Инверсия: тьма узнает тьму

«Вредилки Уизли» в дождливый четверг принимали всех гостей, как и в любой другой день. Покупателей хватало: стайки школьников, хихикающих над надувными языками, мрачные типы, берущие отводящие глаза чары оптом, и даже парочка старух, которые, казалось, забрели сюда случайно и теперь не могли найти выход. Но Рон Уизли чувствовал себя так, словно он сам был одним из экспонатов — пыльным, забытым, выставленным на продажу по цене, которую никто не хотел платить. Он стоял за прилавком и смотрел, как дождь барабанит по стеклу. В этом звуке ему слышалось её имя. «Гермиона» — ритмичное, как сердцебиение, ложилось на стук капель идеально. Когда-то он любил дождь. Когда-то они сидели с ней в «Норе», завернувшись в один плед, и слушали, как вода стучит по крыше. Она читала ему вслух, а он делал вид, что слушает, но на самом деле просто смотрел на неё и думал: «Я самый счастливый человек на свете». Теперь дождь был просто напоминанием о том, что она уходит от него всё дальше — и даже не замечает этого. Не прощается. Просто уходит, оставляя за собой мокрые следы на полу и запах кофе. Джордж вышел из подсобки, вытирая руки о фартук, испачканный чем-то розовым и едким.       — Ты опять смотришь в окно, как брошенный пёс, — заметил он. — Знаешь, есть клиенты, которые начинают нервничать, когда видят, что продавец медитирует на дождь. Думают, что мы прокляты.       — Мы прокляты, — ответил Рон, не оборачиваясь. — Только не дождём.       — О, Мерлин, ты опять о ней. — Джордж подошёл и встал рядом. Он помолчал, глядя на серую улицу, и вздохнул. — Рон, прошло уже сколько? Полгода, год, два? Ты не можешь вечно ждать изменений в женщине, которая даже не замечает, что ты ждёшь.       — Сейчас я не жду.       — Конечно, не ждёшь. — Джордж скрестил руки на груди. — Просто стоишь у окна с таким лицом, будто твоя душа вытекла через уши и теперь плавает где-то в Темзе. Рядом с дохлой рыбой и старым ботинком.       — Живописно.       — Я старался. — Джордж хлопнул его по плечу и направился обратно в подсобку. — Знаешь, что Фред сказал бы на твоём месте? Рон вздрогнул. Джордж редко упоминал Фреда — не потому что забыл, а потому что каждое упоминание всё ещё отдавалось болью. Но сейчас он произнёс его имя легко, почти буднично.       — Что?       — Он сказал бы: «Ронни, если женщина не смотрит на тебя — заставь её смеяться. Если не смеётся — заставь её ревновать. Если не ревнует — значит, это не твоя женщина». — Джордж усмехнулся. — А потом добавил бы что-нибудь про навозные бомбы.       — Фред никогда не был женат, — тихо сказал Рон.       — Нет. Но он был умнее нас обоих. — Джордж исчез в подсобке, и через минуту оттуда раздался взрыв и сдавленное ругательство. Рон снова посмотрел на дождь. Где-то там, в этом городе, она ходила по улицам или стояла возле очередного трупа, или в очередной раз вырубилась в кабинете. Может быть, она сейчас с предметом своей одержимости. От этой мысли у него скрутило живот. Он знал, что она ведёт это дело вместе с Гарри, и что всё обостряется сильнее с каждым днём. Гарри упоминал это, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, но Рон чувствовал — это не просто работа. Что-то происходило между ними. Что-то тёмное. И от этого было ещё больнее. Потому что если бы она ушла к кому-то нормальному — он бы понял. К какому-нибудь маггловскому адвокату, который не знает, с какой стороны браться за волшебную палочку. К коллеге по Аврорату. Даже к старому другу, с которым она когда-то училась. Но убийца, на котором она помешалась? Хотя — он поймал себя на этой мысли и тут же одёрнул — может быть, он всё придумывал. Может, ничего подобного нет. Может, она просто работает над этим делом, как и над любым другим. А её холодность — всего лишь от того, что она слишком занята спасением мира. Это была Гермиона. Она всегда спасала мир. Только раньше она спасала его вместе с ним. Дверь магазина звякнула. Рон поднял голову и замер. На пороге стояла Лаванда Браун. Она изменилась. Прошло двадцать лет, и от той хихикающей девчонки, которая вешалась на него в школе, осталась только улыбка. Та самая — широкая, открытая, чуть застенчивая. Но всё остальное стало другим: волосы, когда-то пышные и неукротимые, теперь были собраны в элегантную причёску, открывавшую шею; лицо, сохранившее следы былой красоты, приобрело какую-то спокойную, зрелую мягкость; глаза смотрели с теплотой, в которой не было ни грамма той истеричной влюблённости, что сводила его с ума в Хогвартсе. На ней было простое пальто цвета мокрого асфальта, и капли дождя блестели на воротнике, как россыпь бисера.       — Рон? — сказала она, и её голос прозвучал как музыка, которую он давно забыл. — Рон Уизли, это правда ты?       — Лаванда, — выдохнул он, и его собственный голос показался ему чужим. — Я думал... я слышал, что ты переехала.       — Переехала. Но вернулась. — Она шагнула ближе, оглядывая полки с товарами. — Я скучала по Лондону. По этим дурацким магазинам. По старым лицам.       — По старым лицам? — Рон невольно усмехнулся. — Я для тебя теперь старое лицо?       — Одно из лучших, — отозвалась она, и в её глазах мелькнул озорной огонёк. — Хотя ты немного обрюзг.       — Обрюзг?!       — Совсем чуть-чуть. — Она показала пальцами расстояние в полдюйма. — Вот столько. Но тебе идёт. Придаёт солидности. И седина на висках... это неожиданно сексуально, знаешь ли.       — Седина на висках — это результат жизни с Гермионой Грейнджер, — пробормотал он и тут же пожалел. Имя жены повисло в воздухе, как непрошеный гость. Но Лаванда не отвела глаз. Она просто кивнула — мягко, понимающе.       — Я слышала, — сказала она. — О ней. О вас. О... — она замялась, подбирая слова, — о том, что происходит.       — Весь магический Лондон наверное слышал, — горько ответил Рон. — Сплетни расходятся быстро.       — Я не слушаю сплетни, — Лаванда пожала плечами. — Я читаю по лицам. И твоё лицо, Рон Уизли, говорит мне, что ты уже очень давно не был счастлив. Рон фыркнул. Он ожидал чего угодно, но только не этого — не спокойной, уверенной Лаванды, которая подкалывает его так, словно они расстались вчера, а не двадцать лет назад.       — Ты всё такая же, — сказал он.       — Надеюсь, что нет. — Она провела рукой по прилавку, разглядывая коробку с конфетами «Блевантин». — Я много работала над собой. Терапия, медитации, маггловская йога — ты бы удивился.       — Маггловская йога?       — Да. — Она улыбнулась. — Я научилась стоять на голове и отпускать прошлое. Правда, стоять на голове получается лучше, чем отпускать. Особенно когда прошлое выглядит как ты.       — Я выгляжу как прошлое?       — Ты выглядишь как человек, который до сих пор не понял, что он достоин настоящего. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Настоящего, Рон. Не прошлого, которое уже не вернуть, и не будущего, которое не наступит, если его не построить. Настоящего. Здесь. Сейчас. В магазине стало тихо. Даже дождь за окном, казалось, притих.       — Ты всегда была слишком умной для меня, — сказал Рон.       — Нет. — Она покачала головой. — Я всегда была слишком влюблена в тебя, чтобы думать. А теперь я научилась. И это помогло мне понять одну вещь.       — Какую?       — Что я всё ещё люблю тебя, Рон. Это было сказано так просто, так буднично, что Рон сначала не поверил. Он моргнул, ожидая, что она рассмеётся, скажет «шучу», и они вместе посмеются над тем, как глупо это прозвучало. Но она не смеялась. Она смотрела на него с той самой теплотой, которая была в ней с самого начала, и ждала.       — Лаванда... — начал он, но она перебила.       — Не сейчас. Я не прошу тебя отвечать. Я просто хочу, чтобы ты знал. — Она достала из сумки клочок пергамента и положила на прилавок. — Вот мой новый адрес. Если ты захочешь написать, или прийти, или просто выпить кофе — я буду рада. Если не захочешь — я пойму. Я научилась понимать. Её пальцы коснулись его руки — лёгкое, почти невесомое прикосновение, — и он почувствовал тепло. Простое, человеческое тепло. Не тьма, не одержимость, не холод карих глаз.       — Я не знаю, что сказать, — выдавил он.       — Ничего не говори. — Она улыбнулась. — Просто знай. Она вышла под дождь. Звякнул колокольчик. Хлопнула дверь. И тишина. Рон остался один. Пергамент лежал перед ним, и буквы на нём — округлые, с завитушками, совершенно не похожие на каллиграфическую безупречность почерка Гермионы или объекта ее исследований — казались почти вызывающе простыми. Человеческими. Он думал о Гермионе. О том, как она смотрела на него в последний раз — не с ненавистью, не со злостью, а с какой-то вежливой отстранённостью, словно он был просто знакомым. О том, как она вздрагивает, когда он к ней прикасается. О том, как её пальцы сжимают записки, написанные чужим почерком, и как её глаза загораются, когда она произносит «Дело». И он думал о Лаванде. О той Лаванде, что плакала, когда он бросил её. О той Лаванде, что присылала ему письма после войны, полные надежды и боли. О той Лаванде, что стояла сейчас где-то под дождём и, возможно, тоже ждала. Но впервые за долгое время он подумал: а чего ждёт он сам? Гермиона ушла от него не сегодня. Она уходила постепенно — месяц за месяцем, год за годом. Сначала — в работу, потом — в это расследование. Она ушла так далеко, что он уже не видел её спины. Только шлейф — запах кофе и старых книг, который она оставляла за собой. Лаванда была здесь. Сейчас. Настоящая. Живая. С её маггловской йогой. С этим озорным огоньком в глазах.       — Чёрт, — прошептал он в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Из подсобки снова раздался взрыв, и Джордж выругался сквозь зубы. Рон взял пергамент и спрятал в карман. Не прочитал, не выбросил — просто спрятал. Как прячут что-то, с чем ещё не готов разобраться. Дождь за окном стихал. Где-то в этом городе его жена стояла напротив доски с заметками, пытаясь разгадать следующий ход серийного убийцы. А где-то ещё, в маленькой квартирке на востоке Лондона, Лаванда Браун заваривала чай и ждала. Рон Уизли снова оглянулся в окно и впервые за много лет не знал, вернётся ли он сегодня домой.

***

Когда смена закончилась, последний посетитель вышел и магазин официально закрылся, Джордж подошел к брату и достал из-под кассы бутылку огневиски и два стакана. Налил. Рон смотрел на него с непониманием происходящего и просто чувствовал, что Джордж собирается с силами.       — Знаешь, когда Фред умер, — сказал он тихо, нарушая тишину магазина, — я думал, что никогда не смогу… ну, жить дальше. Дышать. Просыпаться по утрам. Каждое утро я открывал глаза и первое, что чувствовал — это пустоту. Вот здесь. — Он прижал ладонь к груди. — Как будто половину меня вырвали и оставили дыру. Не знаю, заживает ли это когда-нибудь. Я не уверен, что заживает. Но становится тише. Со временем — тише. И однажды ты ловишь себя на том, что смеёшься над чьей-то шуткой. И это не предательство. Это жизнь. Рон взял стакан и не глотнул — просто держал.       — Это другое. Гермиона не умерла.       — Нет, — согласился Джордж. — Но она изменилась. Та Гермиона, которую ты знал, та, на которой ты женился — её больше нет. И это тоже потеря. Ты скорбишь не о том, что теряешь её сейчас. Ты скорбишь о том, что потерял её уже давно, но только сейчас осознал это. Рон кивнул. В горле стоял ком.       — Я не знаю, что делать.       — Никто не знает. — Джордж поднял стакан. — Но я знаю одно: ты не один. У тебя есть я. Есть Гарри. Есть Джинни. Есть Молли, которая сведёт тебя с ума своей заботой. Есть другие женщины в этом мире, если уж на то пошло. Это не заменит Гермиону. Но это — тоже жизнь. И она всё ещё твоя. Они чокнулись и выпили. Виски обжёг горло, но внутри стало чуть теплее. И слова Джорджа, такие неожиданные, но вместе с тем такие необходимые, наконец-то дали почувствовать ему какую-то определенность.