Инверсия: тьма узнает тьму

Драко Малфой стоял в коридоре Министерства магии и думал о том, что это, возможно, самая идиотская идея в его жизни. А учитывая его послужной список — конкуренция была серьёзной. Но он ничего не мог с собой поделать. Всё началось три дня назад, когда Грин обронил в разговоре фразу, которая застряла у Драко в голове, как заноза: «Она пишет о тебе отчёты, Малфой. Такие детальные, что у наших людей в Министерстве волосы дыбом встают. Она знает о тебе больше, чем твоя собственная мать». И тогда Драко понял, что не уснёт, пока не прочитает эти отчёты сам. Оборотное зелье было сварено ещё вчера — рецепт он знал наизусть, как и любой уважающий себя бывший слизеринец. Волос он добыл с мантии одного клерка из Отдела магического транспорта, который имел неосторожность задремать в пабе «Дырявый котёл» после пятой кружки огневиски. Теперь Драко выглядел как лысеющий мужчина средних лет с брюшком и унылым выражением лица — идеальная маскировка для Министерства. Пропуск он подделал за час. Защитные чары на входе — стандартные, уровня «пропусти коллегу, у которого всё в порядке с документами» — даже не пискнули. Через пятнадцать минут после того, как он вошёл в атриум, он уже стоял перед дверью с табличкой «Г. Грейнджер, старший аналитик». На удивление, её рабочее место было в стороне от всех остальных кабинетов и пространств, видимо, чтобы было меньше возможности прослушать их с Поттером разговоры и больше тишины для концентрации о разных темных делишках. Драко замер. Её кабинет. Он представлял его сотни раз — тесный, заваленный бумагами, с остывшим кофе на столе и картами на стенах. И вот теперь он стоял прямо перед ним. «Ты идиот, Малфой, — подумал он. — Ты проник в Министерство магии, чтобы почитать, что о тебе пишет женщина, которая поклялась тебя поймать. Это ли не определение сумасшествия?» Но он всё равно толкнул дверь. Замок поддался после третьего заклинания — Гермиона Грейнджер ставила хорошую защиту, но недостаточно хорошую для того, кто провёл полжизни в подвалах Малфой-мэнора, вскрывая отцовские тайники с тёмными артефактами. Кабинет оказался именно таким, как он представлял. Тесный. Тёмный. Стены, увешанные картами — Европа, Азия, Северная Африка. Красные булавки. Его маршруты. Его убийства. Она отслеживала каждый его шаг с методичностью, от которой у него перехватило дыхание. Он подошёл ближе. Провёл пальцем по карте. Рим. Будапешт. Берлин. Париж. Лондон. Венеция. Все отмечены. Все соединены невидимыми нитями — она рисовала их карандашом, и эти линии складывались в узор. Его узор.       — Чёрт возьми, Грейнджер, — прошептал он. На столе лежала раскрытая папка с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» и пометкой от руки: «Чистокровка — аналитический профиль». Драко взял её и сел в её кресло. Кресло пахло ею — кофе, старые книги и что-то ещё, что-то тёплое. Жасмин. Он открыл папку и начал читать. «Объект демонстрирует признаки обсессивно-компульсивного расстройства. Все места преступлений организованы с исключительной аккуратностью. Тела жертв расположены симметрично. Разрезы выполнены под одним и тем же углом (42-45 градусов), с точностью до миллиметра. Это указывает на ритуализированное поведение: убийство для него — не спонтанный акт, а тщательно выверенный процесс. Предположительно, порядок на месте преступления компенсирует внутренний хаос, связанный с детскими травмами (см. раздел "Семейная история"). Вероятно, объект пережил опыт тотальной потери контроля в детстве и теперь стремится контролировать всё — вплоть до угла разреза». Драко откинулся в кресле и уставился в потолок.       — Обсессивно-компульсивное расстройство? — пробормотал он. — Я не... Он осёкся и вспомнил, как переставлял книги строго по алфавиту, просто потому что они стояли неправильно. Как перед каждым убийством он трижды проверял снаряжение. Как говорил всем официантам про четыре кубика льда и эльфам про носки по парам.       — Чёрт, — сказал он. — У меня ОКР. Он перевернул страницу. «Объект использует ритуальный кинжал из коллекции Лестрейнджей. Выбор орудия символичен: кинжал — фамильная реликвия, связанная с Беллатрисой Лестрейндж, которая, по свидетельствам, оказывала на объект значительное психологическое давление в период его проживания в Малфой-мэноре (1996-1998). Использование этого конкретного орудия может быть формой сублимации травмы: объект берёт то, что его пугало, и превращает в инструмент контроля. Дополнительная гипотеза: кинжал мог быть подарком Беллатрисы юному Драко, что придаёт выбору орудия инцестуальный подтекст (требуется дополнительное подтверждение)». Драко поперхнулся.       — Инцестуальный подтекст? — Он перечитал предложение ещё раз. — Грейнджер, что ты несёшь? Беллатриса не дарила мне кинжал. Я украл его из её коллекции после её смерти. Из мести. Из чистой, незамутнённой, здоровой мести. Он захлопнул папку, открыл снова и пробежал глазами по следующему абзацу. «Сексуальный профиль: подавленный. Объект, предположительно, использует убийство как форму интимной близости. Разрез на бедренной артерии — глубокий, узкий, проникающий — может символизировать половой акт. То, что объект смотрит жертве в глаза в момент смерти, указывает на потребность в эмоциональном контакте, который он не способен получить иным способом. Вероятно, в личных отношениях объект холоден и отстранён; убийство — единственная сфера, где он позволяет себе "близость"». Драко медленно закрыл папку. Его уши — он чувствовал это — покраснели.       — Символизирует половой акт, — повторил он вслух, словно пробуя слова на вкус. — Грейнджер, ты... Ты написала официальный отчёт, в котором сравниваешь мой разрез с... Он не закончил. Потому что, если честно, она была не так уж неправа. Просто он не ожидал увидеть это сформулированным так прямо. Так по-грейнджеровски. Он пролистнул папку дальше и обнаружил отдельную страницу, озаглавленную «Личные заметки». Почерк был более размашистым, менее официальным — она писала это для себя. «Почему я? Почему он выбрал меня? Варианты: 1. Я — единственная, кто связал его убийства. Интеллектуальный вызов. Он хочет, чтобы его поняли, — и я поняла. 2. Наша история. Малфой-мэнор. Я кричала, он смотрел. Между нами есть незавершённый гештальт. 3. Он видит во мне то же, что я вижу в нём. Тьму. Одиночество. Одержимость. 4. (вычеркнуто, но можно разобрать): Он просто ненормальный, а я — удобная мишень». Драко улыбнулся — по-настоящему, не ледяной улыбкой. Четвёртый пункт был вычеркнут, но она всё равно его написала. Она думала об этом — и всё равно пришла к первым трём. Она знала. Знала даже то, что он сам не решался сформулировать. Он перевернул страницу. «Дополнительные сведения (из беседы с бывшим домовиком семьи Малфоев, Ти́нки): - Аллергия на перья попугаев. - Тыквенный сок со льдом — ровно четыре кубика. - Книги по алфавиту. - В детстве плакал после наказаний отца. - Не читал писем от поклонниц. - Стоял и смотрел, когда меня пытали. Потом плакал в своей комнате». Драко замер. Последняя строчка ударила его под дых. «Потом плакал в своей комнате». Откуда она... Ти́нки. Она нашла Ти́нки. Старого эльфа, который носил ему тёплое молоко, когда он был ребёнком. Который подбирал его игрушки. Который тайком приносил ему носовые платки, когда отец заставлял его стоять рядом с чучелом попугая.       — Ты выкупила моего эльфа, — прошептал Драко. — Ты выкупила моего эльфа, напоила его чаем и допросила о том, как я плакал после твоих пыток. Он не знал, что чувствовать — ярость, восхищение или что-то третье. Она переиграла его на его же поле. Она залезла в его прошлое так же глубоко, как он залез в её кабинет. Она собирала его, как пазл, по кусочкам — и пазл складывался. И это было самое пугающее. И самое прекрасное. Он долистал до последней страницы. Заметка была датирована сегодняшним днём — видимо, она писала её утром. «Я не знаю, зачем я это делаю. Я говорю себе, что это расследование. Что я собираю улики. Что я ищу его слабые места. Но это ложь. Я собираю его. Как собирают редкую бабочку — не для того, чтобы убить, а для того, чтобы понять. Чтобы сохранить. Он — самая сложная загадка в моей жизни. И я не хочу её разгадывать до конца. Потому что когда я разгадаю её, игра закончится. А я не хочу, чтобы она заканчивалась. P.S. У него аллергия на перья попугаев. Это самая нелепая вещь, которую я узнала за последние десять лет. Я смеялась над этим фактом десять минут, когда осталась одна после разговора с домовиком». Драко смотрел на эти строки и чувствовал, как его сердце — холодное, мёртвое, которым он не пользовался годами, — делает один-единственный удар. Громкий. Болезненный. Живой.       — Ты смеялась, — прошептал он. — Ты смеялась над моей аллергией. И он вдруг понял, что хочет услышать этот смех. Не воображаемый — настоящий. Он аккуратно закрыл папку, положил на место — ровно так, как она лежала, — и встал. Уходить нужно было немедленно. Зелье скоро выдохнется. Но он задержался ещё на секунду. Он вытащил из кармана маленький пергамент. Написал несколько слов — тем самым каллиграфическим почерком, которым она восхищалась в своих отчётах. Положил записку на её стул. «Беллатриса не дарила мне кинжал. Я украл его. Из мести. Твой психоанализ страдает от нехватки фактов. P.S. Аллергия на перья попугаев — это не смешно. Это генетическое. Д.» Он вышел так же бесшумно, как вошёл. Через минуту он уже был в атриуме, через две — аппарировал в свою лондонскую квартиру. Зелье выдохлось, когда он переступил порог, и он снова стал собой — бледным, светловолосым, с серебристыми глазами. Он сел в кресло и закрыл лицо руками. — Ты выкупила моего эльфа, Грейнджер, — сказал он в темноту. — И ты смеялась над моей аллергией. Он улыбнулся. И прошептал: — Я хочу теперь побольше с тобой поболтать. Где-то в Министерстве Гермиона Грейнджер вернулась в свой кабинет, увидела записку на стуле, прочитала — и замерла на месте. Видимо, у них слишком похожие методы работы.