Инверсия: тьма узнает тьму

Парижский особняк мадам Анны-Лауры Лестрейндж, урождённой Мерсье, находился в Сен-Жермен-де-Пре — районе, где даже голуби выглядели так, словно только что вышли от ювелира. Гермиона нажала на кнопку звонка, и где-то в глубине дома раздалась мелодия — не простая трель, а первые такты маггловской оперы, которую она смутно помнила, но не могла опознать. Что-то про любовь и смерть, разумеется.       — Ты нервничаешь, — заметил Гарри, поправляя воротник аврорской мантии.       — Я не нервничаю.       — Ты поправила причёску три раза за минуту. Это твой нервный тик со школы.       — Может, это просто ветер.       — Мы сейчас с тобой на крыльце, которое закрыто со всех сторон, Гермиона. Дверь открыл дворецкий — эльф-домовик в крошечном фраке, который смотрел на них с таким достоинством, словно он сам владел этим особняком, а мадам Лестрейндж была его гостьей.       — Мадам приносит извинения, — произнёс он голосом, который совершенно не вязался с его размерами: глубоким, баритональным, как у оперного певца. — Она просит подождать в гостиной. Следуйте за мной. Гарри и Гермиона переглянулись и последовали за эльфом через анфиладу комнат, каждая из которых была обставлена с такой роскошью, которая граничила с пародией. Гермиона насчитала три хрустальные люстры, прежде чем перестала считать, понимая бессмысленность всего действа. Когда дворецкий удалился, пообещав, что мадам «скоро будет», Гермиона медленно обвела взглядом гостиную. Это была большая комната с высокими потолками, расписанными фресками на мифологические сюжеты. По крайней мере, она надеялась, что это мифология, потому что иначе некоторые сцены были бы уголовно наказуемы.       — Поттер, — сказала она, — посмотри на это.       — Я смотрю, — отозвался Гарри, разглядывая каминную полку, уставленную статуэтками танцующих нимф и сатиров. — Я не могу перестать смотреть. Это как какая-то эротика, только неприятная.       — Это не просто что-то неприятно. Это... — она замялась, подыскивая слово, — это как если бы Версаль столкнулся с Лютным переулком и никто не выжил. Она указала на диван, обитый золотым шёлком с вышитыми на нём павлинами. Настоящими павлинами — перья были объёмными, с вшитыми драгоценными камнями вместо глаз. Рядом стоял журнальный столик на ножках в виде змеиных хвостов, заканчивающихся миниатюрными копытами.       — Это самое уродливое, что я когда-либо видел, — сказал Гарри с почтительным ужасом. — Включая мини-чучело тролля, которое Фред и Джордж соорудили и поставили в нашей спальне на пятом курсе.       — Кстати о троллях, — Гермиона указала на вазу в углу. — Эта ваза стоит как минимум тысячу галеонов. Я видела такую на аукционе у Кристофера Габриэля. Это подлинный этрусский артефакт.       — И что она в неё поставила?       — Похоже на... сушёные осьминожьи щупальца.       — О, Мерлин.       — Я не уверена, что Мерлин здесь поможет. Они помолчали. Где-то в глубине дома играла та же опера — теперь громче, словно хозяйка включила граммофон, чтобы слышать музыку, пока одевается.       — Знаешь, что меня пугает больше всего? — спросил Гарри, опускаясь в кресло, которое с тихим стоном приняло его вес.       — То, что Малфой добровольно проводил здесь время?       — Именно. — Он обвёл рукой комнату. — Если он мог выносить... вот это всё... значит, он либо безнадёжно влюблён в неё, либо у него нет чувства прекрасного.       — Или он использовал её, — спокойно добавила Гермиона. — Как он использует всех. Мадам Лестрейндж — три недели назад похоронила своего последнего супруга, торговца темными артефактами. Так что она вдова с огромным состоянием и связями в определённых кругах. Она идеальный пропуск в мир, где можно оставаться незамеченным, одновременно будучи на виду.       — Ты говоришь о нём так, словно изучала его годами. А, точно. Гермиона не ответила, но её молчание было красноречивее слов. В углу гостиной что-то тихо зажужжало. Гарри повернул голову.       — Это чучело, — сообщил он. — Чучело павлина. Оно вращает головой.       — Оно магическое?       — Боюсь, что нет. Оно просто механическое. Как маггловские часы с кукушкой, только кошмарнее.       — Зачем кому-то механическое чучело павлина?       — Гермиона, если бы я знал ответ на этот вопрос, я был бы не аврором, а психиатром. И то, боюсь, не помог бы. Дверь в гостиную наконец открылась, но вместо хозяйки в проёме появился поднос с чайником и чашками, парящий в воздухе. Поднос опустился на столик с львиными лапами, и из-под него вынырнул всё тот же домовик во фраке.       — Мадам просит прощения, — повторил он так торжественно, словно объявлял о начале королевского приёма. — Она просит ещё немного терпения. Чай изволите?       — Изволим, — кивнул Гарри и подождал, пока эльф удалится с тем же похоронным достоинством. — Сколько, по-твоему, длится «ещё немного»?       — Судя по тому, что я читала о мадам Лестрейндж, от пятнадцати минут до трёх часов. Она известна тем, что заставляет ждать.       — Зачем? Это какой-то приём переговоров?       — Это развлечение, — ответила Гермиона, разливая чай. — Когда у тебя есть всё, единственное, что остаётся, — это играть с людьми, у которых нет ничего, кроме времени.       — Очень по-философски.       — Я стараюсь. Гарри взял чашку и осторожно принюхался       — Чай пахнет нормально. Даже хорошо.       — Это тоже часть игры. Усыпить бдительность.       — Ты слишком подозрительна.       — Я реалистка. — Она отпила глоток и поморщилась. — И реалистка во мне говорит, что этот чай заварен как минимум час назад.       — О, — Гарри отставил чашку. — Тогда я, пожалуй, подожду свежего.       — Его не будет.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что, — Гермиона указала на чайник, из носика которого поднимался пар, — это не пар от горячей воды. Это иллюзия. Чайник заколдован, чтобы казаться горячим. Гарри уставился на чайник с выражением человека, который только что осознал, до какой степени его оскорбили.       — Она заставляет нас ждать в комнате, полной уродливых статуй, под аккомпанемент оперы, с чучелом павлина, которое вращает головой, и подаёт холодный чай, который притворяется горячим?       — Именно.       — Я начинаю понимать, почему Малфой проводил с ней время, — пробормотал Гарри. — Она такой же психопат, как и он.       — Психопаты тянутся друг к другу, — сказала Гермиона. — Это известный факт. Их разговор прервал звук шагов. На лестнице послышался стук каблуков — острый, ритмичный, приближающийся. Гермиона поставила чашку и выпрямилась в кресле, мгновенно превращаясь из гостьи в детектива-аналитика. Гарри заметил эту перемену — как черты её лица стали жёстче, как глаза приобрели тот самый холодный, оценивающий блеск.       — Ты готова? — спросил он.       — Всегда, — ответила она. — Просто помни: она будет врать. Она всегда врёт.       — Откуда ты...       — Я читала досье.       — Ты читала досье, пока мы пили фальшивый чай?       — Я читала досье до того, как мы сели в самолёт, — поправила Гермиона. — И ещё раз, пока ты спал. Гарри покачал головой, но не успел ответить — дверь распахнулась, и в гостиную вплыла мадам Анна-Лаура Лестрейндж, урождённая Мерсье, в сопровождении облака французских духов и ауры человека, который никогда в жизни не извинялся по-настоящему. Она была одета в нечто среднее между вечерним платьем и халатом — лавандовый шёлк, который струился за ней, как вода, и держала в руке мундштук с тонкой чёрной сигаретой. Её волосы, выкрашенные в платиновый блонд, были уложены в высокую причёску, которая добавляла ей роста и делала её похожей на фарфоровую статуэтку. Очень дорогую, очень опасную.       — Авроры, — произнесла она с лёгким французским акцентом, который звучал так, словно его специально тренировали. — Какая честь для моего скромного дома. Простите, что заставила ждать. Я хотела выглядеть достойно.       — Вы выглядите великолепно, — сухо заметил Гарри. — Ваш павлин тоже. Мадам Лестрейндж замерла на мгновение, но тут же улыбнулась, сверкнув безупречными зубами.       — Ах, вы заметили Арчибальда! Моя гордость. Ему сто двадцать лет, и он до сих пор работает. Не то что современные вещи — ломаются через месяц.       — Арчибальд? — переспросила Гермиона.       — Я даю имена всем своим любимцам. — Мадам Лестрейндж опустилась на диван с павлиньими перьями, которые тут же пришли в движение, подстраиваясь под её фигуру. — Итак, чем я обязана визиту двух самых знаменитых героев Британии? Гарри открыл было рот, но Гермиона опередила его, подавшись вперёд и глядя прямо в глаза хозяйке.       — Драко Малфой, — произнесла она, и это имя повисло в воздухе, как лезвие. — Мы хотим знать всё, что вы можете рассказать о нём. И поверьте, мадам Лестрейндж, мы узнаем, если вы солжёте. Мадам Анна-Лаура Лестрейндж затянулась сигаретой, выпустила струйку фиолетового дыма — дым явно был магическим, потому что он не просто поднимался к потолку, а сворачивался в кольца, которые принимали форму то сердца, то ножа, то черепа, — и улыбнулась той самой улыбкой, которую Гермиона мгновенно распознала. Так улыбаются люди, которые привыкли, что мир прогибается под них.       — Драко Малфой, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Бедный, бедный мальчик, раз под него рыщут авроры. Зачем он вам?       — Он — главный подозреваемый в серии убийств, — сухо ответил Гарри. — Вас это не беспокоит?       — А должно? — Она выпустила ещё одно кольцо дыма, на этот раз в форме вопросительного знака. — Я сужу людей по поступкам только исключительно в мою сторону. И не читаю британских газет. Они такие... крикливые. Драко всегда был со мной безупречно вежлив. А вежливость — это такое редкое качество в наши дни, вы не находите? Гермиона отставила чашку с фальшиво-горячим чаем и подалась вперёд. Её голос был холоднее, чем парижский ветер за окном.       — Мадам Лестрейндж, позвольте мне быть откровенной. Мы знаем, что Драко Малфой провёл в этом доме по меньшей мере двенадцать вечеров за последний год. Мы знаем, что вы появлялись с ним на закрытых приёмах у Жиля де Монтобана и на благотворительном вечере у Марселины Фламбар. Ваш бывший супруг, ныне покойный, был дальним родственником тех самых Лестрейнджей, и ваши связи в определённых кругах делают вас либо ценной свидетельницей, либо соучастницей. Она сделала паузу, позволяя словам осесть.       — Выбирайте. Мадам Лестрейндж перестала улыбаться. Ненадолго — всего на секунду, — но этого было достаточно, чтобы Гермиона поняла: удар достиг цели.       — Вы смеете угрожать мне в моём собственном доме? — Её голос стал резче, французский акцент — заметнее.       — Я смею задавать вопросы, — ответила Гермиона, не моргнув. — И я смею ожидать на них ответы. Гарри, сидевший рядом, мысленно сравнил этот момент с тем, как Гермиона допрашивала Саймона Мортимера. Тогда она была почти материнской —мягкой, но неумолимой. Сейчас она была другой. Ледяной. И он не мог решить, восхищает его это или пугает. Мадам Лестрейндж затушила сигарету в пепельнице, которая, разумеется, была выполнена в форме раскрытой пасти василиска, и вздохнула с видом человека, которого заставляют делать что-то неприличное.       — Хорошо. Спрашивайте.       — Как вы познакомились с Драко Малфоем?       — Это было... — она помедлила, словно пытаясь вспомнить то, чего на самом деле не забывала, — в Лондоне. Два года назад. Я была на аукционе у Кристофера Габриэля — покупала кое-какие вещицы для коллекции тогда еще живого мужа, сохрани Мерлин его душу. Драко стоял у дальней стены и смотрел на статую Психеи. Он не торговался, не общался ни с кем — просто смотрел. Меня это заинтриговало.       — Чем именно?       — Тем, что он смотрел на неё не как покупатель. Он смотрел так, словно видел в ней что-то, чего не видел никто другой. — Она взяла новую сигарету, но не зажгла, а просто вертела в пальцах. — Я подошла и спросила, что он видит. А он ответил: «Борьбу. Вечную борьбу за контроль, замаскированную под любовь». — Она слабо усмехнулась. — Это было так неожиданно, так... поэтично. Я пригласила его на ужин и купила эту статуэтку, она теперь стоит в одной из моих комнат.       — И он согласился?       — Он сказал: «Только если у вас подают тыквенный сок со льдом». Представляете? В Париже! Тыквенный сок! Гермиона и Гарри переглянулись. Тыквенный сок со льдом. Фирменный напиток. Та самая деталь, которая фигурировала на снимках с издевательством над маленькой девочкой и видимо в показаниях Кристины.       — Вы были с ним близки? — спросил Гарри. Мадам Лестрейндж подняла бровь.       — В каком смысле, месье Поттер?       — В любом. Она рассмеялась — низким, гортанным смехом, который совершенно не вязался с её внешностью.       — Драко Малфой не был моим любовником, если вы об этом. О, вокруг ходили слухи, разумеется. Люди видят красивого мужчину и шикарную женщину, пусть в тот момент и замужнюю, и немедленно дорисовывают остальное. Но нет. — Она покачала головой, как показалось Гермионе, с небольшой доли сожаления. — Ему нужно было что-то другое.       — Что именно?       — Связи. Пропуск в мир, куда его не приглашали. — Она зажгла сигарету и глубоко затянулась. — После войны его имя было запятнано. Да, формально его оправдали, но никто не забыл, кем он был. На приёмах от него шарахались, как от заразного. А со мной... со мной он был просто спутником богатой женщины. Люди сплетничали, но двери перед ним открывались.       — И он пользовался этим.       — Разумеется! — Она взмахнула мундштуком. — Я не в обиде. Я тоже им пользовалась. Мне было скучно, а он был... занимателен. Он знает искусство, литературу, философию. Он говорит на пяти языках. С ним можно обсудить книгу за ужином и древние руны за бокалом вина. Вы пробовали найти такого собеседника в Париже? Поверьте, это невозможно. Гермиона слушала, и что-то внутри неё сжималось. Описание, которое давала мадам Лестрейндж — умный, одинокий, опасный, — слишком точно совпадало с тем, что она сама видела в Драко Малфое, вот только мадам он не пугал.       — Он когда-нибудь рассказывал вам о своей работе? — спросила она.       — О работе? — Мадам Лестрейндж рассмеялась. — Драко никогда не работал. По крайней мере, не в том смысле, в каком это понимаете вы. У него были дела, поездки, встречи — но он никогда не говорил о них подробно. Когда я спрашивала, он просто улыбался и говорил: «Я показываю фокусы». Гарри напрягся.       — Какие фокусы?       — О, самые разные. Однажды он показал карточный фокус на благотворительном вечере — так, что маггловский иллюзионист, приглашённый для развлечения гостей, попросил у него автограф. Драко был в восторге. — Она затянулась. — А однажды... однажды я спросила его, не опасны ли его фокусы для окружающих. И он ответил — дословно: «Только для тех, кто ест слишком много сладкого». В комнате повисла тишина. Чучело павлина в углу повернуло голову с тихим механическим скрежетом. Опера в глубине дома как раз достигла арии, полной надрыва и скрипок.       — Мадам Лестрейндж, — медленно произнесла Гермиона, — вы понимаете, что эти слова — практически признание?       — Я понимаю, что вы можете интерпретировать их как угодно, — ответила та с лёгкой улыбкой. — Но я также понимаю, что вы пришли сюда не за моими догадками, а за конкретной информацией. Так что, если вы закончили с театральными паузами, я могу предложить вам нечто более... осязаемое. Она встала и подошла к секретеру у дальней стены. Достала из ящика небольшой конверт из плотной бумаги и протянула его Гарри.       — Что это? — спросил он.       — Приглашение. На закрытый приём, который состоится через четыре месяца в Люцерне. Очень эксклюзивный. Очень частный. И — совпадение ли? — в прошлом году Драко рассказывал о том, что был там. Гермиона взяла конверт и осторожно открыла. Внутри была открытка с золотым тиснением: герб, похожий на распростёртые крылья, и текст: «Орден Чёрного Крыла имеет честь пригласить...»       — Орден Чёрного Крыла, — прочитала она вслух, и голос её дрогнул — впервые за весь разговор. — Вы знаете, что это?       — Я знаю, что это очень старый и очень закрытый клуб для тех, кто интересуется определёнными аспектами древней магии, — ответила мадам Лестрейндж. — Мой покойный муж однажды пытался туда попасть. Ему отказали. А Драко был там своим. — Она затушила вторую сигарету. — Я не знаю, что он там делал. И, честно говоря, я не хочу знать. Но если вы ищете его — или тех, кто за ним стоит, — начните с этого. Гарри убрал приглашение во внутренний карман мантии и кивнул.       — Спасибо, мадам Лестрейндж. Эта информация может спасти жизни.       — О, я не делаю этого ради спасения жизней, — отозвалась она, и её улыбка стала холоднее. — Я делаю это потому, что Драко Малфой исчез, не попрощавшись. А я ненавижу, когда со мной не прощаются. Они уже поднялись, чтобы уходить, когда мадам Лестрейндж остановила Гермиону, коснувшись её локтя.       — Мадемуазель Грейнджер, — тихо сказала она, — позвольте дать вам совет, не имеющий отношения к расследованию.       — Слушаю.       — Когда вы найдёте его — а я вижу по вашим глазам, что вы найдёте, — будьте осторожны. Он из тех людей, которые сначала залезают вам в голову, а потом, когда вы понимаете, что произошло, уже слишком поздно. Поверьте женщине, которая сама через это прошла. Гермиона посмотрела на неё долгим взглядом. Ей хотелось ответить что-то резкое, что-то защитное — но она не могла. Потому что мадам Лестрейндж была права. Драко Малфой уже залез ей в голову. И было действительно слишком поздно.       — Благодарю за совет, — сказала она сухо. — И за Арчибальда. Он был... незабываем.       — О, он будет рад, — пропела мадам Лестрейндж, и её смех проводил их до самой двери. На улице, под серым парижским небом, Гарри повернулся к Гермионе и присвистнул.       — Орден Чёрного Крыла, — сказал он. — Тот самый, который связан со “Штормом”?       — Да, — ответила Гермиона, всё ещё глядя на конверт в своих руках. — И если попадём на этот приём, мы, возможно, найдём их всех.       — Ты готова? Она подняла глаза, и Гарри снова увидел тот самый блеск — холодный, опасный, который появлялся у неё каждый раз, когда речь заходила о Малфое.       — Я была готова с того самого дня, как увидела это дело, — сказала она. — Поехали. У нас есть время на подготовку, также нужно проверить зацепку от Пэнси. Нужно успеть разобраться со всем этим за максимально короткие сроки. И они аппарировали, оставив позади особняк с его павлинами, операми и призраками прошлого, которые — Гермиона чувствовала это — ещё не закончили с ней говорить.