Айсберг

Ночь, когда всё рухнуло, началась как обычный весенний вечер — промозглый, ветреный, с тяжелыми тучами, затянувшими небо над Хогвартсом. Гарри, Драко и Теодор сидели в гостиной Слизерина, когда карта Мародеров — которую Гарри, разумеется, выкрал обратно из кабинета Снейпа две недели назад, рискуя жизнью и рассудком, — показала то, чего он ждал и боялся одновременно. Точка с именем «Сириус Блэк» появилась на территории замка. Она двигалась быстро, целенаправленно, минуя потайные ходы и секретные проходы, которых на карте было больше, чем Гарри мог сосчитать. Блэк направлялся к Визжащей хижине — старой заброшенной постройке на окраине Хогсмида, соединенной с замком подземным ходом, который начинался под Гремучей ивой. Гарри знал этот ход. Знал, потому что карта показывала его. И знал, что должен действовать. — Он здесь, — сказал он, и его голос прозвучал глухо даже для него самого. — Блэк. В замке. Драко побледнел. Теодор, напротив, подобрался, как охотничий пес, почуявший дичь. — Ты уверен? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Карта никогда не врет. Он идет к Визжащей хижине. Через подземный ход под Ивой. — Мы должны сообщить профессорам, — начал Драко. — Нет! — Гарри вскочил. — Если мы сообщим, они его схватят. А мне нужно... мне нужно поговорить с ним. Узнать правду. Зачем он предал моих родителей. Почему... Он не договорил. Теодор положил руку ему на плечо. — Тогда мы идем с тобой. — Я тоже, — сказал Драко после короткой паузы. — Я не позволю тебе идти туда одному. Гарри посмотрел на них — на Драко, бледного, но решительного, на Теодора, спокойного и собранного, — и почувствовал комок в горле. Это было то самое чувство, о котором говорил де Росье. Принадлежность. Они выскользнули из замка под мантией-невидимкой, втроем, прижимаясь друг к другу, чтобы ткань закрывала всех. Гремучая ива встретила их яростным размахиванием ветвей, но Теодор, изучивший карту вдоль и поперек, знал, где находится сучок, обездвиживающий дерево. Через минуту они уже спускались в темный подземный ход. Визжащая хижина встретила их запахом пыли, плесени и старого дерева. Внутри было темно, но Гарри сразу услышал голоса — два голоса, мужских, один из которых он узнал. Лунатик. Человек из Хогсмида, который следил за ним весь год и наконец открылся пару недель назад: Римус Люпин, друг его отца, один из создателей Карты Мародеров. — Ты не должен был приходить, — говорил Люпин кому-то, кого Гарри пока не видел. — Это слишком опасно. — Я должен был, Римус. — Второй голос был хриплым, как будто его обладатель не разговаривал годами. — Двенадцать лет я ждал. Двенадцать лет в Азкабане. Я не мог больше ждать. Гарри вышел из тени. В лунном свете, падавшем сквозь разбитое окно, он увидел человека. Высокого, изможденного, с длинными спутанными волосами и ввалившимися глазами. Одежда висела на нем мешком, а кожа была обтянута вокруг костей так туго, что казалось, она вот-вот порвется. Но глаза — серые, как штормовое море, — смотрели на Гарри с такой болью и такой надеждой, что у мальчика перехватило дыхание. — Гарри, — прошептал Сириус Блэк. — Ты так похож на Джеймса. — Не подходите ко мне! — выкрикнул Гарри, выхватывая палочку. — Вы предали их! Вы убили их! Вы... — Это не он, Гарри, — перебил его Люпин, выступая вперед. — Я знаю, ты думаешь, что это Блэк виноват. Все так думают. Но правда в том, что предателем был не Сириус. Предателем был Питер Петтигрю. В комнате повисла тишина. Гарри опустил палочку. — Что? Дальнейшее он помнил урывками. Люпин рассказывал — о друзьях-анимагах, о тайном хранителе, о том, как Сириус уговорил Джеймса сделать хранителем Петтигрю, думая, что так будет безопаснее. О том, как Петтигрю предал их. О том, как он, Сириус, нашел предателя, но тот устроил взрыв, отрезал себе палец и исчез в облике крысы, оставив Блэка стоять посреди руин с криком и смехом — смехом, который все приняли за безумие убийцы. — Двенадцать лет, — повторил Сириус. — Двенадцать лет я гнил в Азкабане, зная, что Петтигрю жив. Что он прячется где-то. И когда я увидел его фотографию в «Пророке» — крысу, сидящую на плече мальчишки Уизли, — я понял. Я понял, что должен найти его. И защитить тебя. Гарри смотрел на него и чувствовал, как мир рушится. Предатель — не Блэк. Предатель — Петтигрю. А Петтигрю жив. И он — крыса Рона Уизли. Но прежде чем он успел что-то сказать, дверь Визжащей хижины распахнулась. На пороге стоял Северус Снейп. Его лицо было белым от ярости, а палочка направлена прямо в грудь Сириусу Блэку. — Отойдите от мальчика, Блэк, — произнес он, и его голос дрожал от с трудом сдерживаемой ненависти. — Вы уже достаточно сделали. Одно движение — и я прикончу вас на месте. — Снейп, — выдохнул Люпин. — Подожди, ты не понимаешь... — Я понимаю достаточно, Люпин. — Снейп шагнул вперед, не опуская палочки. — Ты укрывал его. Ты помогал ему проникнуть в замок. Ты... Он не договорил. Гарри, не раздумывая, выкрикнул: — Экспеллиармус! Заклинание ударило Снейпа в грудь, и профессор отлетел к стене, врезавшись в старый шкаф и рухнув на пол без сознания. Палочка вылетела из его руки и покатилась по доскам. Люпин и Блэк замерли, глядя на Гарри с изумлением. — Гарри, — начал Люпин, — что ты... — Я должен узнать правду, — твердо сказал Гарри, опуская палочку. — А он бы не стал слушать. Вы сами знаете. Они вернулись в замок через подземный ход — процессия, которая выглядела бы комично, если бы не была такой трагичной: впереди Гарри, Драко и Теодор, за ними Люпин и Блэк, который прихрамывал после двенадцати лет в Азкабане. Они вышли из-под Ивы и направились к замку, чтобы найти Дамблдора, найти Петтигрю, восстановить справедливость. Но луна уже взошла над башнями Хогвартса. Полная, круглая, ослепительно-белая. Люпин остановился. Его лицо исказилось — сначала недоумением, потом болью, потом ужасом. — Нет, — прошептал он. — Нет, только не сейчас. Я не принял зелье... Снейп. Зелье, которое Снейп принес ему вчера вечером. Люпин не выпил его. Он не доверял Снейпу. Он думал, что зелье отравлено. Теперь было поздно. Тело Люпина начало меняться. Кости трещали, кожа натягивалась, одежда рвалась по швам. Он падал на четвереньки, и там, где секунду назад стоял человек, теперь возвышался зверь. Огромный волк с желтыми глазами и пеной на клыках. Оборотень. — Бегите! — закричал Сириус, превращаясь в огромного черного пса и бросаясь наперерез волку. Два зверя схлестнулись на залитой лунным светом поляне, но оборотень был сильнее. Он отбросил пса в сторону, как тряпичную куклу, и повернулся к детям. Гарри, Драко и Теодор стояли, оцепенев. Палочки были в руках, но ни один не мог пошевелиться. Оборотень сделал шаг. Второй. Его желтые глаза горели голодом, не разумом — только инстинктом, только жаждой убивать. И тогда из темноты появился Снейп. Он пришел в себя в Визжащей хижине, с разбитой головой и ослепляющей яростью, и бросился следом за ними. Он выбежал из-под Ивы как раз в тот момент, когда оборотень прыгнул. Снейп не думал. Он действовал — как действовал всегда, когда опасность угрожала детям. Он встал между оборотнем и студентами, раскинув руки, и закричал: — Назад! Назад, Люпин! Оборотень замер на мгновение, услышав знакомый голос. Но только на мгновение. Зверь бросился вперед, и его когти — огромные, острые, как серпы, — полоснули Снейпа по груди. Кровь брызнула на траву. Снейп упал, зажимая рану рукой, и алый поток хлынул сквозь пальцы. Гарри закричал. Драко вскинул палочку, но Теодор удержал его — «Не провоцируй, не двигайся, не смотри ему в глаза». Оборотень навис над Снейпом, готовый нанести последний удар. И тогда появился Август. Это произошло не так, как обычно происходит появление человека — с шагами, с движением, с приближением. Оборотень замер на мгновение, почувствовав перемену в воздухе, и этого мгновения хватило. Август возник перед ним, словно соткавшись из самой тьмы, и его лицо было совершенно спокойным — тем самым ледяным спокойствием, которое пугало студентов больше, чем любой крик. Он поднял руку, и низкий, вибрирующий звук сорвался с его губ — даже не слово, а что-то более древнее и более властное. Оборотень замер. Его желтые глаза встретились с бесцветными глазами де Росье, и зверь отступил. Не убежал — отступил, как отступает хищник перед более сильным противником, признавая поражение. Он попятился, опустив голову и поджав хвост, а потом развернулся и скрылся в лесу, растворившись в тенях Запретного леса. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Снейп лежал на земле, истекая кровью. Его лицо было бледным как смерть, но он был жив. Август опустился рядом с ним на колени, разорвал его рубашку и осмотрел рану — глубокую, рваную, проходящую через всю грудь. — Царапина от оборотня, — произнес он, и в его голосе прозвучала та самая сухая констатация факта, которая была его визитной карточкой. — Не смертельно. Но шрамы останутся. И заражение возможно. Нужно немедленно доставить его в больничное крыло. Он поднял глаза на студентов, и Гарри впервые за всё время увидел в этих бесцветных глазах что-то, отдаленно похожее на одобрение. — Вы целы? — Да, сэр, — выдохнул Гарри.

***

Больничное крыло Хогвартса в летние месяцы было местом тихим и пустынным. Мадам Помфри, пользуясь отсутствием студентов, наводила порядок в шкафах с зельями, пересчитывала бинты и наслаждалась заслуженным покоем. Но в этом году покой был нарушен — на одной из коек, у окна, выходящего на залитый солнцем двор, лежал Северус Снейп. Рана от когтей оборотня заживала медленно. Мадам Помфри применила все известные ей заклинания, наложила дюжину повязок с бадьяном и серебром, но глубокие рваные порезы, нанесенные магическим существом, не поддавались быстрому исцелению. Снейп провел в больничном крыле две недели, и каждая минута этого времени была для него пыткой — не столько из-за боли, сколько из-за вынужденного бездействия. Он ненавидел быть пациентом. Ненавидел, когда над ним хлопотали. И особенно ненавидел, когда его навещали. Август де Росье пришел на третий день после инцидента. Он появился в дверях больничного крыла бесшумно, как всегда, держа в руках небольшой сверток. Мадам Помфри, увидев его, лишь кивнула — она уже привыкла к странному профессору Защиты и его не менее странным визитам. — Профессор Снейп, — произнес Август, останавливаясь у койки. Его голос был, как всегда, сухим и бесстрастным, но что-то в нем — может быть, едва заметная задержка перед началом фразы — выдавало необычную для него неловкость. — Де Росье, — отозвался Снейп, не поворачивая головы. Он смотрел в окно, где летнее солнце играло на листьях Запретного леса. — Пришли проверить, не превращаюсь ли я в волка? — Если бы вы превращались, это случилось бы в первое полнолуние, — ответил Август, присаживаясь на стул рядом с койкой. — Вы не заражены. Царапина была глубокой, но не инфицированной. Вам повезло. — Повезло, — повторил Снейп с горькой усмешкой. — Меня едва не разорвал оборотень, которого я предупреждал, что не стоит доверять ему, а теперь вы говорите, что мне повезло. Август ничего не ответил. Он положил сверток на тумбочку — это оказалась книга, старая, в кожаном переплете, с выцветшим золотым тиснением на корешке: «Редкие зелья и их применение в полевых условиях». — Подумал, что вам может быть скучно, — произнес он. Снейп покосился на книгу. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы едва заметно дрогнули. — Я знаю эту книгу. У меня есть экземпляр. — Этот — лучше. В нем есть пометки на полях. Снейп медленно повернул голову и посмотрел на Августа. В его черных глазах читалось сложное выражение — смесь подозрения, любопытства и чего-то еще, чему он пока не находил названия. — Зачем вы это делаете? — спросил он наконец. — Что именно? — Приходите. Приносите книги. Сидите здесь. — Снейп сделал паузу. — Мы не друзья, де Росье. Мы даже не коллеги в обычном смысле этого слова. — Я знаю, — спокойно ответил Август. — Но вы спасли моих студентов. Вы встали между оборотнем и тремя подростками, хотя у вас не было ни единого шанса. Это заслуживает уважения. Снейп отвернулся к окну. Молчание затянулось, но Август не уходил. Он сидел на стуле, сложив руки на коленях, и ждал — с тем самым невыносимым терпением, которое было его отличительной чертой. — Я сделал это не ради уважения, — произнес Снейп наконец. — И не ради них. Я сделал это, потому что... — он замолчал, не закончив фразу. — Потому что вы обещали, — закончил за него Август. — Ей. Лили Поттер. В палате повисла тишина — тяжелая, плотная, как вода на глубине. Снейп закрыл глаза. Его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас казалось беззащитным — маска сползла, и под ней обнаружилась старая, незаживающая рана, которая болела сильнее, чем все царапины от оборотней вместе взятые. — Вы не должны знать о ней, — прошептал он. — Я знаю о многом, чего не должен знать. Это моя работа. Они проговорили около часа — впервые за всё время их знакомства так долго. Август рассказал о том, что Люпина выгнали из Хогсмида — Дамблдор лично проследил за этим, хотя и с явной неохотой. Рассказал, что Сириус Блэк был оправдан Министерством после поимки Петтигрю (крысу выследили и арестовали, ей предстоял суд, и на этот раз — настоящий). Рассказал, что подписал для Поттера разрешение на посещение Хогсмида в следующем учебном году. — Вы? — переспросил Снейп, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Вы не его опекун. — Я его преподаватель. И я достаточно взрослый, чтобы поставить подпись. Министерство не проверяет такие вещи тщательно — им главное, чтобы документ был заполнен. Я написал: «В случае отсутствия законных опекунов разрешение дает профессор А. де Росье, ответственный за безопасность студента во время учебного процесса». Формулировка размытая, но юридически приемлемая. Снейп покачал головой: — Вы нарушили правила ради Поттера. — Я нарушаю правила постоянно, — ответил Август. — Вы должны были это заметить. И тогда Снейп впервые за всё время посмотрел на де Росье не как на угрозу, не как на загадку, не как на объект наблюдения. Он посмотрел на него как на человека. Странного, скрытного, пугающе компетентного, но — человека. И что-то в груди у него дрогнуло. Что-то, что он не позволял себе чувствовать уже много лет. Привязанность. Медленная, нежеланная, пугающая. Она начала расти в тот самый момент, но Снейп еще не знал этого. Он поймет это позже — недели спустя, когда будет лежать без сна в своей постели в Паучьем Тупике и думать о том, как де Росье сидел у его койки. Как принес книгу. Как сказал: «Это заслуживает уважения». И будет корить себя за это. И ненавидеть. Потому что привязанность — это слабость. Привязанность — это то, что однажды уже разрушило его жизнь. Привязанность — это то, чего он поклялся никогда больше не испытывать. Но сейчас, в этот момент, он просто закрыл глаза и позволил себе короткую передышку от вечной войны с самим собой. Снейп покинул больничное крыло раньше, чем разрешила мадам Помфри. Он просто встал, оделся и ушел, игнорируя ее протесты. Август, столкнувшись с ним в коридоре, ничего не сказал — лишь проводил его долгим, ничего не выражающим взглядом. «Это его решение», — подумал он. И в этом решении было что-то глубоко знакомое: упрямство, нежелание показывать слабость, потребность держать всё под контролем. Август понимал это. Слишком хорошо понимал. Летние каникулы пролетели быстро. Август, вопреки своему обыкновению, не исчез в первый же день — он задержался в Хогвартсе до середины июля, занимаясь какими-то исследованиями в библиотеке и помогая МакГонагалл с подготовкой расписания на следующий год. Гвинет уехала раньше, сказав, что «дядюшке не помешает проветрить голову в одиночестве», и вернулась только в конце августа — загорелая, с ворохом новых маггловских журналов и всё той же насмешливой улыбкой. А в Хогвартсе тем временем готовились к новому учебному году. И где-то в глубине замка, в подземельях, человек с черными глазами и серебряным шрамом на груди перебирал свои зелья и думал о том, что следующий год, возможно, будет не таким уж плохим. Возможно.