Инверсия: тьма узнает тьму

Площадь Гриммо, 12 встретила Гарри запахом свежей выпечки и детского смеха — сочетание, которое всё ещё казалось ему чудом, даже спустя годы после того, как мрачный особняк Блэков превратился в семейное гнездо. Он сбросил аврорскую мантию в прихожей, стараясь не разбудить портрет Вальбурги Блэк, который после капитального ремонта притих, но всё ещё ворчал по ночам, как старый пёс с больными зубами. В гостиной его ждали трое. Сыновья приехала домой на выходные. Джеймс, старший, в свои тринадцать уже вытянулся и напоминал Гарри самого себя в том же возрасте — такой же лохматый, такой же нетерпеливый. Альбус, одиннадцатилетний, сидел в кресле с книгой (и это была книга по зельеварению, что наполняло Гарри гордостью и лёгким недоумением одновременно). Лили, младшая, девятилетняя, лежала на ковре и рисовала что-то цветными мелками, высунув язык от усердия.       — Папа! — крикнула она, вскакивая при виде Гарри. — Ты вовремя! Джеймс сказал, что ты опять опоздаешь, а я сказала, что ты не опоздаешь, потому что ты обещал, а если ты пообещал...       — То я приду, — закончил Гарри, подхватывая дочь на руки. — Привет, Лили-цветочек.       — Я не цветочек, я дракон, — возразила она. — У меня чешуя.       — Прошу прощения. Привет, Лили-дракон.       — Так-то лучше. Альбус поднял глаза от книги и сдержанно улыбнулся. Он был тихим — всегда был тихим, — но его улыбка говорила больше, чем любые слова. Джеймс, напротив, скрестил руки на груди и принял скептическое выражение лица, которое, вероятно, позаимствовал у Джинни.       — Ты опоздал на семь минут, — заявил он.       — На шесть с половиной, — поправил Гарри.       — Я засекал. Семь.       — Значит, твои часы врут.       — Это твои часы, пап. Ты подарил мне их на Рождество. Гарри вздохнул. Спорить с Джеймсом было всё равно что спорить с Гермионой в её лучшие годы — занятие, обречённое на провал.       — Ладно, — сдался он. — Я опоздал. Но я здесь. И я обещал тебе урок Патронуса. Так что пошли, пока твоя сестра не передумала быть драконом и не потребовала внимания.       — Я всё слышу! — донеслось от Лили, которая уже вернулась к своим мелкам. Гарри вывел Джеймса в коридор, где было достаточно места для заклинаний и где портрет Вальбурги не начинал орать, если случайно попасть в стену. Альбус увязался за ними — не потому, что хотел колдовать, а потому, что, как он сам говорил, «наблюдать за ошибками Джеймса — это тоже образование».       — Итак, — начал Гарри, доставая палочку. — Патронус. Самое мощное защитное заклинание против дементоров и прочей нечисти. Что ты знаешь о нём?       — Что оно вызывает серебряного зверя, — ответил Джеймс. — И что у тебя олень.       — Верно. Но главное — не форма. Главное — воспоминание. Самое счастливое, что у тебя есть. Патронус питается счастьем, понимаешь? Если твоё воспоминание недостаточно сильное, ничего не выйдет. Джеймс нахмурился. Он поднял палочку и замер, явно перебирая в голове воспоминания.       — Можно взять то, где мы летали на мётлах в Хогсмиде? Когда ты впервые взял нас с собой?       — Можно. Попробуй. Джеймс закрыл глаза, сосредоточился и выкрикнул:       — Expecto Patronum! Из палочки вырвалась серебряная струйка, похожая на дым, которая тут же рассеялась. Джеймс разочарованно опустил руку.       — Не получается.       — Получается, — возразил Гарри. — У тебя вышла струйка. В первый раз это уже победа. Когда я учился, у меня вообще ничего не выходило до третьего курса, и то пришлось ждать, пока дементоры не попытались меня убить. Не самый приятный метод обучения, кстати.       — Можно я попробую? — тихо спросил Альбус. Гарри с удивлением посмотрел на младшего сына. Альбус редко проявлял инициативу в том, что касалось магии, предпочитая книги практике. Но сейчас он стоял, сжимая свою палочку (вишнёвое дерево и волос единорога, Олливандер сказал, что это редкое сочетание), и в его глазах была та самая решимость, которую Гарри помнил по взгляду Лили Эванс на старых фотографиях.       — Конечно, — сказал Гарри. — Давай. Альбус поднял палочку. Он не стал закрывать глаза — вместо этого посмотрел куда-то в угол, словно припоминая что-то очень личное. И прошептал: — Expecto Patronum. Из палочки вырвался серебряный дымок, который на мгновение сформировался во что-то маленькое и пушистое — не то котёнка, не то кролика — и тут же исчез. Джеймс присвистнул.       — Ничего себе, Альбус!       — Я просто подумал о том дне, когда мы все вместе были на пляже, — сказал Альбус, заметно смущаясь. — Когда Лили строила замок из песка, а мама смеялась. Это было... хорошо. Гарри опустился на колено и положил руку на плечо Альбуса.       — Это было прекрасно, — сказал он. — Ты молодец.       — Пляж? — Джеймс скорчил рожу. — Я думал, нужны воспоминания вроде победы в квиддич или спасения мира. А у тебя пляж?       — Патронусу всё равно, — объяснил Гарри, поднимаясь. — Ему важно, чтобы воспоминание было настоящим. Не важно, грандиозное оно или простое. Главное — чтобы ты чувствовал счастье, когда думаешь о нём. Джеймс задумался. А потом вдруг улыбнулся и снова поднял палочку. На этот раз он не стал объявлять, какое воспоминание выбрал. Просто закрыл глаза, сосредоточился — и на этот раз из палочки вырвался серебряный олень. Он был чуть меньше, чем у Гарри, и дымка вокруг него дрожала, но это был олень. Он пробежал по коридору и растворился у дальней стены, оставив после себя мерцание и тишину.       — Я подумал о том дне, когда ты пришёл с работы пораньше, — признался Джеймс, опуская палочку, — и мы ели пиццу на полу, потому что мама сказала, что можно. Гарри почувствовал, как его горло перехватывает. Он хотел что-то сказать, но слова не шли. Вместо этого он просто притянул Джеймса к себе и обнял — крепче, чем собирался.       — Это лучшее воспоминание, которое я когда-либо слышал, — сказал он наконец. — Лучшее. Сзади подошла Лили, которая, бросив мелки, явилась посмотреть, что за шум.       — Пап, ты плачешь? — деловито осведомилась она.       — Нет, — соврал Гарри, вытирая глаза. — Просто аллергия.       — На что?       — На то, какие у меня потрясающие дети. — Фу, — сказала Лили, но улыбнулась. Вечером, когда дети уже уснули (Джеймс — с палочкой под подушкой, Альбус — с книгой в обнимку, Лили — с мелком, который она забыла вытащить из кармана пижамы), Гарри спустился на кухню. Джинни уже сидела там с двумя кружками горячего шоколада и выражением лица, которое он знал слишком хорошо. Так она выглядела, когда собиралась задавать вопросы.       — Ты засекала, как долго я продержусь? — спросил он, садясь напротив.       — Два часа и семнадцать минут, — ответила Джинни. — Потом я поняла, что ты отключишься только после того, как поговоришь со мной. Так что давай. Выкладывай.       — Что выкладывать?       — Статья в «Пророке». Твоё лицо, когда ты вошёл. Я всё вижу, Гарри. Я профессиональная жена. У меня есть опыт. Гарри взял кружку обеими руками и сделал глоток. Горячий шоколад обжёг язык, но это было почти приятно — напоминало, что он ещё жив и чувствует что-то, кроме усталости.       — Скитер написала про Малфоя, — сказал он. — И про нас всех. Теперь каждый, кто читает «Пророк», знает, что мы охотимся на человека, который убил минимум восемнадцать человек. И каждый из этих людей теперь знает, что Гермиона и я — ключевые фигуры в расследовании.       — Ты боишься за неё.       — Да. И за тебя. И за детей. Малфой... он непредсказуем. И он знает, кто я. Кто мы. Если он решит нанести ответный удар...       — То ты его остановишь, — перебила Джинни. — Как всегда. Но это не то, что тебя гложет, правда? Гарри посмотрел на неё поверх кружки. Джинни всегда видела его насквозь — ещё со школьных времён, когда он пытался притворяться, что с ним всё в порядке, а она просто брала его за руку и молчала. Этого молчания было достаточно, чтобы он рассказал всё.       — Гермиона изменилась, — сказал он наконец. — Я не знаю, в какой момент это произошло, но она стала... другой. Когда мы получили это дело — когда она увидела ту фотографию из маггловской газеты, — что-то в ней щёлкнуло. Она не просто охотится на него, Джин. Она одержима им.       — Ты думаешь, она... — Джинни замялась, — влюблена?       — Нет. — Гарри покачал головой. — Это не влюблённость. Это что-то более тёмное. Я не могу объяснить. Я просто знаю, что она балансирует на грани, и я не уверен, на чьей она стороне теперь. Слишком много противоречий в ее действиях. Джинни отставила кружку и взяла его за руку. Её ладонь была тёплой и шершавой от многолетней работы — она всё ещё тренировала юниорскую команду по квиддичу, и мётлы не щадили её пальцы. Удивительно, как она находила на все время.       — Гермиона была моей подругой очень долгое время, — сказала она. — Я знаю её. Она всегда была самой сильной из нас. Если кто и может пройти через тьму и вернуться, так это она.       — А если она не захочет возвращаться? Джинни долго молчала. Потом сказала:       — Тогда мы пойдём за ней и вытащим её. Как она вытаскивала нас. Помнишь? Тролль. Василиск. Дементоры. Она ни разу не оставила нас. И мы не оставим её. Гарри кивнул, но внутри него всё сжималось. Он знал, что Джинни права — что они всегда будут друг за друга, чего бы это ни стоило. Но он также знал, что Гермиона, которую они собирались спасать, больше не была той девочкой с учебниками и верой в справедливость. Она была женщиной, которая стояла и смотрела на убийства Драко, как на произведения искусства. Боги, она называла его художником. И, возможно, что-то в ней хотело, чтобы этот кошмар продолжался, чтобы было еще больше картин из человеческих тел.       — Рон приходил ко мне в обед, — сказала Джинни, меняя тему. — После того, как поговорил утром с Гермионой. Он не сказал, что именно случилось, но он выглядел так, словно его переехала повозка. А потом он упомянул Лаванду.       — Лаванду Браун? — Гарри моргнул. — Она вернулась?       — Судя по всему. И оставила ему адрес. — Джинни поджала губы. — Рон не сказал мне прямо, но я поняла, что он... колеблется. После стольких лет он наконец-то не знает, ждать ли Гермиону. Теперь он думает уйти окончательно.       — Может, это к лучшему, — тихо сказал Гарри. — Может, ему нужно отпустить её как супругу и снова стать другом. Возможно так будет лучше для них двоих. Джинни посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.       — Ты говоришь это как человек, который пытается убедить себя, а не меня.       — Возможно, — признал Гарри. — Потому что я тоже не знаю, ждать ли прежнюю Гермиону, вернется ли она или сможем ли мы её вернуть. Но мы в любом случае будем рядом с ней. На кухне повисла тишина, наполненная только тихим гудением магического холодильника и далёким ворчанием портрета Вальбурги. Гарри допил шоколад и поднялся.       — Я пойду лягу, — сказал он. — Завтра рано вставать.       — Гарри? — окликнула его Джинни, когда он уже был в дверях.       — Да?       — Ты обещал Лили, что в следующую субботу пойдёшь с ней на маггловский музей. Она уже выбрала, в каком платье пойдёт. Не подведи её. Он замер. Потом повернулся и улыбнулся — усталой, но настоящей улыбкой.       — Не подведу. Обещаю. Он поднялся по лестнице, миновал комнату Джеймса, где из-под двери пробивался слабый свет (наверняка опять читает «Квиддич сквозь века», а до этого притворялся спящим), прошёл мимо Альбуса, который спал, свернувшись калачиком, и заглянул к Лили. Она раскинулась на кровати, и мелок, так и не вытащенный из пижамы, теперь валялся на подушке, оставляя на наволочке синий след. Гарри поправил одеяло и поцеловал дочь в лоб. Потом пошёл в спальню, разделся и лёг рядом с Джинни, которая поднялась за ним, но пошла сразу в спальню. Его жена уже закрыла глаза, но ещё не спала.       — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту.       — Я знаю, — ответила она. — Не опаздывай в следующий раз. Хотя бы на шесть минут.       — На шесть с половиной, — пробормотал он и закрыл глаза. Ночью ему приснился олень — серебряный, дрожащий, который бежал по коридору и никак не мог догнать что-то тёмное, ускользающее за угол. А когда олень наконец догнал это, то рассыпался на тысячи серебряных искр, и из искр вышла Гермиона — с кинжалом в руке и улыбкой на лице. И проснувшись, Гарри не мог понять, было ли это просто сном или предчувствием.