Инверсия: тьма узнает тьму

Комната, куда Драко Малфой аппарировал прямо из лондонского переулка, находилась нигде. В буквальном смысле — это была одна из тех квартир, что существуют между складками реальности, как монета, завалившаяся за подкладку старого пальто. Ни адреса, ни координат, ни даже запаха, который выдавал бы её местоположение. Только серые стены, тусклый магический светильник под потолком и два стула, стоящие друг напротив друга. Когда-то здесь, возможно, допрашивали пленных. Или хоронили секреты. Сейчас здесь вызывали на ковёр. Куратор уже ждал его. Он сидел на одном из стульев, положив ногу на ногу, и держал в руке тонкую чёрную папку с серебряным тиснением — знак «Шторма», ворон с распростёртыми крыльями.       — Малфой, — произнёс Грин, не тратя времени на приветствия. — Садись. Драко сел. Стул был жёстким, спинка впивалась в позвоночник ровно в том месте, где старая травма с шестого курса иногда давала о себе знать. Он не показал дискомфорта. Он вообще редко показывал что-либо, кроме лёгкой, рассеянной улыбки, которая бесила куратора сильнее открытой враждебности.       — Я полагаю, ты знаешь, зачем ты здесь, — продолжил Грин, открывая папку. Внутри лежали колдографии. Драко увидел мельком Сент-Мунго, коридор пятого этажа, тела авроров на полу. И Кристину Абрамчук на больничной кровати — разрез на бедре, лужа крови, остекленевшие глаза.       — Догадываюсь, — ответил он.       — Тогда объясни мне, — Грин отложил папку и подался вперёд, — какого чёрта ты устроил в Сент-Мунго. Это была операция по зачистке свидетеля, Малфой. Тихо, аккуратно, незаметно. А ты устроил бойню. Восемь трупов. Министерство усилило охрану на всех объектах. Ты понимаешь, сколько ресурсов нам теперь придётся потратить, чтобы это замять? Драко пожал плечами. На его лице не дрогнул ни мускул.       — Свидетель был ликвидирован. Цель достигнута.       — Цель достигнута? — Грин не повысил голоса, но в его тоне появилось что-то металлическое, как лезвие, которое медленно вытягивают из ножен. — Ты убил авроров и целителей, чтобы добраться до одной полумёртвой женщины. Ты не использовал Незримый яд, который мы тебе предоставили. Ты не использовал Беспалочковое удушение, которому тебя обучали. Ты использовал ритуальный кинжал, который оставляет магический след. Ты перерезал ей бедренную артерию — свой так называемый «фирменный почерк» — хотя мы специально просили сделать это похожим на естественную смерть. Ты что, совсем с ума сошёл?       — Я сделал то, что считал нужным, — холодно ответил Драко.       — Ты сделал то, что считал красивым, — отрезал Грин. — Это разные вещи. Драко промолчал. Он смотрел на Грина с тем же выражением лёгкого, почти скучающего любопытства, с каким разглядывал бы муху на оконном стекле. Но внутри у него что-то сжалось. Не страх — раздражение. Он терпеть не мог, когда его мотивы читали так легко.       — И это не первый случай, — продолжил куратор, перелистывая страницы. — Ты понимаешь, что все твои записки, которые ты оставляешь, теперь — вещественные доказательства? Что сейчас в Минимтерстве изучают твой почерк, твою психологию, твои... — он сделал паузу, подбирая слово, — твои наклонности?       — Я понимаю, — ответил Драко, и уголок его губ дрогнул. — Но согласитесь, это тоже было красиво. Грин медленно выдохнул — так дышат люди, которые считают до десяти, чтобы не совершить убийство. Когда он открыл глаза, в них не было ничего, кроме ледяного профессионализма.       — Организация приняла решение временно отстранить тебя от активных заказов, эстет ты хренов. Драко на мгновение замер. Лишь микроскопическая заминка — но Грин её заметил.       — Насколько временно?       — До тех пор, пока ты не пройдёшь полное психологическое обследование у нашего специалиста. Мы должны убедиться, что ты... морально подходишь для этой работы.       — Морально? — Драко позволил себе короткий, сухой смешок. — Я убил больше дюжины человек по вашему заказу. Вы беспокоитесь о моей морали?       — О твоей пригодности. — Грин захлопнул папку. — В последнее время твои действия стали непредсказуемыми. Ты идёшь на ненужный риск. Ты оставляешь следы. Ты зациклился на одной конкретной сотруднице аврората. Это нездорово.       — Я не зациклен.       — Психиатр определит это. — Грин поднялся и поправил манжеты. — Адрес и время ты получишь завтра. Если откажешься проходить обследование, контракт будет расторгнут. А ты знаешь, что бывает с теми, чей контракт расторгают. Драко знал. Бывших членов «Шторма» не существовало в природе. Только мёртвые.       — Я пройду обследование, — сказал он, поднимаясь.       — И постарайся не убить психиатра, — бросил Грин ему в спину. — Он у нас один.

***

Кабинет психиатра находился в цюрихском особняке, замаскированном под маггловскую клинику. Снаружи — скучное серое здание с табличкой «Institut für psychische Gesundheit». Внутри — лабиринт коридоров, пахнущих антисептиком и старой магией. Драко прошёл через три проверочных пункта, сдал палочку, кинжал и даже шёлковый шарф, который носил во внутреннем кармане, прежде чем его впустили в кабинет. Психиатр оказался не старым, как ожидал Драко, а средних лет, с лицом, которое напоминало дружелюбного филина. Круглые очки, лысина, обрамлённая пухом седых волос, и глаза — светло-голубые, почти прозрачные, которые смотрели на пациента с тем особым, нечеловеческим спокойствием, какое бывает у людей, повидавших сотни психопатов и не сошедших с ума.       — Мистер Малфой, — произнёс он с лёгким швейцарским акцентом, — меня зовут доктор Хайлиг. Прошу, садитесь. Драко сел. Кресло было мягким — слишком мягким. Он знал эти трюки: усыпить бдительность, создать ложное чувство безопасности, заставить пациента расслабиться и сказать то, чего он не сказал бы в жёстком допросном стуле.       — Ваши наниматели обеспокоены вашим поведением, — продолжал Хайлиг, открывая блокнот. — Я здесь, чтобы оценить вашу психологическую пригодность. Это не допрос и не суд. Просто беседа.       — Беседуйте, — ответил Драко, откидываясь в кресле. Хайлиг задавал стандартные вопросы — те самые, которых Драко ожидал. Как вы спите? Снятся ли вам кошмары? Как вы относитесь к своим жертвам? Чувствуете ли вы сожаление? Драко отвечал ровно, методично, как на экзамене. Да, он спит хорошо. Нет, кошмары ему не снятся — ему вообще редко снятся сны. К жертвам он относится как к материалу, не более. Сожаления он не чувствует, потому что сожаление — это эмоция слабых. Скуку? Изредка. Радость? Нет. Удовлетворение. Удовлетворение от хорошо выполненной работы. Доктор Хайлиг перешёл к колдографиям. Первая — Кристина Абрамчук. Драко узнал её сразу. Его лицо не дрогнуло. Вторая — маггл, убитый Авадой. Третья — Фрэнсис Гойл, его бывший однокурсник. Четвёртая — Коррето. Пятая, шестая, седьмая... Он смотрел на каждую с одинаковым выражением лёгкого интереса — так посетитель музея смотрит на картины, которые не вызывают ни отвращения, ни восторга.       — Теперь я покажу вам другие изображения, — сказал Хайлиг, откладывая пачку. — Это не жертвы. Просто люди. Я хочу, чтобы вы описали мне, что вы чувствуете, глядя на них. Маггловский пейзаж — закат над горами. «Умиротворение». Котёнок с клубком ниток. «Нейтрально». Плачущий ребёнок. «Раздражение». Мужчина и женщина, держащиеся за руки. «Скука». И наконец, пятая: женщина, одиноко сидящая у окна с книгой в руках. Драко запнулся. Это была Гермиона Грейнджер. Не постановочная колдография — скрытая камера. Она сидела в кресле у окна, погружённая в чтение. Свет падал на её лицо так, что волосы отливали медью. На ней был простой свитер — никакой мантии, никаких знаков отличия. Просто женщина. Просто книга. Просто вырванный из времени момент. И Драко почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Это было почти физическое ощущение — словно одна из тех внутренних пружин, которые он держал сжатыми годами, внезапно разжалась и ударила в диафрагму.       — Мистер Малфой? — окликнул Хайлиг. — Что вы чувствуете? Драко открыл рот, чтобы сказать «нейтрально» — или «скуку», или любое другое слово из арсенала психопата, — но слова не вышли. Вместо этого он услышал собственный голос:       — Она... читает «Историю магии». Пауза. Доктор Хайлиг наклонил голову, и его перо замерло над блокнотом.       — Простите? Драко моргнул. Он понял, что только что дал ответ, который не имел никакого отношения к вопросу. «Что вы чувствуете?» — спросил психиатр. А он ответил, что она читает определённую книгу. Это было неправильно. Провально.       — Я узнал книгу, — попытался он выправить ситуацию. — «История магии» Батильды Бэгшот. Мы учились по ней в школе. Я просто отметил это.       — Я спросил, что вы чувствуете, — мягко напомнил Хайлиг. — Не что она читает. Драко молчал. В висках стучало. Он смотрел на колдографию и чувствовал, как контроль — тот самый совершенный, выверенный контроль, который он оттачивал десятилетиями, — утекает сквозь пальцы. Что он чувствовал? Злость? Нет. Желание убить? Нет. Это было что-то другое — то, чему он не знал названия.       — Любопытство, — сказал он наконец. — Я чувствую любопытство.       — И что именно вам любопытно?       — Мне любопытно, — медленно произнёс Драко, не отрывая взгляда от снимка, — почему она всё ещё жива. Ответ был честным. Слишком честным. Потому что правда заключалась не в том, что он хотел её убить и не мог. Правда заключалась в том, что он мог — много раз: в Венеции, в её квартире, в кабинете, в больнице. И не делал этого. Она снилась ему. Не как жертва. Просто снилась — её лицо, её голос, её дыхание, когда его пальцы касались её щеки. Доктор Хайлиг закрыл блокнот и снял очки.       — Я полагаю, на этом тест завершён. Я подготовлю отчёт для ваших нанимателей к завтрашнему утру.       — И каков будет вердикт? — спросил Драко, и в его голосе, помимо воли, проскользнула тревога. Хайлиг помедлил.       — Я не могу раскрывать предварительные результаты. Но могу дать вам совет: возьмите отпуск, мистер Малфой. На пару недель. Поезжайте куда-нибудь, где нет авроров, нет заказов, нет... — он бросил взгляд на колдографию, — объектов вашего любопытства.       — Я не нуждаюсь в отпуске.       — Именно поэтому он вам и нужен. — Хайлиг встал и протянул руку. — Всего хорошего. Я надеюсь, наша следующая встреча пройдёт при более благоприятных обстоятельствах. Драко пожал руку — каждое движение давалось с трудом, словно тело стало чужим. Он забрал палочку и кинжал (шёлковый шарф конфисковали) и аппарировал в свою лондонскую квартиру. Там он сел в кресло у окна и долго смотрел на дождь. Он думал о психиатре, который велел ему взять отпуск. О Грине, который назвал его зацикленным. О Гермионе Грейнджер, читавшей «Историю магии» — ту самую книгу, которую она читала в школе, когда он впервые её заметил по-настоящему. Он закрыл глаза. Вспомнил её лицо в больничном туалете — бледное, с расширенными зрачками. Вспомнил, как её кожа отозвалась на его прикосновение. Вспомнил её голос: «Ты не тронешь Кристину». И свой ответ: «Я уже тронул». «Я коснулся её. Она не отшатнулась. Её кожа была тёплой — теплее, чем я ожидал. Я думал, она будет холодной, как все остальные. Как я. Но нет. Она горит. Она горит изнутри, и этот огонь — единственное, что может меня согреть. Или сжечь. Я пока не знаю. Но я хочу узнать. Я хочу, чтобы она пришла ко мне. Не с палочкой. Не с наручниками. С чем-то другим. С тем, что она прячет от всех. С тем, что она прячет от себя самой». Он открыл глаза и посмотрел на свои руки — бледные, аристократические, с длинными пальцами. Эти руки перерезали артерии десяткам людей. Эти руки коснулись её щеки. «Что ты делаешь, Малфой?» — спросил он себя. И не нашёл ответа. Где-то в Цюрихе доктор Хайлиг дописывал последнюю строчку отчёта: «Объект демонстрирует классические признаки психопатии, за исключением одного случая эмоциональной реакции на стимул, связанный с Гермионой Грейнджер. Реакция не соответствует профилю. Рекомендация: держать на контроле. Выдавать заказы с осторожностью, под наблюдением. Прогноз: неопределённый, необходим повторный прием» Он запечатал отчёт сургучом с изображением ворона и отправил его в Лондон.