Глава 12: Вторжение
7 мая 2026 г., 18:02
Гермиона Грейнджер вернулась в свой кабинет в половине десятого утра с чашкой остывшего кофе в одной руке и папкой с отчётами о последнем убийстве в другой.
Она толкнула дверь плечом, прошла к столу и уже собиралась сесть, когда заметила это.
Записка. Маленький клочок пергамента, лежащий на её стуле. Не на столе — на стуле. Там, где она должна была сидеть.
Она замерла. Чашка с кофе застыла на полпути к столу. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Её пальцы медленно, очень медленно потянулись к пергаменту, хотя она уже знала — знала до того, как прикоснулась к нему, — чей это почерк.
Каллиграфический. Безупречный. С острыми буквами, наклонёнными вправо, как лезвия.
«Я не дарил Беллатрисе кинжал. Я украл его. Из мести.
Твой психоанализ страдает от нехватки фактов.
P.S. Аллергия на перья попугаев — это не смешно. Это генетическое.
Д.»
Гермиона прочитала записку трижды.
Первый раз — чтобы убедиться, что это не галлюцинация.
Второй — чтобы осознать смысл.
Третий — чтобы подавить желание нервно рассмеяться.
Он был здесь. В её кабинете. Он сидел на её стуле, читал её записи, её личные заметки, её психоаналитический профиль — и он нашёл время, чтобы оставить саркастический комментарий. О её работе. О её выводах. И об аллергии. Мерлин, об аллергии.
Руки дрожали. Она сжала пергамент в кулаке, чувствуя, как жар приливает к щекам — не от гнева, а от чего-то другого. От осознания, что он был здесь. Что он сидел в её кресле. Что он читал её мысли — те, которые она не показывала никому, даже Гарри. Те, которые она записывала для себя, думая, что никто никогда их не увидит.
«Я собираю его. Как собирают редкую бабочку — не для того, чтобы убить, а для того, чтобы понять».
Он прочитал это. Прочитал — и не испугался. Не разозлился. Он оставил комментарий про психоанализ.
— Ты невозможен, — прошептала она в пустоту.
Потом сложила записку — аккуратно, вчетверо, — и сунула в ящик стола, под замок, к той самой папке с надписью «Чистокровка». Никому не сказала. Ни Гарри, ни Кингсли, ни Рону. Это было их дело — её и его. Их переписка. Их танец.
***
Еще час спустя в дверь постучали, и на пороге возник Гарри с неизменной чашкой кофе. Он выглядел так, словно не спал неделю — что, учитывая последние события, было недалеко от правды. — Ты опоздала на совещание, — сказал он вместо приветствия. — Я не опоздала. Я задержалась на предыдущем месте преступления. — Ты говорила это в прошлый раз. — Позапрошлый. В прошлый я говорила, что задержалась в архиве. Не путай. Гарри фыркнул и опустился в кресло для посетителей. Кресло скрипнуло с таким звуком, словно тоже не выспалось. Он потянулся до чайника с кофе, который стоял на тумбочке среди бумаг, налил в чашку и сделал глоток, после чего поморщился. — Сколько дней этому кофе? — Не дней, — ответила Гермиона, не поднимая глаз от бумаг. — Эпох. Я сварила его ещё до того, как ты решил, что Малфой может быть невиновен. Как-то утащила сразу чайник с министерской столовой, когда оставалась на ночь. — Я никогда не говорил, что он невиновен. Я говорил, что у нас нет прямых улик. — Это одно и то же, но звучит умнее. Гарри вздохнул и отставил чашку. — Знаешь, иногда я скучаю по тем временам, когда ты спорила со мной о домашних эльфах. Тогда ты хотя бы не была права. — Я была права и тогда. Ты просто не слушал. — Я слушал. Просто делал вид, что не слушаю, чтобы не признавать, что ты права. Гермиона подняла голову и позволила себе лёгкую улыбку. — Как Ти́нки, кстати? Он уже свёл с ума Кикимера? — О, Мерлин. — Гарри закатил глаза. — Вчера они устроили соревнование по чистке серебра. Серьёзно. Кикимер заявил, что он служит Блэкам дольше, чем Ти́нки — Малфоям, и поэтому знает лучший способ полировки. Ти́нки ответил, что у Малфоев серебро было стариннее, и поэтому их способ правильнее. В итоге они полночи тёрли мою коллекцию кубков, а утром я обнаружил, что они сидят на кухне и пьют чай. Вместе. Как старые друзья. — Это мило. — Это пугающе. — Гарри покачал головой. — У меня на кухне теперь два ворчливых старика с противоположными взглядами на полировку серебра и общим презрением к моим кулинарным способностям. — Ты всегда хотел большую семью. — Я хотел детей. Не пенсионеров-эльфов с посттравматическим синдромом. — Ты получил и тех, и других. — Гермиона пожала плечами. — Сам виноват. Надо было меньше спасать мир — сейчас бы жил спокойно. — Я спас мир один раз. Ты спасала его минимум трижды. — Я не спасала мир. Я просто очень громко спорила с теми, кто пытался его разрушить. — Это тоже считается. — Гарри взял кружку и сделал ещё глоток, на этот раз не поморщившись. — Ладно, давай к делу. Ты говорила, что хочешь что-то обсудить. Гермиона отложила перо и подалась вперёд. — Малфой-мэнор. Расскажи мне, что с ним произошло после войны. Гарри нахмурился. — А что с ним произошло? Его конфисковали, как и всё имущество Малфоев. Люциус в Азкабане. Нарцисса живёт во Франции. Драко... ну, ты знаешь. — Я знаю, что особняк конфисковали. Но что с ним стало потом? Кто им владеет сейчас? Почему он заброшен? — Ты хочешь туда поехать, — медленно произнёс Гарри. Это был не вопрос. — Я должна. Гарри долго молчал. Его пальцы рассеянно крутили чашку. Потом он вздохнул — тот самый вздох, который означал, что он сдаётся. — После суда над Люциусом особняк перешёл Министерству. Но на него никто не претендовал — слишком много тёмной магии, слишком много крови. Аукцион провалился. Магглы не хотели связываться с «проклятым домом», а магические семьи — с наследием Малфоев. В итоге его просто... оставили. Законсервировали. Никто не живёт, никто не следит. Только базовые охранные чары, чтобы туда не лазили дети. — Базовые охранные чары? Это всё? — Ну, ещё есть сторож. Старый маггл по имени Фрэнк, который живёт в сторожке у ворот и думает, что охраняет музей. Ему платит Министерство из фонда на содержание конфискованного имущества. — Министерство платит магглу за охрану Малфой-мэнора? — Да. По-моему, это самое безумное, что я слышал за последние годы, а я работаю в Аврорате. Гермиона откинулась в кресле и посмотрела в потолок. В голове у неё крутились мысли — быстрые, как шестерёнки арифмометра. Если особняк заброшен, но не уничтожен, значит, там всё ещё можно найти следы. Личные вещи. Записи. Может быть, даже дневники. То, что Драко оставил, когда ушёл. То, что не забрали новые владельцы. То, что не уничтожило время. — Мне нужно туда попасть, — сказала она. — Я знал, что ты это скажешь. — Гарри вытащил из кармана сложенный пергамент и протянул ей. — Держи. Ордер на обыск. Я выписал его сегодня утром. Гермиона уставилась на него. — Ты... что? — Ты думала, я не замечу, что ты уже пару дней спишь вполглаза и бормочешь «Малфой-мэнор» во сне? Я знаю тебя двадцать лет. Я научился предугадывать твои ходы. — Он встал и направился к двери. — Только, пожалуйста, будь осторожна. И возьми с собой кого-нибудь. — Я всегда осторожна. — Нет. — Он обернулся у порога, и его зелёные глаза посмотрели на неё с той самой тревогой, которую она помнила с детства. — Ты всегда говоришь, что осторожна. А потом я нахожу тебя в запретном лесу с гиппогрифом или в Министерстве с медальоном Волдеморта. Так что просто... будь осторожнее, чем обычно. Ладно? — Ладно, — сказала она. И почти не соврала. Гарри вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, и Гермиона снова осталась одна — с ордером на обыск в одной руке и воспоминанием о записке на стуле в другой. Она медленно открыла ящик стола, достала сложенный пергамент и перечитала последнюю строчку. «P.S. Аллергия на перья попугаев — это не смешно. Это генетическое». — Ты шутишь, — прошептала она. — Ты проник в мой кабинет, прочитал мои личные записи и оставил мне шутку про аллергию. Она покачала головой — и всё-таки улыбнулась. Потом она взяла ордер — и начала готовиться к визиту в Малфой-мэнор. Ей нужно было копнуть глубже. И она знала, где искать.***
Квартира встретила его тишиной — той особенной, плотной тишиной, которая бывает только в пустых домах, где живут несчастливые люди. Драко стоял в прихожей, не зажигая света, и давал глазам привыкнуть к темноте. Здесь пахло кофе, старыми книгами и чем-то ещё — слабым, почти выветрившимся ароматом духов, которые Гермиона, видимо, не надевала уже много месяцев. Он вдохнул этот запах, как сомелье вдыхает букет редкого вина, и медленно, почти благоговейно, двинулся вглубь квартиры. Он не использовал магию, чтобы войти. Не потому, что не мог — мог, и ещё как, — а потому, что магия оставляла следы, а следы оставлять не следовало. Вместо этого он применил старый добрый маггловский способ: набор отмычек, купленный в хозяйственном магазине на Чаринг-Кросс-роуд, и двадцать минут терпеливой работы. Замок поддался с тихим, почти благодарным щелчком — словно сама квартира признала его и пригласила внутрь. В прихожей на вешалке висели два плаща. Один — строгий, тёмно-синий, с эмблемой Аврората на подкладке. Её. Второй — старый, маггловский, с потёртыми локтями и пятном от соуса на рукаве. Уизли. Драко провёл пальцем по ткани её плаща и задержал дыхание. Потом снял плащ, поднёс к лицу и вдохнул. Жасмин. Совсем слабый, почти призрачный, но ещё живой. Он аккуратно повесил плащ обратно и двинулся дальше. Кухня была царством Уизли — это бросалось в глаза сразу. Крошки от тостов на столешнице. Забытая чашка с недопитым чаем. Стопка маггловских газет, которые явно читала она, а не он. Драко поморщился, заметив пятно от соуса на рукаве плаща, и подумал: «Как такая женщина, как Гермиона Грейнджер, оказалась замужем за человеком, который не может донести еду до рта, не испачкавшись?» Впрочем, ответ он уже знал. Она вышла за него, потому что он был тёплым. Потому что он был нормальным. Потому что после войны ей нужно было что-то, что не напоминало бы о темноте. И она ошиблась. Тьма всё равно пришла — просто не с той стороны, с которой она ждала. Он открыл шкафчик над раковиной и обнаружил аккуратный ряд жестяных банок — кофе, сахар, мука и одна, стоящая особняком, с выцветшей этикеткой «Twinings English Breakfast». Снял крышку. Внутри был чай — крупнолистовой, она прятала его, как скупой рыцарь прячет золото. Драко сунул банку в карман. Позже он вернёт её — пришлёт с совой или оставит на пороге. Или не вернёт. Это будет его трофей. Гостиная рассказывала другую историю. Здесь царила она. Книжные полки от пола до потолка, забитые томами по магическому праву, тёмным искусствам, маггловской философии. И — он присмотрелся — несколько потрёпанных детективов: Агата Кристи, Раймонд Чандлер. Он вытащил один наугад — «Долгое прощание» — и пролистал. На полях — пометки её почерком: «Мотив слабый», «Алиби не выдерживает критики», «Убийца должен быть левшой». Даже отдыхая, она анализировала. Даже расслабляясь, искала истину. « Ты выиграла войну, ты героиня, у тебя Орден Мерлина, — подумал он, закрывая книгу, — но внутри ты всё та же одиннадцатилетняя девочка с торчащими зубами, которая боялась, что Шляпа отправит её домой. Ты заполняешь пустоту книгами. Ты спишь с идиотом, которого не любишь, чтобы почувствовать хоть что-то. Потому что редкие оргазмы с мужем — единственное доказательство того, что ты жива. Но скоро всё изменится. Скоро ты узнаешь, что значит чувствовать по-настоящему». На журнальном столике лежала раскрытая книга по судебной некромантии. Закладка на главе «Посмертные свидетельства: как допросить мёртвого, не нарушая Статута». Он хмыкнул. Она искала способы поймать его даже там, куда обычные авроры боялись заглядывать. Он сел на диван, заметил кружку с водой на краю столика, взял её в руки и отпил, прикрывая глаза. «Я сижу на твоём диване, Грейнджер, и пью воду из твоей гриффиндорской кружки. Той самой, с трещиной. Забавно.». Потом он подошёл к камину и взял в руки колдографию в рамке. Гермиона и Уизли в день свадьбы. Она — счастливая, сияющая, какой он её никогда не видел. Уизли — красный от гордости и слишком тугого воротника. Драко долго смотрел на снимок, потом перевернул его. На обороте было написано её рукой: «Рон и я. 2003 год». И всё. Никаких «люблю», «навсегда», «самый счастливый день». Просто констатация факта. Словно она уже тогда знала, что этот брак — не навсегда. Ванная. Пахло её шампунем — что-то простое, аптечное. Зубные щётки в стаканчике стояли рядом, но её была изношенной, со сплющенной щетиной, а его — новой, словно он купил её только вчера. На стене висел портрет. Не магический — простой, маггловский. Альбус Дамблдор. Драко замер. Кто повесил его сюда — она или Уизли? Он представил, как она сидит на унитазе, смотрит в глаза старому директору и ждёт совета. Дамблдор, который никогда не давал прямых ответов. «Ты держишь его портрет в сортире, Грейнджер, — подумал он. — Это так по-гриффиндорски: одновременно боготворить и унижать. Или, может быть, ты просто хочешь, чтобы хоть кто-то смотрел на тебя, пока ты справляешь нужду. Еще меня ты называешь ненормальным». Он открыл зеркальный шкафчик. Пузырёк с антидепрессантами — маггловскими. Имя пациента: Гермиона Грейнджер. Он повертел флакон в руках, потом аккуратно поставил на место. Кабинет. Самая маленькая комната, но самая важная. Письменный стол, заваленный пергаментами. Карта Европы на стене с красными булавками — его маршруты. Его убийства. Его подпись. Она изучала его, как учёный изучает редкий вид. С методичностью, граничащей с одержимостью. Он пробежал глазами по заметкам: «Почему Коррето?», «Мотив — месть?», «Следующая цель — кто?» — и, в самом низу, обведённое несколько раз: «Почему я?». Он сел в её кресло. Кресло пахло ею. Он закрыл глаза и попытался представить, как она сидит здесь по ночам, разглядывая его фотографии, пытаясь залезть ему в голову. Если бы она только знала, что он делает то же самое — прямо сейчас. Он открыл ящик стола. Ежедневник. Запись на утро: «Обсудить новую теорию». Ниже — время. Встреча с Поттером. И всё. Никаких планов на вечер. Никаких ужинов с друзьями. Пустота. Брак был мёртв. Он понял это окончательно. Не развалился с треском — тихо угас, как свеча. Два человека, связанные привычкой, но не любовью. Она — слишком умная, слишком сложная, слишком одержимая. Он — слишком простой, слишком довольный тем, что есть. Муж Гермионы Грейнджер скоро будет пересчитывать коробки с навозными бомбами, пока его жена сидит одна и читает о том, как допрашивать мёртвых. Чем больше у неё времени думать о нём — о Драко, — тем лучше. И у него уже был план. Спальня была рядом. Маленькая, с низким потолком. Кровать двуспальная, но две подушки лежали так далеко друг от друга, словно между ними пролегла невидимая граница. На тумбочке с её стороны — стопка книг, флакон с зельем Сна-без-сновидений (наполовину пустой), старая кружка с надписью «Самая умная ведьма своего курса». На тумбочке с его стороны — пусто. Только слой пыли. Он заглянул внутрь её тумбочки и нашел старую маггловскую фотографию. Гермиона, одиннадцать лет, с торчащими зубами и книгой в руках. Он смотрит на неё и впервые видит не «грязнокровку», не «заучку», не «героиню войны». Он видит ребёнка. Одинокого, странного, слишком умного для этого мира. Такого же, каким был он сам. «Ты была одинока задолго до меня, Грейнджер. Задолго до Хогвартса. Как и я. Мы оба были чужими в своих мирах. Может быть, мы всегда должны были встретиться. Не как враги. Как... что-то другое». Он отмахнулся от этих мыслей, словно хотел их отбросить в сторону и положил фотографию обратно. Драко развернулся на пятках и открыл шкаф с одеждой. С её стороны — аккуратные ряды мантий, блузок, юбок. В глубине мелькнуло красное. Он заинтересовался, рассмотрел поближе. Красное платье. Необрезанная бирка. Такая красота должна когда-нибудь увидеть мир. Он об этом позаботится. Нижнее бельё в ящике — простое, практичное. Белое, чёрное, бежевое. Он провёл пальцем по ткани и закрыл глаза. Когда-то она носила это на себе. Когда-то эта ткань касалась её кожи. Он сунул одну пару в карман и закрыл ящик. Со стороны Уизли — несколько старых рубашек, джемпер с логотипом «Пушек Педдл» и пижама. Его в этой комнате было подозрительно мало. Драко уже собирался уходить, когда что-то заставило его опуститься на колени и заглянуть под кровать. Там была коробка. Обычная картонная коробка, которую не зачаровывали и не прятали. Она просто стояла там, придвинутая к изголовью, и была приоткрыта — видимо, Гермиона заглядывала в неё недавно. Он вытащил коробку и открыл. Внутри лежали улики. Не те, что она собирала для Министерства. Не те, что хранились в опечатанных пакетах с пометкой «Вещдок». Эти были другими. Личными. Сверху лежала старая колдография — выцветшая, с загнутыми углами. Прага, 2002 год. Иржи Новак в ванной. Разрез на бедре. Его первое убийство. Он посмотрел на снимок почти с нежностью — как смотрят на детский рисунок. Неумелый, но уже узнаваемый. Под колдографией — копия протокола из Будапешта. Учебник анатомии, страница 142. Он помнил, как выбирал этот учебник. Помнил, как положил его на грудь жертвы, открыв на нужной странице. Тогда ему казалось, что это послание кому-то — кому, он ещё не знал. Теперь он знал. Дальше — пергамент из Берлина. Копия записки: «Помнишь?» Он улыбнулся. Она собрала всё. Каждое его послание. Каждую его подпись. Под документами лежали предметы. Старая жестяная банка из-под чая — не та, что он только что забрал, а другая, с надписью «Twinings Darjeeling». Рядом — носовой платок, сложенный вчетверо. Он нахмурился: откуда у неё это? И вдруг понял — Ти́нки. Старый эльф хранил его вещи, наверняка у него был даже клад с разным барахлом. Ещё глубже лежала серебряная запонка в форме змеи. Его запонка. Он потерял её много лет назад, в школе — кажется, на пятом курсе, во время драки с Поттером. Как она нашла её? Как она сохранила? Неужели снова Тинки? И в самом низу — сложенный пергамент. Он развернул его и узнал свой почерк. Это было его письмо. То самое, которое он оставил в её кабинете: «Я не дарил Беллатрисе кинжал...» Она сохранила его. Не сдала в качестве улики. Спрятала под кровать, в коробке с другими его вещами. Драко сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на содержимое коробки. В груди что-то сжалось — не от страха, не от гнева. От понимания. Она собирала его. Не как следователь. Не как охотник. Как... он не мог подобрать слово. Как человек, который собирает осколки разбитого зеркала — не для того, чтобы случайно не пораниться, а для того, чтобы однажды, возможно, склеить их обратно. — Ты хранишь мои вещи под своей кроватью, Грейнджер, — прошептал он. — У тебя под кроватью коробка с моими запонками, моими письмами и моими первыми убийствами. Он аккуратно сложил всё обратно в коробку. Закрыл её. Задвинул под кровать — туда, где она стояла. И впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на страх. Не за себя (хотя он тоже его чувствовал) — за неё. Потому что если кто-то узнает об этой коробке, её карьере конец. Если Поттер узнает. Если Уизли узнает. Если Министерство узнает, что ведущий аналитик по делу «Чистокровки» хранит под кроватью личные вещи подозреваемого, — её отстранят. Или хуже. Но она всё равно хранила. Рисковала. Ради него. А если ее схватят, то все закончится и он потеряет своего наблюдателя, которого так долго ждал. Драко встал, отряхнул брюки и последний раз обвёл взглядом спальню. На пороге он обернулся, посмотрел на кровать, под которой лежала коробка, и тихо сказал: — Я не стою этого, Грейнджер. И вышел. На кухне он остановился у стойки, достал из кармана маленький пергамент и написал несколько слов — тем самым каллиграфическим почерком, который она так тщательно изучала. «Ты хранишь мои старые запонки. Это мило. И глупо. И опасно. Я не стою твоей карьеры. Но я рад, что ты их хранишь. Д.» Он положил записку на подушку с её стороны кровати. И ушёл — бесшумно, как тень, которую луна забыла привязать к хозяину. Где-то в Министерстве Гермиона Грейнджер сидела над очередными документами, не зная, что этим вечером она обнаружит под своей подушкой ещё одно послание. И что когда она прочитает его, она не разозлится. Она спрячет пергамент в карман, закроет глаза и вспомнит технику по дыханию, чтобы успокоиться. Из дневника Гермионы Грейнджер, «Сегодня он был здесь. В моей квартире. Он трогал мои вещи, пил из моей кружки, читал мои книги. Он оставил свой запах на моём диване. Я должна быть в ужасе. Я должна немедленно вызвать авроров, сменить замки, запросить охрану. Но я сижу здесь, в этом самом кресле, где, возможно, сидел он, и думаю только об одном: каково это — быть им? Каково это — не бояться ничего? Каково это — держать в руках чужую жизнь и знать, что ты — единственный, кто решает, оборвётся она или нет? Я не должна думать об этом. Но я думаю. И это пугает меня больше, чем его визит».***
Рон вернулся из «Вредилок» поздно. В квартире было тихо, но в спальне горел свет. Он заглянул в дверь и увидел Гермиону: она сидела на кровати, сжимая в кулаке какой-то пергамент, и смотрела в стену с выражением, которое он не мог расшифровать. — Миона? Ты в порядке? Она вздрогнула — слишком резко, как человек, которого застали за чем-то запретным, — и сунула пергамент в карман халата. — Да. Да, всё отлично. Просто... записка от Гарри. По работе. — В половине двенадцатого ночи? — Срочное дело. Она встала, поцеловала его в щёку — быстро, почти формально, — и вышла из спальни. Рон остался стоять в дверях. Он чувствовал, что она соврала. Он предполагал, что это не от Гарри. И он подозревал, что пергамент, который она прятала, был исписан почерком, который он уже видел. Он машинально разделся и лёг на свою половину кровати, стараясь не смотреть на дверь. Гермиона вернулась спустя десять минут и легла на свою сторону кровати. Она уже была в старой футболке, волосы распущены, глаза закрыты. Но он знал, что она не спит. Знал по дыханию — слишком частому, слишком поверхностному. — Рон, — позвала она тихо. Он не ответил. Не потому что не хотел. А потому что боялся: если откроет рот, из него вырвется всё — про записку, про кабинет, про подозрения. И если это вырвется, обратно уже не засунешь. — Рон, — повторила она и повернулась к нему. Её рука легла ему на грудь. Тёплая. Мягкая. Он вздрогнул — не от холода, а от неожиданности. От того, как давно она так к нему не прикасалась. Не по-дружески, не машинально — а вот так. С намерением. Гермиона приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. В полумраке спальни её лицо казалось бледным, почти нездешним. В нём было что-то, что он не мог распознать. Отчаяние? Вина? Желание — не его, а забвения, которое он мог ей дать? — Поцелуй меня, — прошептала она. И он поцеловал. Потому что не мог иначе. Потому что любил её, несмотря ни на что. Потому что её голос, её прикосновение, её дыхание были сильнее любой записки. Их губы встретились — сначала осторожно, словно пробуя друг друга заново. Но уже через секунду Гермиона углубила поцелуй с голодом, которого Рон не чувствовал от неё уже много месяцев. Её пальцы зарылись в его волосы, притягивая ближе. Её тело прижалось к нему, и он ощутил её тепло через тонкую ткань футболки. — Гермиона... — выдохнул он, отрываясь. — Не говори, — перебила она. — Просто... не сейчас. Не говори ничего. Она стянула футболку через голову и снова прильнула к нему, и все слова, которые он собирался сказать, застряли в горле. Их движения были быстрыми, почти судорожными — не любовь, а бегство. Она целовала его так, словно пыталась заглушить что-то внутри себя. Он отвечал так, словно пытался вернуть то, что уже потерял. Её пальцы скользили по его плечам, спине, зарывались в простыни. Их тела знали друг друга слишком хорошо, чтобы притворяться, — и всё же они притворялись, что всё в порядке. Что это просто секс. Что за этим ничего не стоит. Где-то в глубине сознания Рона билась мысль: «Она сейчас не со мной». Но он отогнал её. Затолкал в самый дальний угол и сосредоточился на ней — на её дыхании, которое становилось всё более частым, на её пальцах, впивающихся в его плечи, на её губах, шепчущих что-то бессвязное. И когда всё закончилось, когда они замерли, тяжело дыша, в смятых простынях, между ними повисла тишина. Не уютная — та, что бывает после близости, когда слова уже не нужны. Эта тишина была другой. Пустой. Гермиона откатилась на свою половину кровати. Поправила подушку. Натянула одеяло до подбородка. Он смотрел в потолок, она — в стену. Две подушки, разделённые невидимой границей. — Я люблю тебя, — сказал Рон в темноту. Гермиона уже спала. Рон закрыл глаза и прикусил губу. Он думал о том, что несколько минут назад она впервые за долгое время была близка с ним — не физически, физически они спали вместе регулярно, — а как-то иначе. Яростно. Отчаянно. Это было ради неё. Чтобы забыться. Чтобы отвлечься. Чтобы на несколько минут перестать думать о чертовой работе. Он снова лёг на спину и уставился в потолок. Где-то в груди медленно, но верно разрасталась пустота. Он знал: завтра она проснётся и снова уйдёт в свою работу, в свои карты, в свои мысли. А он останется здесь — с остывшим ужином и подозрениями. Он повернулся на бок, спиной к ней, и закрыл глаза. В ту ночь он не спал. Лежал на своей половине кровати и слушал её дыхание. Когда она заснула, он осторожно вытащил пергамент из её халата. Прочитал. И почувствовал, как что-то внутри него напряглось еще больше. «Я не стою твоей карьеры. Но я рад, что ты их хранишь. Д.» Он положил записку обратно.
