Инверсия: тьма узнает тьму

Гермиона стояла перед открытым шкафом и не могла решить, что надеть. Раньше это занимало у неё тридцать секунд — джинсы, свитер, мантия. Но теперь всё изменилось. Теперь в глубине шкафа, завёрнутое в плотную бумагу и переложенное лавандовыми саше для отвода подозрений, висело то самое зелёное платье. Она не прикасалась к нему с того вечера — но знала, что оно там, чувствовала его присутствие, как чувствуют незакрытую рану. Сегодня был ужин у Поттеров. Обычный, дружеский, «давайте просто увидимся, мы сто лет не сидели вчетвером», — как выразилась Джинни в своём Патронусе утром. Рон согласился раньше, чем Гермиона успела придумать отговорку, ведь пару дней назад она сама ему предложила пойти к ним. «Ты пообещала вернуться, — напомнила она себе, доставая простую тёмно-синюю блузку и чёрные брюки. Никаких разрезов, никакого шёлка. Просто одежда. Просто жена, которая идёт на ужин с друзьями. — Вот и будь поближе». Она провела рукой по вешалке, и пальцы на мгновение замерли на том месте, где под бумагой угадывалась скользкая, как вода, ткань. Шрам на рёбрах зазудел. «Нет. Не сегодня. Сегодня ты — жена. Сегодня ты — подруга. Сегодня ты не думаешь о нём». Она захлопнула шкаф и принялась закалывать волосы в строгий пучок. Руки действовали механически, а голос в голове — тот, другой, тихий и вкрадчивый, — шептал: «Но ты уже думаешь. Ты всегда о нём думаешь. Даже сейчас».       — Ты готова? — Рон стоял в дверях спальни и смотрел на неё с тем особенным выражением, которое она слишком хорошо знала в последнее время: смесь надежды и ожидания удара.       — Почти, — ответила она, заставляя губы растянуться в улыбке. Мышцы лица слушались с трудом, как перестоявший механизм. — Ты в порядке? Выглядишь… — она запнулась, подбирая слово, — ...уютно. Он действительно выглядел уютно: старый джемпер, который связала ему Молли на прошлое Рождество, потёртые брюки, в которых он обычно работал в подсобке. Она вдруг поняла, что не может вспомнить, когда в последний раз по-настоящему смотрела на него — не сквозь, не мимо, а прямо.       — Спасибо за «уютно», — хмыкнул Рон, и в его голосе мелькнула тень прежнего, ещё школьного сарказма. — Это почти как «красивый», только для стариков.       — Ты не старик.       — Я чувствую себя стариком, — он прошёл в комнату и сел на край кровати, глядя, как она заканчивает причёску. — Может, мне начать ворчать на молодёжь и требовать тапочки?       — Ты уже ворчишь на молодёжь. Тапочки будут следующим этапом. Он усмехнулся, и эта усмешка — короткая, почти настоящая — кольнула её в сердце острее, чем любое заклинание. Когда-то они могли так разговаривать часами — ни о чём и обо всём сразу. Теперь каждая фраза требовала усилия, как будто они заново учились ходить по натянутому канату.        «Спроси его о магазине, — приказала она себе. — Спроси о Джордже, о новых продуктах. Ему нравится, когда ты интересуешься».       — Как прошла неделя в магазине? — спросила она, поворачиваясь к зеркалу и проверяя, ровно ли сидит блузка. — Ты говорил, что-то там с бомбами-вонючками…       — Джордж хочет запустить новую линейку к Чемпионату мира по квиддичу. Навозные бомбы с ароматом победы. Не спрашивай, что это значит, я сам не понял.       — Пахнут потом и триумфом?       — Скорее пивом и разочарованием, — он пожал плечами. — Это Джордж, он всегда балансирует на грани. Гермиона кивнула, чувствуя, как её мозг — проклятый, неудержимый, привыкший анализировать места преступлений — автоматически цепляется за слова. Балансирует на грани. Она тоже балансировала. Только её грань была не между пивом и разочарованием, а между одержимостью и безумием. И она не знала, по какую сторону уже находится. «Не думай. Просто будь с ним».       — Может, сходим куда-нибудь и на следующих выходных? — предложила она, и слова прозвучали так фальшиво, что ей самой стало тошно. — В тот ресторан, который ты любишь. С маггловской пиццей. Рон посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, который, казалось, видел насквозь и блузку, и кожу, и кости, и всё, что пряталось внутри.       — Ты ненавидишь маггловскую пиццу, — сказал он. — Ты всегда говорила, что это просто тесто с кетчупом.       — Вкусы меняются.       — Да, — он встал и направился к двери, но на пороге задержался. — Я заметил. Она осталась стоять перед зеркалом, чувствуя, как что-то внутри медленно, неумолимо сжимается. Одна фраза — и уже всё пошло не так. Почему быть хорошей женой оказалось труднее, чем ловить серийных убийц? Ответ она знала. Потому что убийц она понимала. А как быть близкой с мужем — уже нет.

***

Площадь Гриммо встретила их запахом старого дерева и восковой полироли, которой Кикимер натирал перила с маниакальной тщательностью. С фасада дом выглядел так же мрачно, как и всегда, но внутри что-то изменилось — Гермиона заметила это ещё на пороге. В коридоре горел тёплый свет, а из кухни доносились запахи, которые не имели ничего общего с плесенью и запустением: травяной чай, свежий хлеб, тушёное мясо.       — Явились! — Джинни возникла в проёме, как солнечный луч в склепе. На ней был передник поверх домашнего платья, а рыжие волосы выбивались из пучка, образуя вокруг лица подобие огненного нимба.       — Рон, будь другом, придержи Кикимера, пока он не попытался отобрать у меня нож. Он считает, что я «недостаточно почтительно» нарезаю овощи.       — Кикимер считает, что все недостаточно почтительны, — заметил Рон, проходя в кухню. — Однажды он обвинил меня в том, что я неправильно дышу в присутствии портрета Вальбурги.       — И был прав! — раздался скрипучий голос из-под стола, где обнаружился Ти́нки с салфеткой в руках. Он смотрел на прибывших с выражением крайнего неодобрения. — Кикимер говорит, господин Рон дышит слишком громко. Ти́нки согласен. Рон моргнул. Что-то в этом эльфе показалось ему смутно знакомым. Он присмотрелся к шарфу — тёмно-синий, с серебряной нитью. Его вязала Гермиона. Он видел этот шарф раньше. На этом самом эльфе. Но где? И тут его осенило.       — Подожди, — медленно произнёс он, не сводя глаз с эльфа. — Я тебя знаю. Ты... ты жил у нас. Несколько дней. Эльф поклонился — низко, как кланяются перед господами. Шарф снова сполз на нос.       — Да, мистер Уизли. Ти́нки жил у госпожи Грейнджер и мистера Уизли. Четыре дня. Госпожа Грейнджер была очень добра. Она подарила Ти́нки шарф. Рон медленно перевёл взгляд с эльфа на Гарри.       — Это тот самый эльф, — сказал он. — Тот, которого она притащила из Берлина. Тот, что переставлял мои носки и раскладывал книги по алфавиту. Я думал, ты его куда-то пристроил.       — Я пристроил, — ответил Гарри. — К нам. Ти́нки теперь живёт здесь. Помогает Кикимеру.       — Помогает Кикимеру, — повторил Рон одними губами. — О боже, у тебя теперь два эльфа. Гарри, стоявший у плиты с половником в руке, обернулся и ухмыльнулся.       — Привыкай. Вчера они устроили дебаты о том, как правильно складывать салфетки. Это длилось два часа. Два часа, Рон. Я думал, что сойду с ума.       — А кто победил? — спросила Гермиона, и её голос прозвучал почти нормально. Почти.       — Никто, — ответил Гарри. — Джинни запустила в них заклинанием тишины. Это единственное, что работает. Все рассмеялись — кроме эльфов, которые обменялись возмущёнными взглядами и исчезли под столом. Гермиона села на своё обычное место — у окна, откуда были видны сумерки над площадью и тени, ползущие по мостовой. Она смотрела, как Рон помогает Джинни раскладывать приборы, и ловила себя на том, что её мысли снова ускользают. Интересно, что сейчас делает Драко? Сидит в своей парижской квартире? Или снова в Лондоне, всего в нескольких милях отсюда? Может быть, прямо сейчас он смотрит на такую же улицу и думает… о чём? О ней? «Прекрати. Ты на ужине с мужем и друзьями. Прекрати немедленно». Она сжала под столом пальцы в кулак. Ногти впились в ладонь — боль помогла, но ненадолго.       — Гермиона? — голос Джинни выдернул её из оцепенения. — Ты будешь вино или чай? У нас есть и то, и другое. Гарри настаивает, что вино — это «взрослый выбор», но я подозреваю, что он просто хочет кого-то споить, чтобы не пить в одиночестве.       — Вино, — ответила Гермиона и тут же пожалела. Вино расслабляет. Расслабленная ты можешь сказать лишнее. — Или чай. Да, чай, наверное. Джинни приподняла бровь, но спорить не стала.       — Чай так чай. Рон?       — Виски, — мрачно ответил он. — Если у вас есть.       — У нас всегда есть, — Гарри уже доставал бутылку. — Я держу его для особых случаев. Например, для вечера пятницы. За столом стало шумно — звон бокалов, стук приборов, смех Джинни, когда Гарри плеснул виски мимо стакана. Гермиона смотрела на них и чувствовала себя актрисой, которая забыла слова роли. Все вокруг играли в «нормальную семью», а она не могла вспомнить, как это делается.       — Как магазин? — спросил Гарри, передавая Рону стакан. — Джордж ещё не взорвал себя?       — Пока нет, — Рон сделал глоток и поморщился. — Но сезон только начинается. К Чемпионату мира он планирует что-то грандиозное. Говорит, это будет «революция в пиротехнике». Я боюсь.       — Правильно боишься, — кивнул Гарри. — Я помню «революцию в пиротехнике» на нашей свадьбе. У меня бровь отросла только через месяц.       — Зато какая была свадьба! — Джинни рассмеялась, но её смех чуть дрогнул, когда она поймала взгляд Гермионы. — Помнишь, как ты пыталась поймать букет и случайно сбила с ног тётю Мюриэль?       — Это была случайность, — пробормотала Гермиона, чувствуя, как щёки теплеют. — Я просто хотела отодвинуться, а она стояла слишком близко.       — Ты сказала: «Извините, я не хотела», а она в ответ: «Грязнокровка!» — и шлёпнулась в торт, — Джинни хихикнула. — Честно говоря, это был лучший момент свадьбы.       — Кроме той части, где мы поженились, — добавил Гарри.       — Конечно, дорогой. Кроме неё. Все засмеялись. Даже Рон улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Гермионы когда-то сердце билось чаще. Но теперь эта улыбка не достигала его глаз. «Спроси его о чём-то. Покажи, что тебе интересно».       — А ты ещё играешь в квиддич? — обратилась она к Рону. — По воскресеньям, с ребятами из Министерства и из соседних магазинов? Он посмотрел на неё с лёгким удивлением.       — Уже полгода не играю. Я говорил тебе. Ты сказала: «Хорошо, милый», и продолжила читать. Тишина. Не та, что бывает в конце удачной шутки, а та, что наступает, когда кто-то случайно произносит вслух то, о чём все думают, но молчат.       — Прости, — сказала Гермиона, и её голос прозвучал так тихо, что ей самой пришлось напрячься, чтобы его услышать. — Я, должно быть… зачиталась.       — Да, — Рон сделал ещё глоток виски. — Ты часто зачитываешься в последнее время. Гарри и Джинни обменялись быстрыми взглядами — теми самыми, которые Гермиона слишком хорошо изучила за годы дружбы. Они говорили обо мне. Они знают.       — Ладно, — оборвала неловкость Джинни, поднимая бокал. — Давайте выпьем за то, чтобы у нас всегда был повод для смеха, даже если этот повод — тётя Мюриэль в торте.       — За Мюриэль, — подхватил Гарри.       — За торт, — добавил Рон.       — За нас, — тихо сказала Гермиона, и её голос дрогнул на последнем слове. Бокалы сдвинулись, но звон получился глухим — как будто стекло само не верило в тост.

***

После ужина Джинни увела Гермиону на второй этаж — «посмотреть новую картину, которую я повесила в спальне Джеймса, она ужасна, ты должна это увидеть». Это была очевидная уловка, но Гермиона не сопротивлялась. Ей нужно было отдышаться. Нужно было побыть с кем-то, кто не смотрит на неё с затаённой обидой. Спальня Джеймса была завалена старыми игрушечными мётлами, учебниками по квиддичу и одной очень старой, очень злой картиной с изображением какого-то блэковского предка, который шипел на всех входящих.       — Джинни, это ужасно, — честно сказала Гермиона, глядя на портрет.       — Я же говорила! — Джинни всплеснула руками. — Джеймс обожает его. Говорит, этот дед «круто ругается». А я боюсь, что дети начнут повторять за ним.       — Сними его.       — Не могу, он приклеен заклинанием. Буквально. Я пробовала отдирать — он укусил меня за палец. Гермиона слабо улыбнулась. Джинни замолчала и, опершись на дверной косяк, скрестила руки на груди.       — Ладно. Мы одни. Рассказывай.       — О чём?       — О том, почему ты снова выглядишь так, будто не спала месяц. И почему Рон смотрит на тебя, как на незнакомку. Гермиона отвернулась к окну. Сумерки сгущались, и на площади зажглись первые маггловские фонари.       — Я просто устала, Джин. Работа…       — Не ври мне, — голос Джинни стал жёстким. — Я знаю тебя двадцать лет. Я знаю, что работа — это не всё. Рон приходил к Гарри. Сердце Гермионы пропустило удар. Потом ещё один.       — Когда?       — Недавно. Он нашёл что-то у вас дома. И он испуган, Гермиона. По-настоящему испуган. Он думает, что ты… — Джинни замялась, подбирая слова. — Он думает, что ты уходишь. Гермиона закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыла картина: зелёное платье, острые буквы на пергаменте, прикосновение холодных пальцев к щеке. Ты — единственное, что делает живым меня. Я — единственное, что делает живой тебя. «Ты уже ушла, — прошептал внутренний голос. — Ты просто ещё не призналась в этом».       — Я не ухожу, — сказала она вслух, и это была правда, и это была ложь одновременно. — Я просто… запуталась.       — В ком? — прямо спросила Джинни. — В убийце? Имя ударило, как пощёчина. Гермиона резко обернулась.       — Это не то, что ты думаешь.       — А что я думаю? — Джинни шагнула ближе, и её глаза, такие же карие, как у Гермионы, смотрели с тревогой и решимостью. — Я думаю, что ты одержима человеком, который убивает людей, и это разрушает твой брак, твою жизнь и тебя саму. Скажи мне, что я ошибаюсь. Скажи, и я поверю. Гермиона открыла рот — и закрыла. Она не могла солгать. Не сейчас. Не Джинни.       — Я не знаю, как остановиться, — прошептала она наконец. — Я пыталась. Правда, пыталась. Но он… он говорит на языке, который понимаю только я. И это пугает меня сильнее всего. Джинни смотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнула и обняла её — крепко, по-сестрински, так, как обнимала когда-то в Норе, когда Гермиона плакала из-за Рона в их школьные годы.       — Ты самая умная ведьма, которую я знаю, — сказала она тихо. — Но иногда ты бываешь ужасно глупой. Пожалуйста, не позволяй ему разрушить тебя.       — Я не позволю.       — Пообещай мне. Гермиона закрыла глаза.       — Обещаю, — прошептала она. И почти не соврала.

***

Внизу, на кухне, Рон и Гарри сидели в молчании. Виски в стакане Рона почти не убывал — он просто смотрел на него, как смотрят на старую фотографию, не решаясь перевернуть.       — Она старалась, — сказал Гарри после долгой паузы. — Сегодня. Я видел.       — Знаю, — ответил Рон. — Она спросила про квиддич. И про магазин. И даже предложила сходить в тот идиотский ресторан с пиццей, который она терпеть не может.       — Это же хорошо? Рон поднял на друга глаза, и в них было столько боли, что Гарри отвёл взгляд.       — Это было хуже, чем если бы она молчала, — сказал Рон. — Потому что я видел, чего ей это стоило. Она заставляла себя. Каждое слово, каждый вопрос — это было как… как будто она извинялась. Но не за то, что отдалилась. А за то, что не может иначе. Он отставил стакан и встал.       — Я не знаю, сколько ещё выдержу, Гарри. Я люблю её. Всегда любил. Но я больше не знаю, кто она.       — Она всё та же, — сказал Гарри, но его голос прозвучал слабо. — Она просто… заблудилась.       — А если она не хочет, чтобы её нашли? — спросил Рон. — Что тогда? Гарри не ответил. Оба знали, что у этого вопроса нет хорошего ответа.

***

Домой они аппарировали в тишине. Дождь снова начал накрапывать, и его капли били по асфальту с тем же звуком, с каким сердце отсчитывало секунды до неизбежного. В прихожей Рон остановился и взял её за руку. Гермиона замерла.       — Спасибо, — сказал он тихо. — За сегодня.       — За что? — она не оборачивалась.       — За то, что попыталась. Она сжала его пальцы. Крепко. Так, как сжимают руку тонущего — не чтобы спасти, а чтобы он знал: ты рядом, даже если оба идёте ко дну.       — Я всегда буду пытаться, — сказала она. — Даже когда у меня не получается.       — Знаю, — ответил он. — Это и пугает. Они стояли так минуту — двое в темноте прихожей, держась за руки, как два путника на краю обрыва. А потом Рон отпустил её и пошёл в спальню. А Гермиона осталась в коридоре, чувствуя, как кольцо на пальце — простое, золотое, которое он надел ей десять лет назад, — стало вдруг тяжёлым, как кандалы. Где-то в другом конце Лондона Драко Малфой улыбнулся, глядя на дождь. Он уже спланировал следующее свидание с ней. Но она этого не знала. Пока не знала.