Инверсия: тьма узнает тьму

Паб «Дырявый котёл» в три часа ночи был именно тем местом, куда идут люди, которым больше некуда идти. Старые половицы скрипели, как больные зубы, а в воздухе висел запах пролитого пива и чьей-то несбывшейся мечты. Том, трактирщик, дремал за стойкой, уронив голову на скрещенные руки, и даже не пошевелился, когда Гарри и Гермиона вошли. Гарри заказал два огневиски — двойных, без льда, без церемоний. Гермиона молча взяла свой стакан и осушила его одним долгим глотком, от которого у неё перехватило дыхание, а глаза заслезились. Гарри смотрел на неё с уважением.       — Если бы ты так же быстро читала книги, — заметил он, — Грета Тернер из архива умерла бы от зависти.       — Заткнись, Поттер.       — Уже заткнулся. Просто молча восхищаюсь. Он заказал ещё по одному. Том открыл мутный глаз, налил, снова закрыл. Тишина в пабе была такой густой, что её можно было резать ножом — но не тем ритуальным кинжалом, которым Драко Малфой резал своих жертв. Нет, для этого годился обычный кухонный. Гарри отхлебнул и посмотрел в стакан так, словно надеялся найти там ответы на все вопросы.       — Знаешь, что самое паршивое? — спросил он.       — Что Малфой, скорее всего, за это время убил еще херову тучу людей, а мы сидим и пьём вместо того, чтобы брать его?       — Нет. — Гарри покачал головой. — Самое паршивое, что, когда ты начала называть его имя, я не так уж и сильно удивился. Как будто я всегда этого ждал, еще со времен Хогвартса, но после прошлой ошибки в отношение его мне требовалось время, чтобы принять твой вывод. И все так логично, как будто всё, через что он прошёл во войны, было просто антрактом перед главным актом.       — Ты не веришь, что люди могут измениться?       — Я верю, что они пытаются. Но когда я вижу такие дела… — он постучал пальцем по папке, которую Гермиона положила на стул рядом с собой, — я думаю: может, не все способны на это. Может, кому-то просто суждено скатиться обратно. Ведь у меня тоже было не самое приятное детство и я также прошел через войну, но не стал тем, кто убивает ради удовольствия. Гермиона не ответила. Она взяла второй стакан и на этот раз пила медленнее, смакуя жжение, которое спускалось в горло и оседало где-то внутри приятным теплом. Ей нужно было это тепло. В нём было что-то человеческое. После третьего стакана Гарри начал говорить. Не как аврор — как человек.       — Джинни вчера плакала, — сказал он тихо. Гермиона повернулась к нему. Свет магических свечей падал на его лицо, и она вдруг увидела не героя, спасшего магический мир, а просто уставшего мужчину с ранней сединой на висках и мешками под глазами.       — Что случилось?       — Я случился. — Он горько усмехнулся. — Вернее, меня не случилось. Я опять пропустил день рождения Альбуса. Опять задержался на работе. Опять сказал «прости, завтра обязательно», хотя мы оба знали, что завтра будет то же самое. И она... она просто села на кухне и заплакала. Тихо, без упрёков. Что ещё хуже, Грейнджер. Если бы она орала, я бы защищался. А когда она плачет... я просто стою и чувствую себя полным дерьмом.       — Потому что ты — полное дерьмо? — предположила Гермиона.       — Именно! Спасибо за поддержку!       — Всегда пожалуйста. — Она подняла стакан, салютуя. — Я здесь не для того, чтобы гладить тебя по голове. Я здесь, потому что мне тоже нужно надраться.       — Тогда давай надираться вместе, как в старые добрые времена. Только без Рона, потому что он начинает петь гимн Хогвартса после четвёртой кружки, а у меня нет на это сил. Гермиона фыркнула. Она вспомнила, как Рон действительно пел гимн — на мотив «Марша Кобблеров», — и ей стало грустно. Не потому, что она скучала по нему так, как скучают по потерянной любви, а потому, что скучала по тому времени, когда всё было проще. Когда враги были очевидны.       — Я тоже чувствую вину, — сказала она, глядя в стакан. — Только перед всеми сразу.       — Это по-гриффиндорски. Брать на себя больше, чем нужно.       — Я серьёзно.       — Я тоже, — Гарри посмотрел на неё поверх стакана. — Расскажи. Она долго молчала. Вертела стакан в пальцах, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет маслянистые разводы на стекле. Ей нужно было кому-то рассказать. Не всё — только ту часть, которую можно облечь в слова и не потерять рассудок.       — Когда мы получили это дело, — начала она наконец, — когда я увидела описание... «Мужчина, светлые волосы, серебристые глаза, улыбается»... со мной что-то случилось. Или возможно это случилось когда ко мне в руки попало его первое убийство, а не знаю.       — Что?       — Я не знаю, как описать. Как будто внутри щёлкнул выключатель. Или кто-то повернул ключ в замке, который я даже не знала, что существует. Всё, что я читала в деле — про то, как он стоял и смотрел, как жертва истекает кровью, как он улыбался... — Она покачала головой. — Это было ужасно. По-настоящему ужасно. Но знаешь, что самое страшное?       — Что?       — Что я не могла перестать думать об этом. Я думала об этом весь день. Я думала об этом, когда ложилась спать. Я просыпалась среди ночи и снова думала. — Она отставила стакан и обхватила себя за плечи. — Мне казалось, что я схожу с ума. Как будто моя фантазия вдруг стала реальностью. Гарри поставил стакан и прищурился. Его аврорский взгляд — тот самый, который замечал детали,ускользающие от других, — стал острым, как бритва.       — Какая фантазия? — спросил он осторожно. Гермиона долго не отвечала. Потом вдруг усмехнулась — той самой усмешкой, в которой не было веселья.       — Не в том смысле, в каком ты подумал, Поттер. Убери этот взгляд. Ты выглядишь так, будто я сейчас скажу, что влюблена в Малфоя.       — А ты не влюблена? — спросил Гарри, и его серьёзность сменилась робкой, неуверенной улыбкой. — Потому что я слышал, как ты произносишь его имя. Ты делаешь это так, словно пробуешь его на вкус.       — Я произношу его имя, потому что оно фигурирует в деле!       — Ладно-ладно, не кипятись.       — Я не кипячусь! — Она отхлебнула ещё виски, на этот раз слишком много, и закашлялась. — Я просто... Я не знаю. Это не влюблённость. Это что-то другое. Что-то более тёмное.       — Тёмное? — Гарри приподнял бровь. — Ты меня пугаешь.       — Ты сам спросил.       — Ну, продолжай. Я весь во внимании. И я уже выпил достаточно, чтобы не осудить тебя, даже если ты скажешь, что мечтаешь о том, чтобы перерезать ему бедренную артерию в ответ. В этом деле я даже поддержу тебя.       — Я не мечтаю об этом. Но я мечтаю... понять его. Почему он решился на убийства, почему не смог удержать эту тьму, какой идет механизм. Она сказала это тихо, и слова упали между ними, как камень в воду. Круги расходились, затихали, но дно уже было потревожено. Гарри долго смотрел на неё, прежде чем ответить.       — Понять его, — повторил он. — Ты хочешь понять, почему он убивает.       — Да.       — Ты хочешь залезть ему в голову.       — Да.       — Ты понимаешь, что это звучит ровно так же, как описание первой стадии одержимости, которое нам давали на курсе профайлинга на магловских курсах?       — Понимаю, — Гермиона откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Алкоголь приятно шумел в голове, развязывая язык. — Я составила график его передвижений. За последний год. Не только по отчётам Аврората — я запросила данные от всех европейских министерств. Я знаю, какие рестораны он посещает, какие книги он покупает в «Флориш и Блоттс» — это, кстати, в основном маггловские детективы и мемуары бывших Пожирателей, что добавляет +10 к его психологическому профилю «придурок». Я знаю, что он пьёт кофе без сахара, но с двумя каплями сливок, и что у него аллергия на перья попугаев. Я знаю...       — Стоп, стоп, стоп. — Гарри выставил ладонь вперёд. — Аллергия на перья попугаев - это понятно. Откуда ты про кофе?       — Его старый эльф очень говорливый и как почувствовал безопасность, то периодически делился другими деталями, — спокойно ответила Гермиона. — Кажется, единственное, чем можно подкупить домового эльфа, который больше не служит семье, — теплом и вниманием. Гарри открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом он медленно поднял стакан.       — Гермиона Джин Грейнджер, — произнёс он торжественно, — я работаю с тобой много лет. Я думал, что знаю, на что ты способна. Но ты умудрилась превзойти все мои ожидания. Ты допросила домового эльфа о том, какой кофе он пьет? Ради дела?       — Ради дела, — подтвердила она, но её тон был не совсем убедительным. — И поэтому ты знаешь, что Малфой пьёт кофе с двумя каплями сливок? И без сахара, что очень важно. Информация может пригодиться, если нам придётся его отравить.       — Если мы решим его отравить, я напомню тебе о презумпции невиновности.       — Я её и не нарушаю. Я просто собираю информацию. А то, что я делаю с ней в свободное время... — она отпила ещё глоток, — это моё личное дело. Гарри покачал головой, но улыбался.       — Ты невыносима, — сказал он. — Но я рад, что ты на моей стороне. Хотя, честно говоря, теперь я не знаю, чья сторона страшнее — Малфоя или твоя.       — Вот видишь, — Гермиона слабо улыбнулась в ответ. — Я тебя пугаю.       — Ещё как. Они помолчали. Где-то за окном шёл дождь, стуча по стеклу с ритмичностью метронома. Паб был пуст, если не считать их двоих и Тома, который теперь храпел, уронив голову на барную стойку. Иногда — чаще, чем ей хотелось бы, — Гермиона возвращалась мыслями в тот день, когда Драко смотрел на её пытки. Мраморный пол особняка Малфоев. Холод, который шёл не от камня, а от людей, стоявших вокруг. Беллатриса, склонившаяся над ней с кинжалом. И Драко — бледный, испуганный, стоящий в углу и смотрящий на неё с выражением, которое она тогда не могла расшифровать. Теперь она знала, что это было. Не страх за неё. Не ненависть. Это был страх человека, который увидел в ком-то другом то, что боялся увидеть в себе. Драко смотрел на неё и видел отражение. Такую же жертву. Такого же пленника обстоятельств. Такого же человека, которого судьба поставила по неправильную сторону. И, возможно — она подумала об этом впервые, смотря на виски, — именно это их связало. Не школьная вражда. Не послевоенная охота. А тот момент, когда они оба были беспомощны и оба знали это. И нужно было лишь немного подождать, чтобы они пришли к той точке, где стояли сейчас.       — Эта фантазия, — сказал Гарри вдруг, — о которой ты говорила. Ты сказала, она стала реальностью. Что ты имела в виду? Гермиона провела пальцем по краю стакана, собирая остатки влаги.       — Я имела в виду, что однажды... После войны я заперлась в кабинете и изучала все что только можно об убийцах, психопатах и почему люди убивают. И мне тогда начали попадаться дела, чертовски похожие друг на друга и я поняла, что это один и тот же человек. Я думала что будь шанс, то я поймаю его. После такое дело попало к нам в руки и это оказался Драко, чертов, Малфой. Я так долго наблюдала за ним издалека, не зная его лица, что теперь не могу перестать думать о нем.       — Ты почувствовала, что твоя фантазия сбылась.       — Да. И это было странное чувство. Не радость. Не ужас. Что-то среднее. Как будто... — она подыскивала слово, — как будто я наконец-то нашла оставшиеся пазлы в общей картине. Нашла того, кто прятался всё это время. Гарри допил виски и аккуратно поставил стакан на стол.       — Знаешь, что я думаю? — спросил он.       — Что?       — Что ты слишком много работаешь. Что ты не спишь. Что ты читаешь отчёты вместо того, чтобы наслаждаться этой жизнью. Ты идешь на риск, Гермиона, и вполне возможно, что в голове Драко снова сработает выключатель и он убьет тебя, вместо того, чтобы оставить послание на очередном трупе. Трупом будешь ты. Гермиона молчала. Она никогда и никому не признается, что на самом-то деле охота на Драко Малфоя была самой удобной формой самоубийства. Если он все-таки убьёт её, это не будет слабостью. Это будет героической смертью при исполнении. Никто не скажет: «Она сдалась». Все скажут: «Она погибла, пытаясь остановить чудовище». Но в глубине души она знала: это не героизм. Это искупление. Потому что тьмы в ней было слишком много.       — Думаю, что тебе нужно отвлечься. Может, сходить на свидание? Если даже не со своим мужем, то хотя бы с кем-нибудь, кто не является подозреваемым в серийных убийствах, — Гарри улыбнулся и пригубил бокал.       — О, отличная идея! — Гермиона всплеснула руками. — Может, мне зарегистрироваться на сайте знакомств? «Успешная ведьма, ищет мужчину, который не пытался убить Поттера и не имеет судимости за применение Непростительных». Как думаешь, много откликов будет? И что будет с моей репутацией, когда узнают, что замужняя Гермиона Грейнджер ищет любовника?       — С такой анкетой — я бы. откликнулся.       — Ты женат.       — Я гипотетически.       — Гипотетически ты всё ещё женат.       — Ну, тогда, может, наладишь отношения с Роном?.. — Гарри осёкся под её взглядом и поднял руки. — Ладно, молчу. Просто мысль.       — Мысль логичная, но я его недостойна и это ему нужно сейчас сидеть на сайтах знакомств, чтобы встретить кого-то получше. — Гермиона взяла свой стакан и залпом допила остатки. — Но я ценю твою заботу, Поттер. Даже если она принимает форму попыток через провокацию с сайтами знакомств задуматься о моем неудачном браке.       — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, — тихо сказал Гарри.       — Я знаю.       — И я хочу, чтобы Джинни была счастлива. И чтобы Альбус, Джеймс и Лили знали, кто их отец, а не только видели его на колдографиях и редких праздниках.       — Ты можешь это исправить.       — Могу? — Гарри горько усмехнулся. — Я несколько дней назад пообещал Джеймсу, что научу его заклинанию Патронуса. Угадай, где я был в это время? На месте преступления, где Малфой перерезал артерию свидетелю. Я не учил сына магии, я собирал улики против человека, с которым когда-то сидел за соседними партами на уроках зельеварения. И я не знаю, что может быть более безумно. Гермиона протянула руку через стол и сжала его ладонь.       — Ты справишься, — сказала она. — Ты всегда справляешься. — Как и ты, — ответил он. — Только ты справляешься немного более пугающе.       — Это комплимент?       — В нашем случае — да. Они заказали ещё по одной, и на этот раз выпили молча, глядя, как за окном занимается серый, унылый рассвет. Где-то Драко Малфой просыпался в своей квартире и, возможно, готовился к очередному преступлению. А здесь, в старом пабе, двое людей, прошедших через ад и выживших, просто сидели рядом и пытались вспомнить, каково это — быть нормальными.       — Гермиона? — сказал Гарри, когда Том начал просыпаться и греметь чашками.       — Да?       — Пообещай мне, что если ты пойдешь вживую следить за Малфоем в нерабочее время... ты скажешь мне? Или если он неожиданно попросит снова о встрече? Просто чтобы кто-то знал, где ты. На случай, если...       — На случай, если я окажусь не права, и он действительно меня убьет?       — На случай, если он попытается сделать с тобой то же, что с Кристиной Амбрамчук. Гермиона кивнула. Но внутри неё что-то тихо, очень тихо, прошептало: «Он не сделает со мной того же. Он сделает что-то другое. Что-то, что гораздо хуже». Этого она Гарри не сказала. Вместо этого она улыбнулась, накинула плащ и взяла друга под руку, чтобы вместе шагнуть в холодный утренний свет, где их уже ждала работа, но сначала нужно довести Поттера до дома (он уже еле стоял на ногах) и несколько часов сна.

***

Гарри уснул на диване — пятая порция огневиски сработала безотказно. Он лежал, свернувшись калачиком, и очки съехали набок, придавая ему трогательно-беззащитный вид. Джинни укрыла его пледом, который нашла на спинке кресла — старый, в клетку, с выцветшим гербом «Холихедских Гарпий», — и задержала ладонь на его плече на секунду дольше, чем требовала забота. Потом выпрямилась, взяла стакан себе, наполнила еще одной порцией стакан подруги и села напротив Гермионы.       — Ну, — сказала она, делая глоток, — теперь ты расскажешь мне то, что не рассказала ему. Гермиона сидела в кресле, поджав под себя ногу. Огневиски в её собственном стакане казался неисчерпаемым. Она смотрела на спящего Гарри и думала о том, что он — её лучший друг, человек, с которым они прошли через войну, — даже не подозревает, что именно она скрывает. Не факты расследования. Не улики. Себя.       — Я всё рассказала Гарри.       — Гарри ты рассказала то, что он хотел услышать. — Джинни отставила стакан и посмотрела Гермионе прямо в глаза. Взгляд был спокойным, но цепким — так смотрят женщины, которые научились видеть правду за словами. — Он мужчина. Он верит, что проблемы можно решить: найти, обезвредить, подписать протокол. А я знаю — некоторые проблемы нельзя решить. С ними можно только жить. Или умереть. Гермиона молчала. За окном моросил дождь, и капли стучали по стеклу с монотонностью метронома. Где-то наверху, в детских, спали Джеймс, Альбус, которые приехали с Хогвартса на выходные и Лили. Ти́нки наверняка сидел на кухне со своим шарфом набок и пил чай с Кикимером. Дом жил своей ночной жизнью — уютной, безопасной, нормальной. И Гермиона чувствовала себя занозой в этой нормальности. Чужеродным элементом. Тьмой, которая пробралась в тёплый дом и притаилась в углу гостиной.       — Знаешь, когда мне было одиннадцать, со мной случилась одна история, — сказала Джинни. Она откинулась в кресле, и её лицо стало отстранённым — таким, каким бывает у людей, вспоминающих то, что они давно похоронили. — Том Реддл. Дневник. Ты знаешь эту историю. Но никто — никто — не знает, каково это, когда кто-то залезает тебе в голову. Не метафорически. По-настоящему. Гермиона подняла глаза.       — Ты никогда не рассказывала.       — Потому что это невозможно рассказать. — Джинни взяла стакан, но пить не стала — просто держала, грея ладони о стекло. — Это как объяснить человеку, который никогда не тонул, что такое вода в лёгких. Я просыпалась утром и не помнила, что делала ночью. Я смотрела в зеркало и боялась, что оттуда на меня посмотрит кто-то другой. Я слышала его голос — здесь, — она коснулась виска, — и он был... разумным. Убедительным. Он говорил мне вещи, которые я хотела слышать. Что я особенная. Что я достойна большего. Что все вокруг — просто пешки, а я — королева. И знаешь, что самое страшное?       — Что?       — Мне это нравилось. — Джинни посмотрела Гермионе прямо в глаза, и в её взгляде не было ни стыда, ни оправдания. Только честность. — Когда тебя выбирает кто-то... такой. Умный. Сильный. Тот, кто видит в тебе то, чего не видят другие. Это опьяняет. Это как наркотик. Ты начинаешь верить, что ты — единственная, кто его понимает. Единственная, с кем он настоящий. И ты не можешь остановиться, даже когда понимаешь, что он тебя уничтожает. Гермиона молчала. В висках стучало. Она вспомнила, как читала записку Драко — «Ты — единственная, кто видит меня». Как перечитывала эти слова снова и снова, пока буквы не начинали пульсировать перед глазами. Как её сердце билось чаще, когда она слышала его голос. Не от страха. От чего-то другого.       — Это другое, — сказала она наконец, но её голос прозвучал неубедительно даже для неё самой.       — Да? — Джинни приподняла бровь. — Тогда скажи мне: когда ты читаешь его письма и послания, твоё сердце бьётся чаще?       — Да.       — Когда он смотрит на тебя, ты чувствуешь, что он видит тебя — настоящую, а не ту, кем ты притворяешься?       — Да.       — И когда ты думаешь о том, чтобы его поймать, часть тебя хочет этого, а часть...       — ...хочет продолжения, — закончила Гермиона шёпотом. — Да. Тишина. Часы на каминной полке пробили два ночи. Гарри пошевелился во сне и что-то пробормотал — кажется, имя Лили.       — Я не оправдываю его, — сказала Гермиона. — Я знаю, что он убийца. Я знаю, что его нужно остановить. Но когда я смотрю на его работы — на эти разрезы, на эти послания, — я вижу не просто насилие. Я вижу... эстетику. Логику. Смысл. Он не просто убивает. Он рассказывает историю. И я — единственная, кто её читает.       — И тебе это нравится.       — Да. — Гермиона закрыла глаза. — Мерлин, да. Мне это нравится. Мне нравится быть единственной, кто его понимает. Мне нравится, что он пишет мне письма. Мне нравится, что он видит во мне то, чего не видит никто — даже Рон, даже Гарри. Он видит мою тьму, Джинни. И он не боится её. Он её... приветствует.       — Как Том приветствовал мою, — тихо сказала Джинни. Гермиона открыла глаза. Эти два слова ударили её сильнее, чем любое заклинание.       — Ты думаешь, я повторяю твой путь?       — Я думаю, что ты идёшь по лезвию. — Джинни наклонилась вперёд и взяла её за руку. — Том Реддл использовал меня. Он питался моей тьмой, моим одиночеством, моим желанием быть особенной. И когда он высосал всё, что ему было нужно, он выбросил меня. Я была просто сосудом. Инструментом. Я не знаю, что движет твоим убийцей. Может быть, он действительно видит в тебе равную. Может быть, он действительно нуждается в тебе так же, как ты — в нём. Но, Гермиона... — она сжала её ладонь сильнее, — я знаю одно: тьма, которая приветствует твою тьму, — это не спасение. Это зеркало. И если ты будешь смотреть в него слишком долго, ты перестанешь видеть свет.       — А если я не хочу возвращаться к свету? — прошептала Гермиона. — Если свет для меня теперь — это просто... тусклая лампочка в пустом кабинете? Джинни долго молчала. Потом отпустила её руку, встала и подошла к окну. Дождь всё ещё барабанил по стеклу. Где-то вдалеке, над крышами Лондона, вспыхнула молния — белая, разветвлённая, похожая на вены на руке мертвеца.       — Тогда ты должна быть готова, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Готова к тому, что обратного пути не будет. Готова к тому, что ты потеряешь людей, которые тебя любят. Готова к тому, что однажды ты посмотришь в зеркало и не узнаешь себя. И если ты к этому готова... — она повернулась, и её глаза блестели в полумраке, — тогда иди. Но не говори потом, что тебя не предупреждали.       — Ты не будешь меня останавливать?       — Я не могу тебя остановить. — Джинни вернулась к креслу и села. — Я не смогла остановить даже себя — тогда, в одиннадцать. Единственное, что я могу сделать, — это быть здесь. И ждать. И надеяться, что когда ты решишь вернуться, ты найдёшь дорогу обратно.       — А если я никогда не решусь?       — Тогда, — Джинни взяла её за руку снова, — я буду помнить тебя. Не ту, кем ты стала. А ту, кем ты была. Девочку, которая читала книжки за завтраком и плакала, когда получила оценку ниже наивысшей. Девочку, которая верила, что справедливость существует. Девочку, которая была моей подругой. Я буду помнить её. Даже если ты забудешь. Гермиона кивнула. Она не могла говорить — горло сдавило. Но её пальцы сжали ладонь Джинни, и этого было достаточно.       — И ещё кое-что, — добавила Джинни, и в её голосе прорезалась та самая ухмылка, которую Гермиона помнила со школьных времён. — Если тот ублюдок хоть пальцем тебя тронет — не в том смысле, в каком ты, возможно, хочешь, чтобы он тебя тронул, а в плохом, — я найду его и превращу в корм для драконов. Чарли одолжит мне парочку. У него есть связи. Гермиона не выдержала и рассмеялась — тихо, почти беззвучно, но смех был настоящим.       — Ты невозможна.       — Я в курсе. Это у нас семейное. — Джинни допила остатки виски и встала. — Ладно, лекция окончена. Мне нужно уложить этого героя в постель, пока он не проснулся и не начал спрашивать, почему мы пьём без него. Она подошла к дивану, наклонилась и поцеловала Гарри в висок. Он что-то пробормотал во сне — кажется, «ещё пять минут, профессор Макгонагалл», — и Джинни улыбнулась той самой улыбкой, которая была только для него. Гермиона встала и направилась к двери.       — Гермиона, — окликнула её Джинни, не оборачиваясь.       — Да?       — Когда ты увидишь его снова — а ты увидишь, я знаю, — спроси себя: ты хочешь его понять или ты хочешь его спасти? Это разные вещи. И ответ определит всё. Гермиона замерла на пороге. Ответа у неё не было. Но вопрос — этот вопрос — она запомнила навсегда. Она вышла на дождливую лондонскую улицу, оставив за спиной тёплый дом, спящего Гарри и женщину, которая когда-то выжила после встречи с тьмой. И по дороге к точке аппарации она думала о том, что сказала Джинни. «Тьма, которая приветствует твою тьму, — это не спасение. Это зеркало». Но зеркала, как известно, показывают правду. А правда была в том, что она не хотела отворачиваться. Она хотела смотреть. В себя. В него. В бездну, которая смотрела в ответ.