Инверсия: тьма узнает тьму

Дождь барабанил по подоконнику, как нетерпеливый гость, которому надоело ждать у порога. Гермиона сидела за кухонным столом, поджав под себя ноги, в старой футболке и спортивных штанах. Волосы, обычно собранные в тугой пучок, рассыпались по плечам мокрыми после душа прядями — она мыла голову час назад, но забыла высушить магией. Ей было всё равно. Перед ней лежали не фотографии с мест преступлений. Перед ней лежал её собственный блокнот — раскрытый на странице, которую она заполнила сразу после того, как они с Гарри покинули его квартиру. «Ницше, страница 124. Тыквенный сок, четыре кубика льда. Красное платье — копия. Духи с жасмином. Пустой пузырёк из-под Сна-без-сновидений. Прага, 2002 — колдография у кровати. Ни одной личной вещи, кроме тех, что связаны со мной». Она перечитывала этот список снова и снова, пока буквы не начинали плыть перед глазами. Квартира Драко Малфоя была не просто жильём. Это была исповедальня. Келья. Алтарь. И все подношения на этом алтаре были связаны с ней. Она злилась. Злилась на него — за то, что он посмел превратить её в центр своего мира, не спросив разрешения. Злилась на себя — за то, что, увидев это, не почувствовала отвращения. Почувствовала что-то другое.       — Играешь со мной, да? — прошептала она в пустоту. Голос был хриплым от бессонницы. Ответа, конечно, не последовало. Она потянулась за кружкой с остывшим чаем, поднесла к губам — и замерла. В отражении тёмного окна, там, где стекло встречалось с рамой, что-то изменилось. Сначала ей показалось, что это просто отсвет фонаря. Но тень сгустилась, обрела форму; на улице, цепляясь за балкон этажом выше, висел Драко Малфой. Секунда — и окно распахивается, он птицей влетает на кухню, обдавая её каплями дождя и порывом ветра. Сразу же, не давая холоду расползтись по комнате, захлопывает створку и поворачивается к ней. Он был без пальто — в чёрной шёлковой рубашке, которая насквозь промокла и теперь очерчивала каждый мускул, так ещё расстёгнутой на две пуговицы, и в классических брюках. Влажные волосы серебристым водопадом падали на плечи. В руках — ничего. Ни палочки, ни ножа. Только улыбка.       — Привет, Гермиона, — произнёс он мягко, будто они случайно встретились в кофейне после долгой разлуки. — Я по тебе соскучился. Она не вскочила. Не закричала. Не потянулась за палочкой, лежавшей в тридцати сантиметрах от неё. Она просто поставила кружку на стол и посмотрела на гостя. Взгляд её был тяжёлым, как свинцовая плита.       — Ты знаешь, что я была у тебя.       — Знаю. — Он даже не попытался отрицать. — Ты разгромила мою квартиру. Разбила стакан. Разорвала подушку. Вышвырнула мои вещи. Я нашёл перья по всей гостиной. Очень драматично. Мне понравилось.       — Я была в ярости.       — Я заметил. — Он сделал шаг. Туфли мягко ступили на коврик. Гермиона не шелохнулась. — И что ты поняла? Когда стояла там, среди моих вещей? Когда увидела книгу, которую я читал? Когда нашла духи, которые пахнут тобой?       — Я поняла, что ты больной, — сказал она ровно. — Что ты хранишь фотографию своего первого убийства у кровати. Что у тебя нет ни одной личной вещи, кроме тех, что связаны со мной. Что ты живёшь как призрак в собственной квартире и ждёшь непонятно чего.       — Не непонятно чего. — Он шагнул ближе; теперь их разделял только угол стола. — Тебя. Я жду тебя.       — Зачем?       — Я не устану повторять, милая. Перед тобой я могу быть чудовищем. И ты не отводишь взгляд. Это пьянит. Это освобождает, — сказал он. — Ты зашла в мою квартиру и за пятнадцать минут поняла то, что я сам не мог сформулировать годами. Ты увидела книгу — и поняла, что я читаю её, потому что читала ты. Ты увидела стакан — и поняла, что я не могу без него. Ты увидела платье — и поняла, что оно парное к твоему. Ты читаешь меня, Гермиона.       — Это не комплимент, — отрезала она. — Это диагноз. Нам обоим.       — Возможно, — легко согласился он, обходя стол и опираясь бедром о столешницу. От него пахло яблоками, дождём и ещё чем-то сладким — может быть, карамелью. — Но ты тоже это чувствуешь. Ты разгромила мою квартиру не потому, что я убийца. Ты разгромила её, потому что увидела там себя. И тебе стало страшно. Гермиона резко встала. Стул с грохотом ударился о стену. Они стояли лицом к лицу; она была ниже на голову, но ярость в ней клокотала такая, что, казалось, воздух нагрелся.       — Чего ты хочешь? — произнесла она, чеканя каждое слово. Драко перестал улыбаться. На секунду его лицо стало серьёзным, почти уязвимым — как у человека, который вдруг решил сказать правду.       — Я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю в последнее время, я делаю не для «Шторма». Не для денег. Не ради хаоса. — Он наклонил голову. — Я делаю это, чтобы ты смотрела на меня. Всё время. Даже когда спишь. Даже когда ешь. Даже когда сидишь в этой убогой квартире и читаешь мои дела — ты думаешь обо мне. Она сглотнула. В горле пересохло.       — Ты ненормальный. Он сделал ещё полшага; их разделяли теперь сантиметры.       — Я говорю правду. И ты не можешь её отрицать. Иначе ты бы уже арестовала меня. Или вызвала подкрепление. Или просто убила. Но ты стоишь. И смотришь. Он поднял руку. Медленно, очень медленно, словно гладил кошку, готовую выпустить когти. Пальцы коснулись её подбородка — прохладные, сильные. Гермиона вздрогнула, но не отшатнулась.       — Я скучал, — сказал он тихо. — Не по убийствам. По тебе. По ямочке на щеке, когда злишься. По запаху волос — корица и старые книги. Она молчала. Грудь ходила ходуном. Он наклонился ближе. Ещё ближе. Его дыхание — холодное, с мятным оттенком — коснулось её губ. Ресницы опустились. Он замер в миллиметре от неё, не касаясь, просто даря ощущение неизбежности.       — Поцелуй меня, — прошептал он. — Или убей. Мне всё равно. Только сделай что-нибудь. Их губы почти соприкоснулись. Она чувствовала тепло, исходящее от чужой кожи, видела каждую ресницу, каждую мелкую морщинку у его глаз — там, где он часто щурился, целясь в жертву. Секунда. Две. А потом Гермиона сжала правую руку в кулак и с размаху врезала ему в лицо. Удар пришёлся в скулу — сочный, тяжёлый, с хрустом, от которого у неё самой заныли костяшки. Драко мотнуло в сторону, он отшатнулся, прижал ладонь к лицу. Из рассечённой брови потекла кровь — тонкая алая струйка, нелепо смотревшаяся на белоснежной коже.       — Ох, — выдохнул он. И рассмеялся. Не истерично — с настоящим, искренним восхищением. — Вот это силовой приём. Ты тренировалась, удар стал куда более поставленным. Я впечатлён. Она опустила кулак. Он дрожал. Но голос остался твёрдым.       — Убирайся из моего дома. Пока я не позвала Гарри и не устроила тебе встречу с Азкабаном, от которой у тебя появятся новые фобии. Драко убрал руку от лица. Кровь текла по щеке, капала на мокрую рубашку, но он, казалось, не замечал. В глазах горел лихорадочный, опасный огонь.       — Знаешь, что я понял, когда вернулся домой и увидел перья по всей гостиной? — спросил он, не делая ни шагу к выходу. — Ты не просто вломилась в мою квартиру. Ты пришла туда за мной. А потом разнесла всё к чёртовой матери, потому что правда оказалась слишком... неудобной.       — Я была в ярости, — повторила она.       — Возможно, но было кое-что еще. — Он покачал головой. — Ты была в отчаянии. Потому что ты увидела моё одиночество. Мои ритуалы. Мою пустоту. И ты узнала в ней свою. Она не ответила. Да и не нужно было — он видел ответ в её глазах. Он вздохнул, как нашаливший ребёнок, поправил рубашку, не застёгиваясь, провёл рукой по волосам, стирая капли крови со лба.       — Ладно. Я уйду. Но мы ещё увидимся, Гермиона. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. — Он направился к окну, уже занося ногу, чтобы спрыгнуть и в полёте аппарировать, но замер и обернулся. — Кстати, насчёт перьев... ты не представляешь, как трудно их вычищать. В следующий раз, когда захочешь что-то разгромить — просто позвони. Я приду и помогу. Улыбнулся — и исчез. Растворился в дожде, будто его и не было. Гермиона осталась одна посреди кухни. Дрожащей рукой дотянулась до стула, села, посмотрела на правую руку: костяшки покраснели, на среднем пальце начала набухать ссадина. В груди колотилось сердце, и она не могла понять, что это было — страх, ярость или нечто совсем иное. На подоконнике осталось маленькое кровавое пятно. Она смотрела на него минуту, потом встала, взяла салфетку и стёрла. Салфетку сохранила, сунув в прикроватную тумбочку — туда же, где лежали его запонки, его носовой платок. Кровь поможет его найти снова. Пошла в ванную — мыть руки. В зеркале отражалась женщина с горящими глазами и прикушенной до крови губой.       — Ты справишься, — сказала она отражению. — Это просто убийца. Просто психопат. Просто... Она не закончила. Потому что, если быть честной до конца, «просто» здесь не работало. Уже давно не работало.

***

Где-то в ночи, прижимаясь спиной к холодной кирпичной стене соседнего дома, Драко Малфой стоял под дождём. Кровь смешивалась с водой, стекала по подбородку, а он всё не мог перестать улыбаться. Она была в его квартире. Она видела его книги, его стакан, его пустой пузырёк. Она разгромила его вещи. Она ударила его — не поцеловала, не убила, ударила. И это было самое прекрасное, что случалось с ним за долгие годы. «Ты в ярости, Грейнджер, — подумал он, глядя на её освещённое окно. — Ты в ярости, потому что я залез тебе в голову. Потому что ты залезла в мою. Потому что мы оба знаем: это не просто охота. Это что-то другое. Что-то, чему мы оба отказываемся дать имя». Он оттолкнулся от стены, подставил лицо дождю и закрыл глаза. «Я хочу этого огня. Хочу, чтобы он сжёг меня дотла. Может, только тогда я наконец почувствую себя живым. Не художником, не убийцей, не инструментом. Живым человеком. И если ради этого придётся стоять под её окнами и ждать нового удара — я буду ждать. Буду ждать столько, сколько потребуется. Потому что ты — единственное, что осталось, Грейнджер. Ты — моё последнее чёртово приключение». Он аппарировал, оставив после себя только запах яблок, дождя и — если бы кто-то мог это учуять — едва уловимый аромат жасмина. Того самого, что стоял в его ванной. Того самого, что она нашла — и не смогла разбить.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ