Инверсия: тьма узнает тьму

Куратор Грин устало потёр переносицу, глядя на отчёт, который принесла ему сова еще утром . В отчете было три слова: «Готово. Было весело.» И приписка красными чернилами: «Он не кричал. Почти.»       — Ты хоть представляешь, что устроил? — спросил он, не поднимая глаз. Голос его звучал как наждак по стеклу. — Авроры сейчас перерыли весь Уэльс. Поттер лично обещал найти тебя и… процитирую: «скормить твою печень драконам». Драко лениво улыбнулся, не прекращая вращать нож. Сегодня он был в простой чёрной водолазке и брюках — никаких мантий, никакой магии на виду. Выглядел как богатый, но опасный предприниматель, вроде какого-нибудь континентального магната.       — О, Гарри такой романтик, — протянул он, закатывая глаза. — «Скормить печень». Это почти комплимент. Ты не находишь? Обычно он просто кричит «Авада Кедавра!» или «Экспеллиармус!» попадает в стену в трёх метрах от цели. Грин поднял на него тяжёлый, красноватый от бессонницы взгляд.       — Он был нужен нам живым, Драко. Саймон должен был дать показания. Мы потеряли ценного информатора за одну ночь твоего… э… творчества.       — Информатора? — Драко прижала руку к груди, изображая искреннее изумление. — Ты называешь информатором человека, который сливал тебе же какую-то хрень? Грин, милый, Саймон продал бы родную мать за скидку на зелье от облысения. Он был дырой, в которую утекали секреты. Я просто… залатал дыру.       — Ты её вырезал, — глухо сказал Грин. — В отчёте патологоанатома пятнадцать страниц. И три из них — просто перечень отсутствующих частей. Драко довольно хмыкнул, откинулся в кресле и поставил ноги на стол. Ноги были в лакированных ботинках, и Корбен брезгливо отодвинул бумаги.       — Знаешь, в чём была его проблема? — спросил Драко, наклоняя голову. — Он не понимал красоты. Он давал информацию, как автомат: «тот пошёл туда, этот сказал то». Скука смертная. А я… я подарил ему момент. Последний момент, когда он чувствовал себя живым. Ты бы видел его глаза за секунду до того, как я… Он щёлкнул пальцами. Нож сверкнул в воздухе и воткнулся в столешницу в двух миллиметрах от руки Корбена. Тот даже не моргнул. Слишком давно работал с психопатами.       — Короче, — резюмировал Драко, выпрямляясь и хлопая ладонями по коленям. — Задание выполнено. Саймон больше не болтает. Гермиона получила сообщение. Какое следующее?       — Следующее? — Грин усмехнулся, покачал головой. — Ты только что устроил такую кровавую баню, что «Шторм» приказали мне заморозить тебя на месяц. Ты должен спрятаться, не высовываться.       — О, нет-нет-нет, — Драко вскочил и принялся расхаживать по комнате, как тигр в слишком маленькой клетке. — Мы не будем прятаться. Скука хуже смерти. Скука — это когда нет свежих трупов, нет погонь, нет аналитика с вечно растрёпанным пучком волос… Он остановился, прижаясь лбом к стене и что-то прошептал. Грин не расслышал. Но ему показалось, что он прошептала имя Грейнджер.       — Ты одержим, — сказал он безжалостно. — Одержимость — это ошибка.       — Ошибка? — Драко резко развернулся. Глаза его горели. — Послушай, старик. Я сделал то, чего никто из ваших наёмников не смог бы. Я проник в охраняемое убежище, убил крота прямо под носом у авроров, оставил послание для их лучшего следователя и не оставил следов магии. Только следы ножа. А нож, как ты знаешь, не заговорить. Так что дай мне следующее задание. Или я сам себе его придумаю. А ты знаешь мою фантазию. Грин тяжело вздохнул.       — Если хочешь сдохнуть, дело будет твое. Жди информацию.

***

Драко Малфой сидел под оборотным зельем, в образе черноволосого мужчины средних лет, в кафе напротив «Вредилок Уизли» и пил кофе. Чёрный, без сахара, с двумя каплями сливок — ровно так, как он любил, и ровно так, как, по данным Гермионы Грейнджер, он любить не должен был бы, если бы она не допросила его бывшего домового эльфа. И его это не беспокоило. Напротив — это было... лестно. Она изучала его так же пристально, как он изучал её. Это была симметрия. А симметрия, как говорил его отец, есть признак высшего порядка. Сегодня, однако, он изучал не Гермиону. Он изучал Рона Уизли. Дождь моросил, превращая улицу в размытую акварель. Драко выбрал столик у окна, откуда открывался идеальный вид на витрину магазина. Он видел, как Рон стоял за прилавком — высокий, рыжий, с лицом человека, который только что обнаружил, что его жизнь пошла не по плану. Драко знал это выражение. Он иногда видел его в зеркале.       — Что она в тебе нашла? — прошептал он, глядя, как Уизли бессмысленно переставляет коробки. — Что вообще можно найти в человеке, который носит свитера с монограммой и до сих пор болеет за «Пушек»? Он отхлебнул кофе. Ответа не было. Только дождь и унылое бренчание волшебного радио из динамика над стойкой. Драко составлял мысленный список. Пункт первый: Рон Уизли был высоким. Это, пожалуй, единственное, что можно было записать в графу «достоинства». Пункт второй: он был... нет, пункта два не было. Всё остальное вызывало у Драко смесь презрения и искреннего недоумения. Как Гермиона Грейнджер — самая умная ведьма поколения, женщина, способная связать рандомные убийства, рассеянные по всему миру с одним человеком, поглощаемая тьмой и что может через пять минут после приступа гнева рассуждать о трансцендентальной философии, — могла потратить годы своей жизни на этого рыжего недоразумения? Это противоречило всем законам логики. И магии. И, возможно, биологии. Он заказал ещё один кофе и приготовился к долгому наблюдению. Ему было интересно. Не потому, что он ревновал — ревность была чувством для тех, кто не умеет контролировать ситуацию. Ему было интересно, как учёному, который изучает редкий вид. Что такого было в этом человеке, что заставило Гермиону оставаться с ним так долго? И что он чувствует теперь, когда она исчезает из его жизни, но не из жизни Драко? Знал ли Рон вообще, что его жена одержима другим мужчиной? Магазин жил своей жизнью. Школьники входили и выходили, старухи путались в дверях, кто-то уронил коробку с «Блевантином», и Рон, чертыхаясь, убирал последствия. Драко наблюдал за всем этим с отстранённым любопытством. Он видел, как Рон смотрит в окно. Как его лицо становится отсутствующим, почти медитативным. О чём он думал? О ней? О Гермионе? Или о том, что его жизнь — это череда упущенных возможностей? А потом дверь магазина открылась, и всё изменилось. Драко замер. В магазин вошла женщина. Не Гермиона — нет, он бы узнал её походку за милю. Эта была другой: мягче, плавнее, с той особой женственностью, которая бывает у женщин, переживших бурную молодость и научившихся ценить покой. У неё были светлые волосы, собранные в элегантный узел, и улыбка, которая заставила Рона вздрогнуть.       — Лаванда Браун, — прошептал Драко, узнавая её. Он помнил её по школе — хихикающая девица, которая вешалась на Уизли, как банный лист. Сейчас она выглядела иначе. Спокойнее. Опаснее — если понимать опасность не в смысле тёмной магии, а в том смысле, в каком спокойная вода опаснее шторма: ты не знаешь, что скрывается на дне. Он смотрел, как они разговаривают. Расстояние и стекло витрины не позволяли слышать слова, но язык тела говорил громче любых заклинаний. Рон стоял, слегка наклонившись вперёд, и его поза выражала смесь удивления и старой, забытой нежности. Лаванда держалась с той особой грацией, которая бывает у женщин, знающих себе цену, но всё ещё надеющихся на что-то большее. Она коснулась его руки. Она оставила что-то на прилавке — записку? Потом она вышла, и дверь звякнула, и Рон остался один. Драко видел, как Уизли стоит неподвижно, глядя на клочок пергамента перед собой. Видел, как его пальцы сжимаются и разжимаются. Видел, как он прячет записку в карман — не читая, но и не выбрасывая. И в этот момент Драко понял. Понял не разумом, а тем самым инстинктом, который позволял ему выживать в самых тёмных уголках магического мира. Рон Уизли сомневался. Он всё ещё любил Гермиону — это было очевидно, — но он устал. Устал ждать. Устал надеяться. Устал быть тем, кто всегда остаётся позади. И Лаванда Браун, его школьная интрижка, только что предложила ему выход. Не спасение — нет. Просто возможность. Шанс на жизнь, в которой он не будет вечно ждать женщину, которая не возвращается.       — Интересно, — прошептал Драко, допивая кофе. — Очень, очень интересно. Он расплатился и вышел под дождь. Капли тут же запутались в его волосах, но он не замечал. Его мысли были заняты другим. Он думал о Гермионе. О том, как она рассказывала о Роне Поттеру в баре (он не мог пропустить попойку лучших друзей)— редко, скупо, словно речь шла о дальнем родственнике, которого она уважала, но не понимала. И о том, что она была бы не против, если бы у Рона появился выбор. А у Гермионы его особо-то и нет. Она была связана их общим делом. Она не могла вернуться к прежней жизни, даже если бы захотела. И она не хотела. Драко знал это. Знал так же твёрдо, как то, что его сердце всё ещё бьётся. Гермиона Грейнджер больше не принадлежала Рону Уизли. Она принадлежала ему. Не потому, что он её завоевал — нет, с ней этот номер не прошёл бы. А потому, что она сама на пути к тому, чтобы выбрать его. Выбрать тьму вместо света. Опасность вместо покоя. Его вместо рыжего еще несколько лет назад, когда наткнулась на одно из его первых убийств. Он достал из кармана маленький блокнот и сделал пометку: «Лаванда Браун. Адрес? Проследить». Не для того, чтобы навредить. Просто для того, чтобы знать. Информация была оружием, и Драко коллекционировал оружие так же старательно, как его отец когда-то коллекционировал тёмные артефакты. Вечером он вернулся в свою квартиру и долго сидел в темноте, перебирая в памяти детали сегодняшнего наблюдения. Рон, сомневающийся. Лаванда, надеющаяся. И Гермиона — где-то между ними, невидимая, но присутствующая, как гравитация, которая удерживает планеты на орбитах. Он не ревновал, повторял Драко себе. Нет. Но он чувствовал странное удовлетворение. Потому что теперь у него было кое-что было. Знание. Знание того, что Рон сомневается. Что он, возможно, сдастся. И что когда это случится, Гермиона — та Гермиона, которую Драко знал, опасная, тёмная, великолепная, — не вернётся к рыжему мальчику, который её ждал. Она останется с тем, кто её понимает. С ним.