Инверсия: тьма узнает тьму

Дождь барабанил по подоконнику, как нетерпеливый гость, которому надоело ждать у порога. Гермиона сидела за кухонным столом, поджав под себя ноги, в старой футболке и спортивных штанах. Волосы, обычно собранные в тугой пучок, рассыпались по плечам мокрыми после душа прядями — она мыла голову час назад, но забыла высушить магией. Ей было всё равно. Перед ней лежало дело Майкла Торна. Фотографии, протоколы вскрытия, показания соседей, распечатки с его мониторов. Экспертиза заключила: сердечная недостаточность, спровоцированная сильным стрессом. Первая версия: грабители, которые облажались и довели бывшего аврора до приступа. Идиотизм. Лёгкие раны на шее — не смертельны. Квартира закрыта изнутри. Никакой магии. Естественная смерть. Гермиона знала, что это ложь. Она смотрела на фотографию зеркала в прихожей. На нём — маленькая надпись, снова адресованная ей, что координально меняет картину и показывает вторую, уже реальную версию. Это сделал Драко Малфой. — Играешь со мной, да? — прошептала Гермиона в пустоту. Голос её был хриплым от бессонницы. Ответа не последовало. Конечно, не последовало. Она потянулась за кружкой с остывшим чаем, поднесла к губам — и замерла. В отражении тёмного окна, там, где стекло встречалось с рамой, что-то изменилось. Сначала ей показалось, что это просто отсвет фонаря. Но потом тень сгустилась, обрела форму, и на улице, держась на руках, видимо за балкон, который находится выше, висел Драко Малфой. Секунда - окно распахивается и он как птица залетает на кухню, обдав её каплями дождя. Спохватившись, сразу закрывает окно и смотрит на неё. Он был без пальто — в чёрной шёлковой рубашке, которая прилипла к телу и теперь очерчивала его мускулатуру, так еще расстёгнутой на две пуговицы, и классических брюках. Влажные волосы серебристым водопадом падали на плечи. В руках — ничего. Ни палочки, ни ножа. Только улыбка — та самая, которую Гермиона видела в его деле. — Привет, Гермиона, — сказал Драко мягко, как будто они встретились в кофейне после долгой разлуки. — Я по тебе соскучился. Гермиона не вскочила. Не закричала. Не потянулась за палочкой, которая лежала в тридцати сантиметрах от нее. Она просто поставила кружку на стол и посмотрела на гостя. Взгляд её был тяжёлым, как свинцовая плита. — Ты убил Саймона. Теперь Торна. Ты пришел за мной? — спросила она ровно. Нижняя губа чуть дрожала, но голос не выдавал страха. — За тобой? — Драк изобразил искреннее удивление, прижав руку к груди. — О, нет, милая. Повторюсь уже в сотый раз, если бы я хотел тебя убить, ты была бы уже мертва. И поверь, это было бы красиво. Эстетично. Я бы сделал так, чтобы последнее, что ты увидела, — это моё лицо, а не потолок твоей простенькой квартиры. Он сделал шаг внутрь кухни. Туфли мягко ступили на коврик. Гермиона не шелохнулась. — Я пришел, потому что… — Драко запнулся, будто подбирая слова. — Потому что в мире, полном идиотов, ты единственная, кто понимает. Ты видишь закономерность. Ты знаешь, что я не просто режу людей. Я создаю послания. И ты их читаешь. Это… интимно, ты не находишь? Гермиона усмехнулась. Усмешка вышла жёсткой, безрадостной. — Интимно? Ты называешь интимным то, что я смотрю на фотографии твоих жертв, Драко? На их лица, на их… части? Ты больной. — Возможно, — легко согласился Драко, подходя ближе. Теперь между ними был только угол стола. — Но ты тоже не здорова, Гермиона. Нормальные люди не сидят в ночи, уставившись в дело об убийстве, и не гладят пальцами фотографию с надписью, которую написал преступник. Ты ведь погладила. Я прав? Гермиона промолчала. Потому что это была правда. Она провела пальцем по краю фотографии. Один раз. Не специально. Просто рука потянулась сама. — Вот видишь, — прошептал Драко, обходя стол. Теперь он стояла рядом, опираясь бедром о столешницу. От него пахло яблоками, дождём и ещё чем-то сладким, едва уловимым — может быть, карамелью. — Тебе интересно. Тебе даже нравится. Не убийства, нет. Нравится охота. Нравится, что кто-то может тебя удивить. В твоём скучном мире протоколов и приказов я — единственное приключение. — Ты — уголовное дело, — отрезала Гермиона. — Которое я закрою, когда надену на тебя наручники. — О, наручники, — мечтательно протянул Драко, закатив глаза. — Это уже звучит как свидание. Ты только скажи, я принесу свои. Гермиона резко встала. Стул отъехал назад и с грохотом ударился о стену. Теперь они стояли лицом к лицу. Гермиона была ниже на голову, но в ней кипела такая ярость, что, казалось, воздух вокруг нагрелся. — Чего ты хочешь? — спросила она, чеканя каждое слово. Драк перестал улыбаться. На секунду его лицо стало серьёзным, почти уязвимым — как у человека, который внезапно решил сказать правду. — Я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю в последнее время, я делаю не для «Шторма». Не для денег. Не ради хаоса. — Он наклонил голову. — Я делаю это, чтобы ты смотрела на меня. Всё время. Даже когда спишь. Даже когда ешь. Даже когда сидишь в этой своей убогой квартире и читаешь мои дела — ты думаешь обо мне. Гермиона сглотнула. В горле пересохло. — Ты ненормальный, если думаешь, что это романтично. — Я не думаю, что это романтично, — возразил Драко, делая ещё полшага. Их разделяли теперь сантиметры. — Я думаю, что это правда. И ты не можешь это отрицать, потому что иначе ты бы уже вызвала подкрепление. Или схватила палочку. Но ты стоишь. И смотришь. Он поднял руку. Медленно, очень медленно, как будто гладил кошку, которая может в любой момент выпустить когти. Пальцы коснулись подбородка Гермионы — прохладные, сильные. Гермиона вздрогнула, но не отшатнулась. — Я скучал, — сказал Драко тихо. — Не по убийствам. По тебе. По твоему голосу, когда ты читаешь мои дела вслух, сама того не замечая. По ямочке у тебя на щеке, когда ты злишься. По запаху твоих волос — корица и старые книги. Гермиона молчала. Грудная клетка ходила ходуном. Драко наклонился ближе. Ещё ближе. Его дыхание — холодное, с мятным оттенком — коснулось губ Гермионы. Ресницы Драко опустились. Он замер в миллиметре, не касаясь, просто даря ощущение неизбежности. — Поцелуй меня, — прошептал он. — Или убей. Мне всё равно. Только сделай что-нибудь. Их губы почти соприкоснулись. Гермиона чувствовала тепло, исходящее от чужой кожи, видела каждую ресницу, каждую мелкую морщинку у глаз Драко — там, где тот часто щурился, целясь в жертву. Секунда. Две. А потом Гермиона сжала правую руку в кулак и с размаху врезала Драко в лицо. Удар пришёлся в скулу — сочный, тяжёлый, с хрустом, от которого у самой Гермионы заныли костяшки. Драко мотнуло в сторону, он сделал шаг назад, прижал ладонь к лицу. Из рассечённой брови потекла кровь — тонкая алая струйка, которая смешно смотрелась на белоснежной коже. — Ох, — выдохнул Драко. И рассмеялся. Не истерично, нет — с настоящим, искренним восхищением. — Вот это силовой приём. Ты тренировалась, Гермиона, удар стал более поставленным. Я впечатлен. Гермиона опустила кулак. Кулак дрожал. Но голос был твёрдым. — Убирайся из моего дома, Драко. Пока я не позвала Гарри и не устроила тебе встречу с Азкабаном, от которой у тебя появятся новые фобии. Драко убрал руку от лица. Кровь текла по щеке, капала на мокрую рубашку, но он, казалось, не замечал. В глазах его горел лихорадочный, опасный огонь. — Ты ударила меня, — сказал он, облизывая губы и пробуя кровь на вкус. — Меня никто не бил в лицо за последние несколько лет. Ты первая. — Он оскалилась в улыбке. — Теперь я точно влюблен. — Вон, — повторила Гермиона, указывая на окно. Драко вздохнул, как нашкодивший ребёнок, которого отправили в угол. Поправил рубашку, лишь подчеркивая свое тело, на которое Гермиона старалась не смотреть, провел рукой по волосам и лицу, стирая капли крови со лба. — Ладно. Но мы ещё увидимся, Гермиона. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. — Он направился к окну, уже занося ногу, чтобы спрыгнуть вниз и в полете аппарировать, но замер. Обернулся. — И, кстати, про надпись на зеркале… Это был не просто послание. Это был знак. Готовься. Следующая глава будет интереснее. Он улыбнулся — и исчез. Растворился в дожде, как будто его и не было. Гермиона осталась одна посреди кухни. Дрожащей рукой она дотянулась до стула, села. Посмотрела на свою правую руку — костяшки покраснели, на среднем пальце начала набухать ссадина. В груди колотилось сердце, и она не могла понять, что это было: страх, ярость или что-то совсем другое, чему она отказывалась давать имя. Драко оставил на подоконнике маленькое кровавое пятно. Гермиона смотрела на него минуту, потом встала, взяла салфетку и стёрла. Салфетку сохранила, запихнув её в свою прикроватную тумбочку. Пошла в ванную — мыть руки. В зеркале отражалась женщина с горящими глазами и прикушенной до крови губой. — Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Это просто убийца. Просто психопат. Просто… Она не закончила. Потому что, если быть честной до конца, «просто» здесь не работало. «Она ударила меня. Не поцеловала. Не убила. Ударила. И это — самое прекрасное, что случалось со мной за долгие годы. Потому что это значит: она жива. Она чувствует. Она не сломалась, не сдалась, не превратилась в холодного автомата, каким стал я. Она всё ещё горит. И её огонь обжигает. Я хочу этого огня. Я хочу, чтобы он сжёг меня дотла. Может быть, тогда — только тогда — я наконец почувствую себя живым. Не художником, не убийцей, не инструментом. Живым человеком. И если для этого придётся стоять под её окнами и ждать, пока она снова меня ударит, — я буду ждать. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Потому что ты — единственное, что осталось, Грейнджер. Ты — моё последнее чёртово приключение».