он сделал шаг к ней, медленный, текучий, как ртуть. — Ты знаешь с того самого дня, как нашла мою первую записку. Гермиона смотрела на него, и время для неё растянулось, как патока. И где-то глубоко в сознании, перекрываемый гулом адреналина, звучал голос профессионала: «Задержи его. Патронус. Сигнал тревоги. Он стоит в двух шагах, в проёме, у него нет палочки в руке. Действуй!» Но её тело не слушалось. Пальцы сжимали палочку, побелевшие от напряжения, но не могли поднять её. Ноги будто приросли к кафельному полу.        — Кристина...       — Кристина — лишь повод. — Он остановился в двух футах от неё. Ближе, чем позволяли приличия. Ближе, чем позволяла безопасность. — Она видела моё лицо. Она рассказала бы им достаточно. Но я пришёл не ради неё.       — А ради чего?       — Ради тебя. — Он произнёс это просто, буднично, словно обсуждал погоду. — Ты изучаешь меня, Гермиона. Читаешь мои дела. Разбираешь мой почерк. Ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо из живых. И я... — он на мгновение запнулся, и маска абсолютного спокойствия дала микроскопическую трещину, — я читаю твои отчёты. Твои аналитические записки. Они великолепны. Никто никогда не понимал меня так, как ты.       — Это не взаимность, — выдохнула она. — Это расследование.       — Называй как хочешь. — Он снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была почти нежной. — Но мы оба знаем, что это больше, чем расследование. Иначе ты бы не стояла здесь и не смотрела на меня так. Он протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были холодными — и от этого прикосновения её кожа вспыхнула. Мурашки побежали по позвоночнику. Где-то глубоко внутри разлилось тепло, которое она не хотела чувствовать. Не должна была.       — Ты не тронешь Кристину, — сказала она, пытаясь вернуть контроль.       — О, Гермиона. — Он убрал руку, и его лицо снова стало холодным. — Я уже тронул. Он вышел. Она рванулась за ним, но было поздно. Коридор встретил её беззвучным криком. Тела авроров лежали на полу — аккуратно, почти эстетично, словно кто-то расположил их в определённом порядке. Дверь в палату Кристины была открыта, и оттуда доносился влажный, булькающий звук, который мог означать только одно. Гермиона ворвалась в палату и замерла. Кристина лежала на кровати, и её бедро было рассечено ритуальным кинжалом. Артерия — бедренная. Его любимый способ. Кровь хлестала толчками — слишком быстро, слишком ярко на фоне белых простыней. Лицо Кристины было белым как мел, и её глаза, которые ещё час назад рассказывали Гермионе о человеке с улыбкой мертвеца, теперь закатывались под веки.       — Нет! — крикнула Гермиона и бросилась к кровати. Она зажала рану руками, пытаясь остановить поток, но кровь просачивалась сквозь пальцы — горячая, липкая, пахнущая железом и ужасом.       — Держись, Кристина! Ты слышишь меня? Держись! Она наложила заживляющее заклинание, но кровь продолжала течь. Драко знал, как делать такие раны, которые не затягиваются простой магией. Он всегда знал.       — Санитаров! — закричала она, но в коридоре никто не ответил. Все, кто мог ответить, уже были мертвы. В этот момент в палату вбежал Гарри. Он замер на пороге, и бумажный стаканчик с кофе выпал из его руки, разлетевшись коричневыми брызгами по стерильному полу. Шоколадка упала рядом — простая маггловская шоколадка, которую он купил, чтобы хоть немного подбодрить подругу.       — Я отошёл всего на пять минут... — прошептал он, но его голос прозвучал так, словно эти пять минут были вечностью. Словно в них уместилось всё, что пошло не так. Он смотрел на Гермиону, которая стояла в крови Кристины Абрамчук и продолжала сжимать рану, хотя было уже ясно, что всё бесполезно. Её мантия пропиталась красным. Её руки были красными. И даже лицо было забрызгано каплями, похожими на веснушки. Кристина умерла через минуту после того, как Гарри переступил порог. Мониторы завыли в унисон, сливаясь в один протяжный, бесконечный гул. Гермиона стояла над телом, и кровь капала с её пальцев на пол, впитываясь в стерильную белизну. Медленно, очень медленно она подняла голову и посмотрела на Гарри.       — Это я виновата, — сказала она, и её голос был пустым, как комната, из которой только что вышли все, кто там был. — Я говорила с ним, пока она истекала кровью. Я говорила с ним, Гарри, и я не остановила его.       — Ты не могла знать...       — Я знала. — Она опустила взгляд на свои руки — красные, липкие, дрожащие. — Я знала, что он здесь. Я чувствовала его. И я ничего не сделала. Гарри шагнул к ней и положил руку на плечо. Она не отшатнулась — просто стояла, как статуя, и смотрела на свои руки.       — Это не твоя вина, — сказал он. — Ты слышишь? Это не твоя вина. Гермиона не ответила. Она думала о другом. О том, как его пальцы коснулись её щеки — холодные, но почему-то не ледяные. О том, как он сказал: «Ты знаешь зачем». И о том, что она действительно знала. Знала — и всё равно позволила ему уйти.

***

Где-то далеко, уже за пределами больницы, Драко Малфой аппарировал в безопасное место. Он стянул мантию целителя и аккуратно сложил её, прежде чем отправить в бездонный ящик. На его губах всё ещё играла та самая улыбка — ледяная, острая, ничего не обещающая. И он думал о том, как она выглядела в том туалете — с палочкой в дрожащей руке, с яростью и страхом в карих глазах. Думал о том, как её кожа отозвалась на его прикосновение. И о том, что когда-нибудь она придёт к нему сама. Не ради расследования. Ради него.

***

Час спустя, когда тела уже убрали, а Гермиона отмыла руки до красноты в туалете Министерства, они с Гарри и Кингсли сидели в кабинете министра. Тишина была тяжёлой, как могильная плита.       — Шесть авроров, — произнёс Кингсли. — Двое целителей. И главный свидетель, ради которого мы всё это затеяли. Он знал, куда идти. Он знал, когда идти. Он знал, что Поттер покинет пост. Гарри потёр шрам на лбу.       — Это утечка. Не просто утечка — это крот. Кто-то в Министерстве сливает ему информацию.       — Круг посвящённых был слишком узок, — сказала Гермиона. Её голос звучал глухо, но решительно. — Мы трое. И Отдел Тайн. Кингсли поднялся и подошёл к карте на стене.       — Тогда мы найдём крота. И мы используем это против него. Гермиона смотрела на карту, но думала не о кроте. Она думала о том, как его пальцы коснулись её щеки. О том, что он сказал: «Ты знаешь зачем». И о том, что она действительно знала. И это знание было страшнее любого предательства.