Инверсия: тьма узнает тьму

Письма Пэнси стали первой настоящей зацепкой за несколько месяцев. Гермиона сидела в своём кабинете, когда Гарри вошёл с результатами экспертизы. Два конверта из плотной бумаги, без обратного адреса, с каллиграфическим почерком — их изучением занимался Отдел магических следов последние сорок восемь часов.       — Нам повезло, — сказал он, кладя на стол пергамент. — Магический след почти выдохся, но они смогли его считать. Письма были отправлены из Лондона.       — Лондон — это восемь миллионов магглов и несколько тысяч магов, — возразила Гермиона. — Этого недостаточно.       — А если я скажу, что след сузился до одного конкретного района? Гермиона подняла голову. Гарри редко улыбался в последнее время, но сейчас в его глазах мелькнуло что-то похожее на охотничий азарт.       — Новые магические кварталы, — сказал он. — Те, что построили после войны для тех, кто не хотел светиться. Частные здания с антиаппарационными чарами и магическими барьерами. Можно устроить анонимность. Заплатил золотом — и живёшь как призрак. Никаких реестров, никаких документов.       — Сколько таких кварталов в Лондоне?       — Три. Но магический след совпадает только с одним. На востоке, у Темзы. Мы проверили записи — владелец здания зарегистрирован как ООО «Вечность Лтд». Подставная фирма, разумеется. Но вот что интересно: платежи за содержание здания поступают со счёта в Гринготтсе. И счёт этот открыт на имя, которое тебе понравится. Гарри протянул ей ещё один пергамент. Гермиона пробежала глазами по строчкам и замерла.       — «D.L.M. Инвестиции».       — Именно. Draco Lucius Malfoy. Счёт до сих пор активен, платежи приходят раз в три месяца. Последний — сутки назад. Так что если у тебя были сомнения, жив ли он или нет, так как «Шторм» его убрал, то определённо жив. Гермиона почувствовала, как сердце пропускает удар, потом ещё один. Она не сомневалась, что он жив, — она бы почувствовала, если бы он умер. Но получить подтверждение было... волнующе. Словно он снова оказался на расстоянии вытянутой руки.       — Едем, — сказала она, вставая.       — Прямо сейчас? Ордер пока оформляется.       — У тебя есть я. А у меня есть ты. Этого достаточно.

***

Квартал оказался именно таким, как они ожидали: серая маггловская новостройка на набережной, ничем не примечательная среди десятка таких же. Двенадцать этажей из стекла и бетона. Подземный паркинг. Охрана на входе — пожилой мужчина с лицом человека, который давно перестал задавать вопросы.       — Нам нужен жилец из квартиры 8С, — сказала Гермиона, показывая значок министерства. Охранник даже не взглянул на значок. Он посмотрел на неё, потом на Гарри и произнёс ровным голосом:       — Восьмой этаж. Лифт прямо по коридору. Они переглянулись. Никакого сопротивления, никаких чар, никаких вопросов. Это было слишком просто — и именно поэтому так тревожно. Квартира 8С находилась в конце коридора. Дверь была заперта, но Алохомора справилась за секунду. Все было подозрительно просто, будто он ждал их. Замок щёлкнул тихо, почти приветливо.       — Готова? — спросил Гарри. Гермиона кивнула, хотя не была уверена. Она не знала, что ждёт её за этой дверью. И боялась, что узнает. И они вошли. В квартире Драко Малфоя царил идеальный порядок. Это было первое, что бросилось Гермионе в глаза. Не просто чистота — хирургическая, почти неестественная аккуратность. Ни одной пылинки на тёмном паркете. Ни одной вещи не на своём месте. Всё было расставлено с той же точностью, с какой он перерезал людям артерии, — и это сходство заставило её поёжиться. Прихожая. Чёрное пальто — одинокое, на единственной вешалке. Гермиона узнала его: то самое, в котором он пришёл к ней на ужин. Рядом — идеально начищенные туфли. Никакой обуви для гостей. Никаких зонтов. Никаких лишних вещей. Она медленно прошла в гостиную. Просторная, светлая — панорамное окно во всю стену выходило на Темзу. Но мебели почти не было. Только кресло — одно-единственное, чёрное, кожаное, — и маленький столик рядом. Никакого дивана для гостей. Никаких книжных полок. Никаких картин на стенах. Человек жил здесь — но не обживал. Не хотел.       — Посмотри на это, — тихо сказал Гарри, кивая на столик. На столике стоял стакан. Тыквенный сок, нетронутый, уже выдохшийся. Рядом лежала книга — маггловский томик Ницше, «Так говорил Заратустра», в потёртом переплёте. Закладка — простая, картонная — была на странице сто двадцать четыре. Той самой, которую она подчеркнула когда-то в своей спальне, когда Рон уже спал, а она читала при свете ночника. Гермиона протянула руку и коснулась страницы. Её пальцы дрожали. Затем она наклонилась, подняла стакан с тыквенным соком и поднесла к лицу. И уловила тот самый запах, который преследовал её долгими ночами.       — Это не улика, — сказала она, ставя стакан на место.       — А что?       — Алтарь. В спальне было ещё меньше информации. Узкая кровать — односпальная. Никаких фотографий, никаких безделушек. Только маленькая тумбочка, на которой стоял пузырёк с зельем Сна-без-сновидений (пустой) и лежала старая колдография. Та самая — Прага, 2002. Его первое убийство. Гарри присвистнул.       — Он хранит колдографии своих жертв? Своих же преступлений? У своей кровати?       — Нет, — ответила Гермиона. — Это его первое убийство, уже забытое и никому не нужное. Вероятно, с него все началось. Он хранит не потому, что гордится. А чтобы помнить. С чего всё началось. Кем он стал. Чтобы видеть это каждое утро, когда он просыпается. Она отвернулась, не в силах больше смотреть на снимок, и подошла к шкафу. Открыла дверцы. Внутри — аккуратно развешанные костюмы. Чёрный. Серый. Чёрный. Никакой мантии. Ряд рубашек — безупречно отглаженных. И в углу — платье. То самое, которое он прислал ей. Его копия. Он хранил такое же. Как парный предмет. Как доказательство их странной, невозможной связи. А в ящике тумбочки, под стопкой аккуратно сложенных пергаментов, она нашла блокнот. Простой, маггловский, с кожаной обложкой. Открыла — и замерла. Это был дневник. Не регулярный — отдельные записи, датированные разными годами. Почерк — его, каллиграфический, но менее ровный, чем в письмах к ней. «12.04.1998. Она кричала. Я стоял и смотрел. Я ничего не сделал. Я — трус. Я не могу спать. Я не могу есть. Я не могу забыть её лицо». «03.09.2002. Прага. Я убил человека. Я думал, это поможет. Не помогло. Но я почувствовал себя живым. На три минуты. Пока он умирал, я был живым». «Она связала мои убийства. Она нашла закономерность. Кто-то наконец увидел. Я не знаю, кто она. Но я хочу, чтобы она продолжала смотреть». А потом — последняя запись, датированная днём их ужина. Почерк дрожащий, почти неразборчивый: «Она надела платье. Она сидела напротив. Она ела мой тирамису. Я думал, что умру от этого. От нормальности. От того, как она смотрела на меня — не как на монстра. Как на человека. Я забыл, каково это. Я не заслужил. Но я хочу ещё». Гермиона закрыла блокнот. Руки дрожали. Ей вдруг показалось, что она читает не дневник убийцы, а предсмертную записку. Или любовное письмо, написанное человеком, который никогда не умел любить.       — Гермиона, — позвал Гарри из ванной. — Иди сюда. Она обернулась и прошла в ванную. Он стоял перед зеркальным шкафчиком, открытым настежь. Внутри были ряды пузырьков. Обезболивающее. Антидоты от трёх разных ядов. Зелье для заживления ран. И маленький, почти пустой флакон духов — жасмин.       — Прямо как у тебя дома, — тихо заметил Гарри. Гермиона протянула руку к флакону и замерла. Он пах ею. Или он пах так же, как она. Или она пахла так же, как он хотел, чтобы она пахла. Эти духи она нашла в чемодане, который он ей прислал. «С запахом жасмина и старой крови». Теперь они стояли в его ванной, как парный предмет, как зеркало, как напоминание. Внезапно что-то внутри неё сломалось. Не резко — тихо, как трескается стекло, когда мороз слишком силён. Её лицо дрогнуло, и Гарри это заметил.       — Эй, — мягко произнёс он. — Ты в порядке?       — Я в порядке, — ответила она, хотя оба они знали, что это неправда. — В полном. Она быстро зашагала обратно в гостиную. Её взгляд упал на кресло. Она опустилась в него — то самое, в котором он сидел. Кожа была холодной. От кресла пахло им — сандалом и яблоками, и ещё чем-то, чему она не знала названия. Она закрыла глаза и попыталась представить, как он сидит здесь, читает её отчёты, пьёт тыквенный сок со льдом и улыбается своей ледяной улыбкой. Гарри появился в дверях и прислонился плечом к косяку.       — Он живёт как монах, — заметил он. — Или как призрак. Даже не знаю, что хуже.       — Как человек, который не хочет оставлять следов, — ответила Гермиона, не открывая глаз. — Как человек, который знает, что однажды за ним придут. Как человек, который уже попрощался со всем, что у него было.       — Или как человек, который ждёт кого-то, — медленно, почти нехотя добавил Гарри. Гермиона резко открыла глаза. Она резко встала с кресла, и её взгляд заметался по комнате — по этим стерильным стенам, по этому идеальному порядку, по книге Ницше на столике, по стакану с растаявшим льдом. Что-то внутри неё натянулось до предела — невидимая струна, которую закручивали всё туже последние несколько месяцев, — и теперь она лопнула. Первым в стену полетел стакан. Стекло разбилось с резким, почти музыкальным звоном, и остатки тыквенного сока растеклись по серой стене оранжевой кляксой.       — Гермиона... — начал Гарри, но она не слышала. Схватив книгу Ницше, она запустила её в окно — та ударилась о стекло и упала на пол, раскрывшись на той самой сто двадцать четвёртой странице. Поднос с пустыми стаканами, стоявший на столике, полетел следом. Затем настала очередь пузырьков из ванной — они разбивались о стену один за другим, и воздух наполнился запахом зелий и жасмина.       — Ты... — выдохнула она, не понимая, к кому обращается — к Драко, к себе, к Гарри. — Ты хранишь мои духи! Ты читаешь мои книги! Ты пьёшь свой чёртов тыквенный сок с четырьмя кубиками льда! — Она схватила с тумбочки колдографию — Прага, 2002, — и с яростью швырнула её в стену. Из горла вырвался крик — громкий, сдавленный, полный ярости и отчаяния. Она рванула на себя дверцу шкафа и начала выдирать вещи. Белые рубашки полетели на пол, чёрное пальто — то самое, в котором он пришёл к ней на ужин, — было сорвано с вешалки и отброшено в сторону. Платье, его копия, она швырнула на кровать, но этого показалось мало — она схватила подушку и разодрала её голыми руками. Перья взметнулись в воздух и медленно, как снег, начали опускаться на разгромленную комнату. Гарри не двигался. Он стоял в дверях и просто смотрел.       — Ты больной! — кричала она, и слёзы наконец хлынули из глаз — злые, горячие. — Ты убиваешь людей, ты оставляешь мне послания, ты следишь за мной, ты хранишь мои вещи, ты... ты... — Она схватила со столика его блокнот и разорвала пополам. — Ты не даёшь мне жить! Ты не даёшь мне дышать! Она упала на колени посреди комнаты, тяжело дыша, и схватилась за голову. Сил больше не было. Ярость схлынула так же внезапно, как и накатила, оставив после себя только пустоту.       — Я везде чувствую его запах. Я слышу его голос. Я вижу его лицо, когда закрываю глаза. Это не расследование, Гарри. Это уже давно не расследование. Гарри медленно подошёл, опустился на корточки рядом с ней и просто положил руку на её плечо. Никаких слов. Никаких «я же говорил». Просто молчаливое присутствие.       — Мы найдём его, — сказал он наконец. — И ты посмотришь ему в глаза. И тогда ты поймёшь, что с этим делать. Но это будет потом. А сейчас... сейчас просто дыши. Гермиона закрыла глаза и попыталась вдохнуть. Но в лёгкие всё равно проникал только он — его запах, его присутствие, его невидимая, несокрушимая власть над ней. Она не знала, сколько времени они так просидели — Гарри на корточках рядом с ней, Гермиона на коленях среди перьев и осколков. И тишина в разгромленной квартире была ответом на все вопросы, которые она не решалась задать.