Инверсия: тьма узнает тьму

Бар, в котором они встретились, назывался «У Фрэнка» — хотя никакого Фрэнка там не было уже лет тридцать. Он располагался в подвале заброшенной маггловской прачечной где-то на окраине Бирмингема, и попасть туда можно было только через ржавую дверь с выцветшей надписью «Посторонним вход воспрещён. Фрэнк». Драко подозревал, что Грин специально выбирал такие места — не для конспирации, а из какого-то извращённого чувства эстетики. Куратору нравилось, когда всё вокруг выглядело так, словно вот-вот развалится. Когда Драко вошёл, Грин уже сидел за единственным чистым столом. Перед ним стоял стакан с чем-то янтарным и початая бутылка. Виски. Маггловский. Паршивый. Грин пил его, не морщась.       — Ты опоздал, — сказал он, не поднимая глаз.       — На четыре минуты. — Драко снял пальто и повесил на спинку стула. — Меня задержали. Представляешь, в маггловском аэропорту досматривают багаж. Им не понравился мой кинжал.       — И что ты сделал? — Сказал, что это сувенир. Из Гонконга. — Драко сел и заказал у бармена тыквенный сок. Бармен — старик с лицом, напоминающим печёное яблоко, — даже не удивился. Он давно перестал удивляться. — Они попросили убрать его в багаж. Я убрал. Грин наконец поднял глаза. Под ними залегли тени — такие глубокие, словно он не спал неделю.       — Ты убрал ритуальный кинжал в багаж, как будто это зубная щётка.       — Ну, не в ручную кладь же его совать. — Драко сделал глоток сока и захрустел льдом. — Ты хотел меня видеть? Я полагаю, не для того, чтобы обсудить тонкости маггловских авиаперевозок. Грин отодвинул стакан, достал из внутреннего кармана тонкую чёрную папку и бросил на стол. Ворон с распростёртыми крыльями — знак «Шторма».       — Гонконг, — сказал он. — Отель «Небесный дракон». Ты задушил цель шёлковым шарфом в БДСМ-номере. Ты оставил записку: «Чистота важнее всего, кроме тебя, Г.»       — И? — Драко откинулся на спинку стула. — По-моему, лаконично и со вкусом.       — «Г.» — это Гермиона Грейнджер.       — О, ты знаком с алфавитом? — Драко приподнял бровь. — Я впечатлён. Давно научился? Грин проигнорировал это.       — Записка теперь — вещественное доказательство. Авроры изучают твой почерк, если ты забыл. Ты понимаешь, что ты натворил?       — Я выполнил заказ. — Драко пожал плечами. — Вы просили творческий подход — я его обеспечил. Вам не угодишь. То «Малфой, будь незаметным», то «Малфой, прояви фантазию». Определитесь уже. Грин медленно выдохнул — так дышат люди, которые считают до десяти, чтобы не совершить убийство.       — Это не фантазия, Малфой. Это... это грёбаная любовная записка. Ты оставил любовную записку на месте преступления.       — Не вижу противоречий. Грин закрыл глаза и потёр переносицу. Жест был настолько человеческим, настолько уставшим, что Драко на секунду почувствовал что-то похожее на сочувствие. На секунду.       — Знаешь, сколько мне лет, Малфой?       — Понятия не имею. Сто пятьдесят? Двести шестьдесят? Ты выглядишь так, словно тебя нашли в египетской гробнице и случайно оживили.       — Сорок восемь. — Грин открыл глаза. — Мне сорок восемь лет. У меня была жена. Дочь. Дом в Суррее. И я работал в Министерстве — в отделе магического правопорядка, если тебе интересно. Хорошая работа. Скучная. Стабильная. Драко замер. Он впервые слышал, чтобы Грин говорил о себе. За всё время их сотрудничества куратор был... ну, куратором. Безличным. Без прошлого. Без слабостей. А теперь он сидел напротив, пил паршивый виски и рассказывал о жене.       — И что случилось? — спросил Драко, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Случился один магглорожденный ублюдок, который решил, что чистокровные семьи — это корень всех проблем. Он поджёг мой дом. Жена была внутри. Дочь была внутри. — Грин допил виски и налил ещё. — Они не выжили. Министерство не нашло поджигателя. Сказали: «Недостаточно улик». Я уволился. А через месяц на меня вышел человек и сказал: «Мы делаем то, что не делает Министерство. Присоединяйся». Драко молчал. В баре было тихо — только жужжала лампа под потолком да где-то капала вода.       — Я не оправдываюсь, — продолжал Грин. — Я давно перестал. Но я хочу, чтобы ты понял, Малфой: я здесь не потому, что мне нравится насилие. Я здесь, потому что я хочу, чтобы система, которая позволила убить мою семью, рухнула. И ты — часть этой системы.       — Я? — Драко приподнял бровь. — Я убиваю людей за деньги. Какая из меня система?       — Ты — инструмент. Очень острый, очень дорогой и очень, очень проблемный инструмент. И когда ты оставляешь любовные записки аврору, которая на тебя охотится, ты ставишь под удар не только себя. Ты ставишь под удар всю операцию.       — Я не оставлял любовную записку, — холодно ответил Драко. — Я оставил послание.       — В чём разница?       — В том, что любовная записка предполагает взаимность. А послание — это... искусство. Грин встал. Медленно, как человек, который больше не может сидеть на месте. Драко тоже встал — на всякий случай.       — Ты зациклен на ней, Малфой. Это нездорово. Это опасно. И если ты не прекратишь, «Шторм» примет меры.       — Какие меры? Отправите меня к психиатру?       — Уже отправляли. — Грин шагнул к нему. — Завтра ты едешь на новое задание. И если свыше скажут, что ты непригоден, — тебя устранят. Не отстранят. Устранят. Драко усмехнулся.       — Ты угрожаешь мне?       — Я предупреждаю. — Грин сделал ещё шаг. — Потому что ты, при всех твоих недостатках, лучший из того, что у нас есть. И я не хочу тебя терять. Но если ты продолжишь превращать каждое убийство в серенаду для своей гриффиндорской подружки, я сам тебя прикончу. Драко ударил первым. Не заклинанием — кулаком. Короткий, точный апперкот в челюсть, от которого Грин отшатнулся и врезался спиной в барную стойку. Бармен, не отрываясь от протирки стаканов, пробормотал: «Только мебель не сломайте, джентльмены. Фрэнк этого не любил». Грин выпрямился, потрогал челюсть и... улыбнулся. Это была нехорошая улыбка.       — Скучал по старой школе, Малфой? — спросил он. — Никакой магии, только кулаки?       — Ты первый начал. — Драко потряс кистью. — Словами. Это было больнее. Грин сдёрнул пиджак, бросил на стул и закатал рукава. На предплечьях у него были шрамы — не магические, а такие, какие остаются после драк. После настоящих драк, без палочек и заклинаний.       — Знаешь, за что меня в итоге выгнали из Министерства? — спросил он.       — За плохое поведение?       — За то, что я избил подозреваемого. В допросной. Он смеялся, когда рассказывал, как убивал детей. — Грин сжал кулаки. — Иди сюда, Малфой. Покажи, чему тебя научили в подвалах твоего папаши. Драко не заставил просить дважды. Они сошлись в центре зала — не как наёмник и куратор, а как два человека, которым нужно было выпустить пар. Грин дрался грязно: бил по корпусу, целясь в печень и рёбра. Драко двигался быстрее — сказывалась многолетняя практика убийств без магии. Он ушёл от прямого удара и врезал Грину по рёбрам — раз, другой, третий. Что-то хрустнуло. Драко отскочил и потряс руку. Грин прислонился к стене, тяжело дыша. Из разбитой губы текла кровь.       — Ты сломал мне ребро, — сказал он.       — Ты мне — челюсть, кажется. — Драко потрогал скулу. — Или просто оставил синяк. У тебя удар как у гиппогрифа. Ты чем вообще питаешься?       — Злостью, — ответил Грин. — И дешёвым виски. Они постояли так минуту, переводя дыхание. Потом Грин сполз по стене на пол, вытер кровь с губы и неожиданно рассмеялся — хрипло, надсадно, но искренне. Драко смотрел на него, смотрел — и вдруг тоже усмехнулся.       — Ты псих, — сказал он.       — Я твой куратор. — Грин откинул голову на стену. — Если бы я не был психом, я бы не взялся за эту работу.       — Справедливо. Грин пошарил в кармане, достал помятую пачку сигарет и закурил. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом виски и старой крови.       — У меня была дочь, — сказал он тихо. — Эмили. Ей было семь, когда это случилось. Она любила собак. У нас был лабрадор — чёрный, толстый, совершенно бесполезный пёс. Жена назвала его Мерлин, потому что он творил чудеса — исчезал со стола, например. — Грин затянулся. — После пожара его нашли в саду. Он пытался раскопать дверь. Лапы стёр до костей. Драко ничего не сказал. Он просто сел на пол рядом с ним и взял у него сигарету.       — Ты же не куришь, — заметил Грин.       — Сегодня курю. — Драко сделал затяжку и закашлялся. — Мерлин, какая гадость. Как ты это пьёшь и куришь каждый день?       — Привычка. — Грин забрал сигарету обратно. — Так же, как ты привык убивать. Они долго сидели в тишине. Лампа под потолком жужжала. Где-то за стеной шумела вода в трубах. Бармен протирал стаканы.       — Я не отдам её, — вдруг сказал Драко, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Грейнджер. Я не отдам её. Даже под угрозой устранения. Даже под угрозой всего. Я не могу.       — Я знаю. — Грин выпустил дым через нос. — Поэтому я тебя и предупреждаю. Если ты продолжишь в том же духе, «Шторм» решит, что ты — проблема. А проблемы они решают. Быстро. Необратимо.       — Тогда что ты предлагаешь?       — Закончить с ней. — Грин посмотрел ему прямо в глаза. — Не как с женщиной. Как с делом. Поймать. Или убить. Или пусть она поймает тебя. Что угодно, лишь бы эта история перестала быть... историей. Преврати её в операцию. В работу. Во что-то, что можно закрыть.       — Ты говоришь как куратор.       — Я и есть куратор. — Грин тяжело поднялся на ноги и протянул Драко руку. Драко взял её, и Грин рывком поднял его. — И я не хочу терять лучшего агента из-за его романтических наклонностей. Особенно когда романтические наклонности проявляются в форме шёлковых шарфов и публичных признаний на месте преступления.       — Это было не признание.       — Это было именно признание. — Грин похлопал его по плечу. — Но я сделаю вид, что поверил тебе. Он подошёл к столу, взял бутылку, налил два стакана — один себе, один Драко.       — И вообще — постарайся вести себя как нормальный человек.       — Я нормальный, — возразил Драко, принимая стакан. — Просто у меня специфическое хобби.       — У всего «Шторма» специфическое хобби. — Грин поднял стакан. — За работу.       — За работу, — повторил Драко. Они выпили. Виски обжёг горло и провалился куда-то глубоко внутрь — туда, где всё ещё жила пустота.       — И, Малфой, — добавил Грин, уже у двери, — следующий заказ будет обычным. Без шёлковых шарфов, БДСМ-номеров и записок. Просто цель. Просто убрать. Понял?       — Понял.       — Вот и отлично. — Грин застегнул пиджак. — И залечи свою скулу. Выглядишь так, словно подрался в подворотне, не солидно для убийцы.       — Взаимно. — Драко потрогал рёбра. — Ты вообще ходить сможешь?       — У меня есть обезболивающие зелья. И виски. — Грин направился к выходу. — И ненависть. Много ненависти. Он ушёл, оставив после себя запах табака, дешёвого виски и чего-то ещё — возможно, человечности, которую оба они давно привыкли прятать за слоями профессионализма. Драко допил виски и посмотрел на бармена. Тот как раз закончил протирать последний стакан и убрал его на полку.       — С вас три галеона за виски, — сказал старик. — И пять за драку. Фрэнк не любил, когда дерутся.       — Фрэнк умер тридцать лет назад.       — Поэтому он и не любит. — Бармен пожал плечами. — Мёртвые вообще привередливы к живым. Платят и уходят. И чаевые оставляют. Фрэнк любил чаевые. Драко бросил на стойку горсть галеонов и вышел в ночь — с разбитой скулой, сломанным ребром и странным чувством, что сегодня он впервые поговорил с Грином по-настоящему. И это пугало его больше, чем любые угрозы «Шторма». Потому что если даже его куратор оказался человеком — с женой, дочерью и собакой по кличке Мерлин, — то что говорить о нём самом?

***

Марсель в ту ночь задыхался. Жара, которая днём плавила асфальт, к полуночи никуда не ушла — она просто затаилась в узких улочках Старого порта, как зверь, который ждёт, когда ты отвернёшься. Он вдохнул полной грудью. Воздух был густым от запаха соли, гниющих водорослей и дешёвого маггловского вина, которое текло из открытых дверей баров, смешиваясь с потом и выхлопными газами. Где-то далеко играл аккордеон — монотонно, тоскливо, словно музыкант уже умер, а пальцы всё ещё двигались по клавишам по инерции. Драко Малфой стоял в тени арочного прохода и слушал, как его собственная кровь пульсирует в висках. Это был не страх. Страх он забыл ещё в подростковом возрасте, когда понял, что единственный способ выжить в Малфой-мэноре — это самому стать тем, чего боятся. Нет, то, что он чувствовал сейчас, было гораздо более редким и драгоценным чувством. Предвкушение. Чистое, холодное, острое, как лезвие его ритуального кинжала, который он вертел в пальцах левой руки, пока правая сжимала палочку. Сегодняшняя жертва была выбрана неожиданно быстро. Хотя «Шторм» в начале ломались после Гонконга, они понимали, что никого лучше Драко не существует. Они прислали ему имя, адрес, стандартный набор инструкций. Но они не знали — никто никогда не знал, — что каждое его из последних убийств было не просто работой. Это было послание. Подарок. Письмо, написанное кровью, которое могла прочитать только она. И сегодня нужно сделать все максимально аккуратно, чтобы сохранять баланс. Люк Легран, двадцати семи лет, магглорожденный, выпускник Шармбатона, работал помощником куратора в маггловском музее истории Марселя. Он жил на четвёртом этаже обшарпанного дома без лифта, в квартире, забитой книгами до такой степени, что стеллажи прогибались под их тяжестью, как спины старых крестьян. Книги громоздились на полу, на стульях, на подоконниках и даже на плите, забытые и пыльные. Среди них были и маггловские, и магические — парень коллекционировал всё, что попадалось под руку. Драко уже побывал здесь днём, под оборотным зельем и мантией-невидимкой, и оставил на прикроватном столике маленький презент: потрёпанный томик «Так говорил Заратустра» в старом маггловском издании 1923 года. Книга была раскрыта на странице сто двадцать четвёртой — именно на той странице, где она, самая блестящая ведьма своего поколения, подчеркнула карандашом строки: «Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью». Драко помнил это так ясно, как будто это случилось вчера. Её квартира, которую он быстро посетил перед этим заданием, прикроватная тумбочка с книгой Ницше, что показалось ему необычным выбором чтива перед сном. Он запомнил номер страницы, абзац, даже то, что она использовала карандаш «Фабер-Кастелл» номер два, потому что маггловские карандаши, по её словам еще из Хогвартса, были острее магических перьев. Он запомнил всё. А былые воспоминания подтянулись автоматически. Теперь, он стоял в марсельской ночи и ждал, когда Люк Легран вернётся домой. Ждать пришлось недолго. В половине первого ночи шаги зазвучали на лестнице — неуверенные, тяжёлые. Парень был пьян. Типичный француз, подумал Драко с брезгливым удовлетворением. Это упрощало задачу. Когда дверь открылась и в прихожую упал прямоугольник жёлтого света с лестничной клетки, Драко уже стоял за книжным стеллажом — неподвижный, как смерть, которая пришла по расписанию. Он смотрел, как Люк щурится в темноте, пытаясь нащупать выключатель, как он спотыкается о стопку книг и бормочет проклятия по-французски. Обычный человек. Обычная жизнь. Обычная смерть, которая наступит через несколько минут. Драко дал ему ровно тридцать секунд на то, чтобы заметить книгу на прикроватном столике. Саймон заметил её, когда зажёг лампу. Он нахмурился, взял томик в руки, повертел. Он не узнал его — не помнил, чтобы покупал эту книгу. Но он был слишком пьян и слишком устав, чтобы задавать вопросы. Он положил книгу обратно и начал стягивать рубашку. Вот тогда Драко и вышел из тени.       — Красивое издание, — произнёс он тихо, почти нежно. — Не находишь? Люк дёрнулся, как от удара током, и схватился за палочку, лежавшую на тумбочке. Но Драко был быстрее — всегда был быстрее. Невербальное Петрификус застало жертву на полпути, заморозив её в нелепой позе: одна рука вытянута к палочке, другая всё ещё держит ворот рубашки, рот открыт в беззвучном крике. Драко подошёл ближе. Его шаги были почти беззвучными на запылённом паркете. Он обошёл застывшую фигуру по кругу, разглядывая её с холодным интересом энтомолога, изучающего редкое насекомое перед тем, как приколоть его булавкой.       — Ты, наверное, гадаешь, почему ты, — сказал он, хотя Люк не мог ответить. Только глаза его двигались — дико, бешено, как у лошади, попавшей в ограду с колючей проволокой.       — Не потому, что ты особенный. Нет. Ты просто оказался в неправильном месте, в неправильное время, с неправильной кровью. И ещё потому, что ты похож на одного человека. Не внешне. Внешне ты совсем не похож. Но ты читаешь книжки. Ты любишь книжки. Ты, наверное, подчёркиваешь строки, которые тебе нравятся. Да? Прямо-таки судьба, идеальный экземпляр. Он наклонился к застывшему лицу Саймона и заглянул ему в глаза — прямо в расширенные от ужаса зрачки. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у неё, он подозревал, подкашивались колени. Той самой улыбкой, которую она ненавидела и хотела увидеть еще раз одновременно.       — Я делаю это для неё, — прошептал Драко, и в его голосе прозвучала интимность, неуместная в этой комнате, перед этим парализованным человеком. — Каждое новое тело, каждая рана, каждая маленькая деталь — это письмо. Она поймёт. Она всегда понимает. Она единственная, кто способна понять. Он вытащил кинжал. Лезвие было тонким, почти изящным, с тёмными рунами, выгравированными вдоль острия — наследие коллекции Лестрейнджей, очищенное и заточенное до бритвенной остроты. В тусклом свете лампы оно блеснуло, как слюда. Драко не торопился. Спешка была для любителей. Он аккуратно расстегнул оставшиеся пуговицы на рубашке Люка, обнажая грудь — бледную, безволосую, с выступающими рёбрами. Потом он приставил остриё к бедренной артерии — прямо туда, где пульс бился под тонкой кожей, быстрый, как птичье сердце, — и надавил. Кровь выплеснулась толчками, горячая и тёмная, похожая на вино, которое подают в дешёвых портовых барах. Драко отступил на шаг, чтобы не испачкать мантию, и смотрел, как Люк Легран умирает. Это заняло около трёх минут. Три минуты, в течение которых он стоял и думал о ней. Он думал о том, как она сидит в своём кабинете в Министерстве, зарывшись в отчёты, с чашкой остывшего кофе и красными от недосыпа глазами. Думал о том, как она прочитает о новом убийстве в «Ежедневном пророке» и сразу узнает почерк. Думал о том, как её дыхание участится, когда она поймёт, что книга, вложенная в мёртвые пальцы, — это не случайность. Это «Так говорил Заратустра», страница сто двадцать четвёртая, и она вспомнит тот вечер в спальне, когда она подчеркивала нужную фразу. Она заметит. Он знал, что она заметит. Когда тело перестало дёргаться, и лужа крови на полу стала размером с небольшой ковёр, Драко опустился на корточки. Он вложил книгу в правую руку мертвеца — так, чтобы пальцы обхватывали корешок, а большой палец лежал на странице сто двадцать четыре. Потом он поправил голову трупа, повернув её к двери, словно Люк читал перед сном и задремал. Всё должно было выглядеть именно так. Не убийство — подношение. Не место преступления — алтарь.       — Ты думаешь обо мне, Грейнджер, — прошептал Драко в пропитанный кровью воздух, и эти слова повисли в нём, как дым от задутой свечи. — Я знаю, что думаешь. Я чувствую это каждый раз, когда ты засыпаешь. Он выпрямился, вытер кинжал о простыню и сунул его в ножны на поясе. После этого он ещё раз оглядел комнату — запоминая каждую деталь, потому что знал, что однажды, возможно, расскажет ей об этом. Или она сама спросит. Когда они наконец встретятся лицом к лицу, не как охотник и добыча, а как... кто-то иной. Равные. Отражения. Он аппарировал за секунду до того, как соседи, разбуженные запахом крови и чувством тревоги, начали стучать в дверь. Вспышка, хлопок, и вот он уже стоит на крыше соседнего дома, глядя вниз, как в окнах загорается свет, как кто-то кричит, как кто-то вызывает маггловскую полицию. Драко задержался ещё на минуту. Ему нравился этот момент — момент, когда мир обнаруживает его работу. Это было похоже на аплодисменты после спектакля, где он был одновременно режиссёром, актёром и единственным зрителем. Ну, почти единственным. Она тоже была зрителем. Его главным зрителем. Его единственной, невыносимой, бесконечной… одержимостью? Он перекатывал это слово на языке, пробуя на вкус. «Ты помнишь эту книгу, Грейнджер? Ты читала её перед сном, в той самой кровати, где спишь со своим рыжим мужем и думаешь о другом. Я знаю. Я был там. Я трогал твои вещи, я дышал твоим воздухом, я читал твои подчёркнутые строки. «Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком». Ты подчеркнула это. Я запомнил. Ты хотела быть сверхчеловеком, Грейнджер. Я стал им. Посмотри на меня. Посмотри и скажи, что ты не хочешь того же». — Спокойной ночи, Гермиона, — прошептал он в ночное небо и растворился в тенях Марселя, оставив после себя только труп, книгу и сообщение, которое никто, кроме неё, не мог прочитать.