Глава 29: Пэнси Паркинсон
10 мая 2026 г., 16:43
Гермиона искала Пэнси Паркинсон почти три месяца.
Это было унизительно — признавать, что она, лучший аналитик Аврората, не может найти женщину, которая не пряталась.
Пэнси не меняла имя, не уезжала из страны, не заметала следы. Она просто... исчезла из магического мира. Как будто однажды решила, что всё это — волшебные палочки, мантии, чистокровные фамилии — больше не имеет значения. Как будто она просто закрыла дверь и вышла.
Гермиона проверила все возможные магические реестры: регистрацию палочек, налоговые записи, даже старые школьные архивы. Ничего.
Пэнси Паркинсон словно растворилась в воздухе. Не было зарегистрировано ни одного заклинания, ни одной покупки в Косом переулке, ни одного штрафа за неправильную аппарацию.
Она не появлялась на собраниях бывших слизеринцев, не отвечала на письма, не подавала налоговых деклараций. Как будто её больше не существовало.
А потом Гермиона догадалась. Она — магглорожденная ведьма, лучшая подруга Гарри Поттера, обладательница Ордена Мерлина первой степени — искала Пэнси Паркинсон как магическую гражданку.
Но Пэнси, дочь старинной чистокровной фамилии, слизеринская принцесса, первая красавица курса, могла жить как маггла. Не притворялась — а просто перестала колдовать. Не зарегистрировала палочку в новом реестре после войны. Не обновляла лицензию на аппарацию. Не покупала зелья в аптеке. Она растворилась в мире магглов, где её фамилия ничего не значила, а прошлое не имело веса.
И тогда Гермиона начала искать её через магглов. Через банковские счета. Через регистрацию недвижимости. Через страховые полисы. Это заняло ещё три недели, но в конце концов она нашла то, что искала: Пэнси Адамс, урождённая Паркинсон, проживающая в Манчестере, замужем за клерком из маггловской страховой компании. Двое детей. Ипотека. Ни одного заклинания за последние десять лет. Идеальная маггловская жизнь. Идеальное исчезновение.
***
Дверь открылась, и Гермиона едва не сделала шаг назад. Пэнси Паркинсон — теперь Адамс — стояла на пороге с выражением лица, которое говорило: «Я знаю, зачем ты здесь, и я не рада». Но это было не то лицо, которое Гермиона помнила по школе. Школьная Пэнси была острой, как лезвие: острые скулы, острый нос, острый язык. Она носила мантии на размер меньше и смеялась так громко, чтобы все оборачивались. От неё всегда пахло дорогими духами и уверенностью, которая граничила с агрессией. Эта Пэнси была... другой. Она по-прежнему была красива, но красота её стала мягче. Темные волосы были собраны в низкий узел, из которого выбивались пряди. Одежда — простая, но дорогая: кашемировый кардиган, тёмные брюки. На лице — ни капли косметики, кроме едва заметного блеска на губах. Она выглядела как женщина, которая перестала что-то доказывать. И от этого стала гораздо опаснее. — Грейнджер, — сказала Пэнси, опираясь плечом на дверной косяк. — Какая честь. Аврор на моём пороге. Мне нужно звать адвоката или ты пришла извиниться за школьные годы? — Ни то, ни другое, — ответила Гермиона. — Мне нужно поговорить с тобой о Драко Малфое. Улыбка исчезла с лица Пэнси мгновенно. Она замерла, и в её глазах мелькнуло что-то, что Гермиона не ожидала увидеть. Страх? Нет. Скорее — боль. Старая, застарелая боль, которую она привыкла прятать за колкостями. — О, ради Мерлина, — сказала она. — Входи. Только обувь сними — у меня ковры новые. Гермиона вошла. Гостиная Пэнси была образцом контролируемого хаоса. На журнальном столике громоздились детские игрушки — пластмассовый дракон, учебник по трансфигурации для начинающих и недоеденный тост. На каминной полке стояла фотография: Пэнси, её муж — крупный, рыжеватый, с добродушным лицом — и двое мальчишек-близнецов, которые корчили рожи в объектив. В углу комнаты стояла йога-коврик. На холодильнике висел рисунок — криво нарисованный дракон с подписью «Мама, с днём рождения!». Всё здесь кричало о нормальной, счастливой, совершенно не магической жизни. — Симпатичные, — сказала Гермиона, кивнув на снимок. — Они не могли получиться другими, — Пэнси убрала игрушки с дивана одним движением — не магией, а просто сгребла их в корзину. — Моя внешность, его мозги. Идеальный расклад. Садись. Чай будешь? У меня есть «Эрл Грей» — угадай, кто приучил? — Понятия не имею. — Драко, конечно. — Пэнси усмехнулась. — Он говорил: «Пэнс, если ты будешь пить эту маггловскую бурду из пакетиков, у тебя вкусовые рецепторы атрофируются». — Она взяла с полки жестяную банку и показала этикетку. — «Twinings English Breakfast». Он был снобом даже в чае. Гермиона замерла. Жестяная банка. «Twinings English Breakfast». Точно такая же, как та, которую Драко украл из её квартиры. Он не просто любил чай — он коллекционировал банки. — Так что ты хочешь знать? — спросила Пэнси, заваривая чай. Движения её были точными, но не магическими — она наливала воду из чайника, засыпала заварку, ждала ровно четыре минуты, как будто делала это каждый день. — Давай сразу к делу. У меня через час нужно забирать детей из школы, и я не хочу, чтобы мои сыновья видели, как их мать допрашивает героиня войны. Гермиона достала блокнот и положила на стол. — Ты знаешь, что Драко Малфой — главный подозреваемый в серии убийств? — Я читаю газеты, Грейнджер. — Пэнси села в кресло напротив и закинула ногу на ногу так элегантно, словно сидела не в маггловской гостиной, а в слизеринской гостиной двадцать лет назад. — И я знаю, что ты ведёшь это дело. Весь магический Лондон знает — спасибо Рите Скитер и её заголовку о том, как вы не справляетесь. — Мы справляемся. — Ну да, конечно. — Пэнси отпила чай. — Именно поэтому Драко до сих пор гуляет на свободе и рассылает тебе любовные записки. Гермиона сжала зубы. — Это не любовные записки. — Да? — Пэнси приподняла бровь. — Рита процитировала одну в последней статье: «Чистота важнее всего, кроме тебя, Г.». По-моему, это вполне себе любовная записка. Слегка кровожадная, но у каждого свои фетиши. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Я знаю Драко Малфоя лучше, чем кто-либо на этой планете. — Пэнси отставила чашку, и стук фарфора о блюдце прозвучал как выстрел. — Лучше, чем ты. Лучше, чем его мать. Лучше, чем кто-либо. Так что, может быть, вместо того чтобы спорить со мной, ты начнёшь задавать вопросы, ради которых пришла? Гермиона выдержала паузу. Потом кивнула. — Расскажи мне о нём. Не о том, что пишут в газетах. О том, каким он был. Каким ты его знала. Пэнси долго смотрела на неё поверх чашки. Потом вздохнула — не раздражённо, а почти печально. — Ты действительно хочешь знать? Потому что это не та история, которую ты ожидаешь услышать. — Я хочу знать правду. Всю. Пэнси откинулась в кресле и начала говорить. Её голос изменился: из него исчезла насмешка, осталась только память. — Мы познакомились, когда нам было по одиннадцать. Слизеринский вагон, первый курс. Он сидел один — не потому что его не хотели видеть, а потому что он сам так решил. Малфои, знаешь ли, не заводят друзей. Они заводят полезные связи. Он уже тогда был надменным маленьким засранцем. Но знаешь, что я увидела? — Что? — Он боялся. — Пэнси посмотрела куда-то в угол, словно видела ту сцену до сих пор. — Он сидел с идеально прямой спиной и говорил всем, что его отец — председатель попечительского совета. Но его руки дрожали. Я заметила. Девушки всегда замечают. — И что ты сделала? — Села рядом. Сказала: «Меня зовут Пэнси Паркинсон. Моя семья тоже чистокровная. Мы будем дружить». Вот так просто. Ему нужен был кто-то, кто не боится. И я не боялась. Гермиона сделала пометку в блокноте. «Одинок. Искал тех, кто не боится». Она подумала о себе — о том, что Драко сказал в больнице: «Ты единственная, кто не боялся меня». Всё сходилось. — Он писал стихи, — вдруг добавила Пэнси, и её губы дрогнули в улыбке. — На четвёртом курсе. Ужасные стихи. Бездарные. Про одиночество, про отца, про то, что он чувствует себя птицей в клетке. Он давал их мне читать — только мне. Я была единственной, кто знал. — Ты хранишь их до сих пор? — Да. — Пэнси посмотрела ей прямо в глаза с вызовом, словно ожидая насмешки. — В коробке, под кроватью. Уверена, ты тоже так хранишь его письма. Мы с тобой не такие разные, Грейнджер. Гермиона замерла. Откуда Пэнси знала про коробку? Но спрашивать не стала — поняла, что у них с Пэнси действительно больше общего, чем она думала. — Почему ты вышла за маггла? — спросила она, меняя тему. Пэнси моргнула, потом расхохоталась — искренне, звонко, без следа прежней стервозности. — О, Грейнджер, ты не меняешься. Всегда в лоб, всегда по существу. — Она отсмеялась и посмотрела на фотографию на каминной полке. — Я вышла за него, потому что он смешит меня. Потому что он не знает, что такое «грязнокровка» и «чистокровный». Потому что он думает, что Хогвартс — это какая-то частная школа в Шотландии. Потому что когда я родила близнецов, он держал меня за руку и плакал. От счастья. — И ты бросила магический мир? — Не бросила. — Пэнси покачала головой. — Просто перестала в нём жить. Мой отец был Пожирателем Смерти, Грейнджер. Его судили. Посадили. Моя мать до сих пор делает вид, что ничего не было. А я... я устала. Устала быть «дочерью предателя». Устала оправдываться за то, что носила зелёный галстук. Устала бояться. Я хотела простой жизни. Тихой. И я её получила. — Но ты следишь за новостями. Ты знаешь о Драко. — Конечно, знаю. — Пэнси поджала губы. — Я никогда не переставала за ним следить. Он — единственный человек из моего прошлого, о ком я по-настоящему волнуюсь. Он мне как брат, Грейнджер. Не как любовник — никогда им не был. Как брат. Как часть семьи, которую я потеряла. И когда я читаю в газетах, что он убил восемнадцать человек, я... я не могу в это поверить. — Но это правда. — Я знаю. — Пэнси опустила глаза. — Я знаю, что это правда. Но я также знаю, почему он стал таким. И если ты действительно хочешь его понять, а не просто посадить в клетку, ты должна узнать кое-что, чего нет ни в одном отчёте. Гермиона подалась вперёд. — Я слушаю. Пэнси отставила чашку. Её лицо стало серьёзным — впервые за весь разговор. — На седьмом курсе, когда Волдеморт захватил Хогвартс и Кэрроу пытали студентов, Драко был старостой. Все думали, что он наслаждается этим. Что он — маленький Пожиратель Смерти, который с радостью применяет Круциатус к первокурсникам. Но это неправда. Я видела, как он выгораживал младших студентов. Он брал на себя наказания, которые должны были достаться им. Он покрывал тех, кто прятал магглорожденных в Выручай-комнате. Однажды он встал между Кэрроу и одиннадцатилетним мальчиком, который отказался пытать одноклассника, и сказал: «Я сам. Я проведу наказание. Как староста». И он провёл. Но я была там, Грейнджер. Я видела, как он плакал потом в туалете. Как его рвало. Как он сидел на полу, обхватив колени, и повторял: «Я чудовище. Я чудовище. Но я не мог позволить им убить его». Гермиона молчала. В висках стучало. Она вспомнила Малфой-мэнор. Драко, стоящий у двери, пока её пытали. Его лицо — белое, как молоко. Его глаза — полные ужаса. «Ты не мог ничего сделать», — подумала она. — «Но ты всё равно винил себя». — Это ещё не всё, — продолжила Пэнси. — После войны, когда его судили, он не сказал ни слова в свою защиту. Ни слова о том, что он помогал студентам. Ни слова о том, что он спас того мальчика. Я спросила его потом — когда мы виделись в последний раз, перед тем как он исчез. Я спросила: «Почему ты не рассказал? Это могло бы смягчить приговор». А он ответил... — Пэнси на мгновение прикрыла глаза, вспоминая. — «Пэнс, я не заслуживаю смягчения. Я стоял и смотрел, как пытали людей. То, что я кого-то спас, не отменяет того, что я кого-то не спас. Я трус. Я всегда был трусом. И я не хочу, чтобы меня оправдывали за то, что я сделал по случайности, когда всё, что я делал сознательно, заслуживает наказания». Гермиона сглотнула ком в горле. — Он сказал это? — Да. — Пэнси посмотрела ей прямо в глаза. — Ты думаешь, что знаешь его, Грейнджер. Ты изучила его убийства. Ты знаешь его почерк. Но ты не знаешь его. Ты не знаешь мальчика, который писал стихи. Ты не знаешь подростка, который плакал в туалете, потому что не мог спасти всех. Ты знаешь только монстра. Но монстр — это не он. Монстр — это то, что из него сделали. — Это не оправдание, — прошептала Гермиона. Но голос её прозвучал неубедительно даже для неё самой. — Я не оправдываю. — Пэнси покачала головой. — Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Всю правду. А не только ту, которая вписывается в твою картину мира. Он не просто убийца, Грейнджер. Он — результат. Результат того, что делают с человеком, когда ломают его с детства, а потом требуют, чтобы он был сильным. И если ты хочешь остановить его, ты должна понять, с кем имеешь дело. Не с чудовищем. С человеком. Гермиона закрыла блокнот. Она получила больше, чем рассчитывала, — и одновременно меньше. Зацепки, намёки, образы — но не факты. Не адрес. Не способ остановить его. Только информация, которая делала всё ещё сложнее. — Спасибо, Пэнси. — Не за что, Грейнджер. — Пэнси встала. — И если ты поймаешь его — не мучай. Он уже достаточно намучился. Гермиона направилась к двери. Уже обуваясь, она услышала за спиной: — Грейнджер. Есть ещё кое-что, что ты должна знать. У него есть убежище. Я не знаю адреса, но пару раз, ещё до того как он исчез, он присылал мне письма. Оттуда. Я сохранила их — не спрашивай зачем. Просто сохранила. Гермиона развернулась. — Где эти письма? Пэнси уже держала их в руке — два конверта из плотной бумаги, без обратного адреса, но с узнаваемым каллиграфическим почерком. — Я не знаю, поможет ли это, — сказала она, протягивая их. — Но судя по магическому следу, который на них почти выдохся, я думаю, что это где-то в Лондоне. Там есть старые магические кварталы, созданные специально для тех, кто не хочет светиться в Косом переулке. Я слышала о них ещё от отца. Он говорил, что там можно снять квартиру без регистрации палочки, без имени, без всего. Просто платишь золотом — и живёшь как призрак. Гермиона взяла конверты дрожащими пальцами. Это была зацепка. Настоящая. — Спасибо, Пэнси. — Иди уже. — Пэнси скрестила руки на груди. — И когда ты найдёшь его... не говори ему, что это я тебя навела. У меня муж, дети, ипотека. Мне не нужны проблемы с «Штормом» или с кем-то ещё. — Я не скажу. — Вот и отлично. — Пэнси улыбнулась — на этот раз почти тепло. Дверь закрылась. Гермиона осталась стоять на крыльце, сжимая в руках два конверта с каллиграфическим почерком. Внутри у неё всё дрожало — от осознания. Она только что получила ключ. И теперь она знала, с чего начать.
