Айсберг

Письмо прибыло в середине июля, когда Гарри уже начал всерьез подумывать о том, чтобы снова сбежать от Дурслей. На сей раз, впрочем, ситуация была лучше — присутствие Сириуса Блэка в магическом мире меняло всё. Оправданный и реабилитированный, Сириус прислал Гарри несколько писем, и каждое из них начиналось словами: «Если эти магглы хоть пальцем тебя тронут, я лично явлюсь к ним и...» — дальше шли описания разнообразных способов превращения Дурслей в различные предметы мебели, от которых Гарри испытывал мрачное удовлетворение. Но письмо от Драко Малфоя, доставленное великолепным белоснежным филином, было написано в совершенно ином тоне. «Поттер! Мой отец достал билеты на Чемпионат мира по квиддичу. Финальный матч, Болгария против Ирландии. Лучшая ложа. Он говорит, что может взять тебя и Теодора, если вы, конечно, не предпочтете сидеть в своих маггловских норах и считать потолочные трещины. Напиши скорее. Драко». Ниже, приписка, сделанная более мелким и аккуратным почерком: «Мистер Поттер. Я был бы рад видеть вас в числе гостей Малфой-мэнора на время проведения Чемпионата. Мой сын очень дорожит вашей дружбой, и я полагаю, что совместное посещение столь значимого события будет способствовать укреплению отношений между нашими семьями. Искренне ваш, Люциус Малфой». Гарри перечитал вторую часть трижды. Люциус Малфой — тот самый, что когда-то пытался сместить де Росье, тот самый, что был Пожирателем Смерти, тот самый, чье лицо исказилось ужасом в видении Драко, — приглашал его в свое поместье. Мир определенно менялся. Потребовалось три дня уговоров, два письма от Драко (в которых он предлагал «просто выкрасть Гарри среди ночи») и одно официальное разрешение от профессора де Росье, который каким-то образом узнал о ситуации и прислал короткую записку: «Мистер Поттер может быть отпущен под ответственность принимающей стороны. В случае инцидентов сообщайте мне. А. де Росье». Дурсли, увидев подпись «профессора», сдали позиции — они питали странное, почти суеверное почтение к людям с академическими титулами. Малфой-мэнор оказался именно таким, каким Гарри его представлял: огромным, величественным и слегка пугающим. Белокаменное здание с высокими стрельчатыми окнами, окруженное ухоженными садами, в которых цвели розы, и павлинами — белыми павлинами, — которые важно расхаживали по гравиевым дорожкам. Нарцисса Малфой встретила гостей с вежливой теплотой, которая казалась искренней, несмотря на всю ее аристократическую сдержанность. Даже Люциус, чье лицо по-прежнему хранило следы той внутренней перемены, что началась два года назад, держался с неожиданным достоинством. — Мистер Поттер, — произнес он, и в его голосе не было ни враждебности, ни подобострастия. — Добро пожаловать в Малфой-мэнор. Мой сын много рассказывал о вас. Надеюсь, реальность не разочарует. — Благодарю, сэр, — ответил Гарри, вспоминая уроки этикета, которые Драко вдалбливал ему последние два года. — Для меня честь быть здесь. Теодор, стоявший рядом, едва заметно усмехнулся — он-то знал, чего Гарри стоили эти слова. Утро финального матча выдалось ясным и солнечным. Люциус, одетый в дорожную мантию цвета темного серебра, лично проводил мальчиков к порталу — старому кованому фонарю на границе поместья, который в назначенный час перенес их прямо к месту проведения Чемпионата. Стадион был грандиозен. Гарри, выросший в чулане под лестницей, а затем в Хогвартсе, думал, что его уже ничем не удивить, но зрелище огромной арены, парящей над землей и вмещающей сто тысяч волшебников со всего мира, заставило его замереть с открытым ртом. Ложа Малфоев располагалась на самой верхушке стадиона, откуда открывался захватывающий вид на всё поле, и Гарри впервые в жизни почувствовал себя частью чего-то огромного и важного. Матч Болгария-Ирландия был именно таким, каким его описывали потом в «Пророке»: эпическим, захватывающим, историческим. Виктор Крам — болгарский ловец, мрачный и сосредоточенный, — был великолепен. Ирландская команда играла слаженно и мощно. Счет рос с каждой минутой, и воздух дрожал от криков толпы. А когда Крам поймал снитч — поймал, несмотря на то что Ирландия вела со счетом сто семьдесят против ста шестидесяти, — стадион взорвался. Болгария проиграла матч, но выиграла поимку, и это было странное, горько-сладкое завершение, которое никто не ожидал. — Вот это игра, — выдохнул Драко, и его глаза сияли. — Я хочу быть таким, как Крам. — Ты уже неплох, — заметил Теодор. — Но Крам — это Крам. Гарри молча кивнул, все еще переживая увиденное. Он знал, что никогда не забудет этот матч. Но то, что случилось позже, он забудет еще меньше. Палаточный лагерь горел. Гарри проснулся от криков — не радостных, как во время матча, а полных ужаса. Он выскочил из палатки и увидел то, что навсегда врезалось в его память: черные фигуры в капюшонах, маски, закрывающие лица, и языки пламени, вздымающиеся над палатками. Пожиратели Смерти. Они шли сквозь лагерь, поджигая всё на своем пути, и над их головами, подвешенные в воздухе заклинанием, плыли магглы — живые люди, перевернутые вверх ногами, беспомощные и кричащие. — Драко! Теодор! Ко мне! — Голос Люциуса Малфоя перекрыл шум. Он стоял у входа в палатку, и его лицо было белым как полотно, но не от страха — от ярости. В одной руке он сжимал палочку, другой прижимал к себе Нарциссу, которая, впрочем, держалась удивительно спокойно. — Никуда не уходите, — приказал Люциус, и его голос звучал так, как не звучал уже много лет — властно, жестко, с той стальной уверенностью, которая когда-то сделала его правой рукой Темного Лорда. — Держитесь за моей спиной. Если кто-то попытается приблизиться — используйте всё, чему вас учил этот де Росье. — Отец... — начал Драко, но Люциус оборвал его. — Я сказал — за моей спиной. Пожиратели приближались. Один из них — высокий, с серебряной маской, изображавшей искаженное лицо, — направился прямо к палатке Малфоев. Он поднял палочку, и с его губ сорвалось заклинание — темное, багровое, явно не предназначенное для учебных дуэлей. Люциус отразил его одним движением, и его ответное заклинание отбросило нападавшего на несколько футов. Гарри никогда не видел такой магии — быстрой, точной, смертоносной. Это была не школьная дуэль. Это был бой. — Люциус Малфой, — прошипел Пожиратель, поднимаясь. — Ты предал нас? Ты предал Темного Лорда? — Я предал безумие, — ответил Люциус, и его палочка снова поднялась. — А теперь убирайся, пока я не решил, что ты стоишь того, чтобы потратить на тебя время. Пожиратель рассмеялся — холодным, безумным смехом, — и исчез в дыму. Люциус стоял, не опуская палочки, пока последние черные фигуры не скрылись в темноте. Затем он медленно выдохнул и повернулся к мальчикам. — Вы целы? — Да, сэр, — ответил Гарри за всех троих. — Спасибо, сэр. — Не благодарите. — Люциус убрал палочку в трость. — Я сделал то, что должен был. — Он помолчал, глядя на горящие палатки, на разоренный лагерь, на людей, мечущихся в панике. — Идемте. Нужно уходить отсюда. Сейчас же. Они аппарировали обратно в Малфой-мэнор через час — когда хаос утих, а авроры начали прочесывать лагерь. Оставшуюся часть лета Гарри провел в поместье, и хотя тень нападения еще долго висела над ними, они не говорили об этом. Вместо этого они летали на метлах в саду Малфоев, читали книги из огромной библиотеки и спорили о том, кто станет чемпионом Хогвартса в этом году — разумеется, Слизерин, тут не о чем спорить. Но где-то в глубине души каждый из них знал: то, что они увидели в лагере, было не просто нападением. Это было предупреждением. И тень Волдеморта, еще невидимая, уже начала сгущаться над магическим миром.

***

— Сиди спокойно, Поттер. Ты вертишься, как будто у тебя по спине ползают акромантулы. Гарри бросил на Драко раздраженный взгляд, но промолчал, потому что Малфой, как это ни было досадно признавать, был совершенно прав. Усидеть на месте было решительно невозможно. Каждая мышца в теле требовала движения, каждая клетка, казалось, вибрировала от переполнявшего её напряжения. Он и сам не заметил, как начал раскачиваться на скамье — вперед-назад, вперед-назад, — пока Драко не ткнул его локтем под ребра, заставив замереть на полуслове. Гарри заставил себя замереть, вцепившись пальцами в край дубовой скамьи с такой силой, что костяшки побелели. Но нога под столом всё равно продолжала отбивать нервный ритм — мелкую, судорожную дробь, которую мог уловить только очень внимательный наблюдатель. — А вдруг? — выпалил он, не в силах больше сдерживать мысли, которые бились в голове, как стайка обезумевших снитчей. Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать, и прозвучали громче, чем ему хотелось бы. — Вдруг кто-то из Слизерина станет чемпионом? Вдруг Кубок Огня выберет кого-то прямо отсюда, из-за этого стола? Представляете? Слизеринский чемпион Турнира Трех Волшебников — это же войдет в историю! — Ты хочешь сказать — кто-то из нас, — поправил его Теодор Нотт, сидевший с другой стороны. Его голос, как всегда, звучал ровно и бесстрастно, словно он обсуждал не самую захватывающую тему года, а прогноз погоды на завтра. — Логически рассуждая, мы тоже часть Слизерина. И если уж мечтать о чемпионстве, то корректнее включать себя в число потенциальных кандидатов, а не говорить о факультете как о чем-то внешнем. Хотя, — он сделал едва заметную паузу, и уголок его губ дрогнул в микромимическом подобии улыбки, — тебе всего четырнадцать. Если ты вдруг запамятовал — а судя по твоему возбужденному состоянию, ты запамятовал, — правила Турнира гласят: участник должен быть совершеннолетним. Семнадцать лет, Поттер. Это не рекомендация. Это возрастная черта, которую Дамблдор, по слухам, намерен провести собственноручно вокруг Кубка Огня. Так что можешь выдохнуть и перестать гипнотизировать преподавательский стол. — С каких пор ты веришь в правила? — парировал Гарри с жаром, который даже ему самому показался излишне эмоциональным. Он и сам не понимал, почему его так задевает спокойный скептицизм Теодора. Возможно, дело было в том, что Гарри привык к тому, что правила — это то, что существует для того, чтобы их нарушать. Вся его жизнь в Хогвартсе была чередой нарушений правил, и каждый раз это приводило к чему-то важному. К спасению Философского камня. К уничтожению дневника Реддла. К освобождению Сириуса. Правила были для него не стеной, а скорее указателем: «интересное — здесь». Теодор ничего не ответил. Он лишь слегка приподнял бровь — этот жест он явно перенял у де Росье за последние три года, хотя сам этого, разумеется, не замечал. Это было то самое выражение лица, которое профессор Защиты от Темных Искусств использовал, когда студент говорил что-то особенно наивное, но при этом искреннее — мол, «я слышу тебя, я понимаю твой порыв, но реальность, увы, расходится с твоими представлениями о ней». Бровь приподнималась ровно на три миллиметра — не больше и не меньше, — и этот микрожест говорил больше, чем иная получасовая лекция. Гарри за три года научился расшифровывать этот взгляд у профессора, и теперь видел его точную копию на лице своего друга. Это раздражало и восхищало одновременно.

***

Большой зал гудел. Гул стоял такой плотный и многослойный, что, казалось, его можно было потрогать руками — он вибрировал в воздухе, отражался от каменных стен, резонировал в витражах огромных окон. Тысячи свечей парили под зачарованным потолком, который сегодня, в честь Хэллоуина, являл собой зрелище поистине завораживающее: чернильно-фиолетовое небо, усеянное звездами, и полная луна, висящая так низко, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой. Хэллоуинский пир в этом году был особенным, и каждый студент чувствовал это каждой клеточкой своего существа. Турнир Трех Волшебников! Тот самый, что не проводился уже больше ста лет! Тот самый, о котором слагали легенды, который описывали в учебниках истории магии как величайшее и опаснейшее состязание волшебников! Тот самый, что унес столько жизней, что его пришлось отменить специальным указом Министерства магии — но теперь, с новыми правилами, с новыми мерами безопасности, с новым возрастным цензом, он возвращался. Триумфально. Неотвратимо. И Хогвартс — их Хогвартс! — был выбран местом его проведения. Гарри оглядел преподавательский стол, пытаясь прочитать по лицам профессоров то, что они, разумеется, не стали бы говорить вслух. Дамблдор, как всегда, сидел в центре — в своем кресле с высокой спинкой, обитом алым бархатом, — но сегодня что-то в его облике было иным. Нет, внешне он выгляжел как обычно. Но глаза — глаза за стеклами очков светились особым, почти мальчишеским азартом. Так смотрит ребенок, который задумал грандиозный сюрприз и теперь с трудом сдерживается, чтобы не выдать его раньше времени. Дамблдор наслаждался происходящим, и это наслаждение было настолько искренним и заразительным, что даже Гарри, со всем своим скепсисом и тревожностью, почувствовал, как внутри разливается теплое предвкушение чуда. МакГонагалл, сидевшая по правую руку от директора, представляла собой полную противоположность. Она была напряжена — Гарри видел это по тому, как прямо она держала спину, как плотно были сжаты ее тонкие губы, как пальцы нервно поглаживали край кубка, хотя она ни разу не поднесла его к губам. Декан Гриффиндора явно считала всю эту затею опасной, безрассудной и попахивающей катастрофой, хотя и не высказывалась вслух из уважения к директору и его планам. Но всё её существо буквально кричало: «Я предупреждала». Флитвик, крошечный профессор чар, сидевший на стопке подушек, чтобы доставать до стола, что-то оживленно обсуждал со Спраут, и его руки мелькали в воздухе, иллюстрируя какие-то особенно замысловатые магические концепции. Профессор Спраут, добрая волшебница в заплатанной мантии, с вечным пятном земли на щеке, кивала, и ее лицо сияло — она явно была рада возможности принимать гостей и демонстрировать им теплицы Хогвартса. Хагрид, сидевший с самого края, нервно теребил бороду, пропуская её между пальцами — туда-сюда, туда-сюда, — и его глаза-жуки были устремлены на входные двери с выражением человека, который одновременно ждет чуда и боится его. А рядом с Хагридом, на своем обычном месте — четвертом от центра по правую руку, — сидел профессор де Росье. Август де Росье выглядел как обычно — антрацитовая мантия; прямая, как клинок, спина — осанка, которую вырабатывают либо годы военной муштры, либо десятилетия жизни с грузом тайн, которые нельзя доверить никому; бесстрастное лицо с аристократическими чертами, которое в покое напоминало мраморную статую. Он не участвовал в разговорах коллег, не обменивался шутками, не выказывал никаких эмоций по поводу происходящего — просто сидел и наблюдал. Но Гарри, который за три года научился читать де Росье лучше, чем ему хотелось бы, заметил то, что ускользнуло бы от случайного взгляда. Что-то в позе профессора было иным. Едва уловимое. Он не просто сидел и ждал начала церемонии — он анализировал. Его бесцветные глаза медленно обводили зал, задерживаясь на отдельных студентах ровно на долю секунды дольше, чем требовала простая вежливость. Он сканировал пространство, как опытный тактик перед битвой. Гарри про себя называл это выражение «режимом анализа» и видел его раньше — на уроках, когда кто-то из студентов задавал особенно неожиданный вопрос, или в коридорах, когда де Росье сталкивался с чем-то, что выбивалось из его понимания ситуации. Словно профессор уже просчитывал все возможные исходы Турнира, все потенциальные опасности, все точки уязвимости — и все способы их предотвратить. Или использовать. С де Росье никогда нельзя было знать наверняка, какую именно цель он преследует в данный момент. Это была одна из тех вещей, которые Гарри в нём уважал и которых одновременно опасался. Рядом с Августом, на расстоянии, которое можно было бы назвать «фамильярной близостью», если бы речь шла о ком-то другом, но с де Росье любая близость казалась просчитанной до миллиметра, сидела Гвинет Эллардайс. И сегодня она выглядела иначе. Нет, всё то же точеное лицо, доставшееся ей от какого-то общего с Августом предка — те же светло-серые, почти прозрачные глаза, та же линия скул, тот же изгиб губ, — но сегодня она явно решила придерживаться менее... вызывающего стиля. Ее мантия глубокого изумрудного цвета была значительно скромнее тех нарядов, которые Гарри привык видеть на ней в прошлом году. Никаких рискованных вырезов, никакой избыточной вышивки, никаких деталей, способных привлечь излишнее внимание. Снейп, сидевший через несколько стульев от них, отметил это про себя с той долей профессиональной наблюдательности, которую выработал за годы шпионажа: женщина, привыкшая быть в центре внимания, вдруг решила отступить в тень. Почему? Возможно, присутствие иностранных гостей заставило её слегка умерить свою страсть к... самовыражению. А возможно, у нее были другие причины. Более личные. Более продуманные. Снейп давно усвоил, что в мире, где существует Август де Росье, ничто не бывает случайным — и его племянница, кажется, унаследовала эту черту в полной мере. — Дорогие студенты! — голос Дамблдора разнесся по залу, и гул мгновенно стих. Это было похоже на то, как если бы кто-то накрыл огромный колокол звуконепроницаемым колпаком: секунду назад зал гудел тысячей разговоров, и вот — тишина, абсолютная, звенящая, в которой слышно было только потрескивание свечей и далекий вой ветра за окнами. — Сегодня мы собрались здесь не только для того, чтобы отметить Хэллоуин. Хотя, должен заметить, тыквенный суп в этом году превзошел сам себя, и я лично рекомендую вам отдать ему должное, прежде чем он остынет. — В зале раздались смешки, — Однако, как многие из вас уже знают: Хогвартс удостоен великой чести. Чести, которой не удостаивалась ни одна школа магии за последние сто с лишним лет. В этом году именно здесь, в этих стенах, пройдет Турнир Трех Волшебников! По залу прокатился вздох — не метафорический, а самый настоящий. Сотни студентов выдохнули одновременно, как один огромный, многоголовый организм, и этот коллективный выдох пронесся над столами, заставляя пламя свечей колыхнуться. Дамблдор выдержал паузу — ровно столько, сколько требовалось, чтобы насладиться произведенным эффектом, но не настолько долго, чтобы это выглядело как самолюбование. Он был мастером подобных моментов. — Позвольте представить вам наших гостей, — продолжил он, и его голос зазвучал теплее, гостеприимнее. — Первыми, — он сделал широкий, театральный жест в сторону входных дверей, которые, повинуясь какому-то неслышному приказу, начали медленно, величественно распахиваться, — прибывают студенты Академии Шармбатон и их многоуважаемая директриса, мадам Олимпия Максим! Двери Большого зала распахнулись, и в проем хлынул лазурный свет — не магический, а тот, что исходил от дюжины шелковых мантий цвета средиземноморского неба в полдень. Студенты Шармбатона вошли, и это было зрелище, достойное отдельной главы в учебнике по эстетике магических искусств. Они не шли — они скользили, как лепестки цветов по водной глади, и каждое их движение было пронизано грацией, которой невозможно научиться ни за какие деньги, с которой можно только родиться. Их мантии — легкие, струящиеся, явно зачарованные против любого ветра и непогоды — развевались за ними, создавая иллюзию, будто они не идут по каменному полу, а парят над ним. Впереди, возглавляя процессию, шествовала женщина, рядом с которой даже Хагрид — а он был вдвое выше обычного человека — казался обычного роста. Мадам Максим была огромна, величественна, монументальна — настоящая великанша в элегантном черном платье, сшитом, должно быть, из целого рулона драгоценного шелка. Ее лицо, обрамленное волнами темных, тронутых благородной сединой волос, могло бы принадлежать античной статуе — настолько правильными и гармоничными были его черты. А глаза, темные и блестящие, смотрели на мир с выражением спокойного, уверенного превосходства, которое дается только десятилетиями власти и абсолютной убежденности в собственной правоте. Студенты Шармбатона — в основном девушки, хотя среди них мелькали и несколько юношей с утонченными, почти женственными чертами лиц — исполнили нечто среднее между танцем, поклоном и магическим представлением. Синие искры сорвались с кончиков их палочек, сложились в воздухе в эмблему их школы — скрещенные золотые жезлы, из которых вырываются три серебряные капли, — а затем осыпались на столы дождем из лепестков лаванды. Большой зал взорвался аплодисментами, и Гарри заметил, что Рон Уизли за гриффиндорским столом аплодирует особенно громко и энергично, а его лицо — то, что было видно над веснушками, — приобрело оттенок, близкий к цвету его волос. Он смотрел на студенток Шармбатона с выражением человека, который внезапно осознал, что мир гораздо больше и прекраснее, чем он предполагал, и это осознание одновременно пугало и восхищало его. Одна из девушек — высокая, с серебристо-белыми волосами, собранными в элегантный узел на затылке, из которого выбивались лишь несколько непослушных прядей, — на мгновение задержалась, обводя взглядом слизеринский стол. Ее глаза, огромные и темные, на бледном лице с тонкими, почти эльфийскими чертами, на мгновение встретились с глазами Гарри. И она улыбнулась — едва заметно, уголками губ, но этого хватило, чтобы Гарри почувствовал, как кровь приливает к щекам. Драко, разумеется, заметил. Драко всегда всё замечал, особенно когда дело касалось чужого смущения. — Поттер, — произнес он, ткнув Гарри локтем под ребра — на этот раз ощутимее, чем в первый раз, — закрой рот. Ты выглядишь как рыба, выброшенная на берег. Конкретно — как карп, которого оглушили заклинанием и оставили на солнце. Это неприлично. Ты позоришь факультет. — Я не... — запротестовал Гарри, пытаясь придать лицу выражение, которое можно было бы интерпретировать как «мне совершенно всё равно, я просто задумался о квиддиче». Получалось плохо. — Я просто смотрю. Имею право. Все смотрят. — Конечно. — Драко растянул это слово с такой интонацией, что оно вобрало в себя весь скепсис, накопленный поколениями Малфоев за столетия аристократического воспитания. — Ты просто смотришь. Как загипнотизированный кролик на удава. Очень по-слизерински, Поттер, очень достойно. Тем временем Дамблдор снова поднял руку, и зал, всё еще гудящий после выступления французских гостей, снова погрузился в напряженную, звенящую тишину. Но на этот раз в жесте директора было что-то иное — менее театральное и более... серьезное. Его глаза за очками-половинками утратили искру мальчишеского веселья и приобрели выражение, которое Гарри видел у него только в моменты настоящей опасности. — А теперь, — провозгласил он, и в его голосе зазвучали нотки, которых Гарри никогда раньше не слышал — что-то среднее между торжественностью, настороженностью и едва уловимым предупреждением, — позвольте приветствовать студентов Института Дурмстранг и их директора, профессора Игоря Каркарова! Если появление делегации Шармбатона было подобно восходу солнца над лавандовым полем — мягкому, сияющему, окутанному ароматом, — то прибытие Дурмстранга напоминало горный обвал. Двери снова распахнулись, но на этот раз в Большой зал ворвался не лазурный свет южной весны, а суровый, пронизывающий холод северной зимы. Буквально — температура в помещении упала на несколько градусов, и Гарри увидел, как пар от дыхания вырывается изо рта у сидящих ближе к дверям. Студенты Дурмстранга шли строем — не церемониальной процессией, а именно строем, четким, отработанным, военным. Их тяжелые плащи из темно-красной шерсти, подбитые мехом — волчьим? медвежьим? — развевались за спинами, когда они печатали шаг в унисон. Сапоги на толстой подошве грохотали по каменному полу, и этот грохот, многократно усиленный акустикой Большого зала, отдавался в груди глухим, первобытным ритмом. Они не танцевали, не кланялись, не рассыпали искры — они маршировали, как армия, идущая на парад, и в каждом их движении чувствовалась сила. Грубая, неограненная, не пытающаяся казаться чем-то иным. Дисциплина, выкованная в условиях, которые здесь, в мягкой Британии, сочли бы невыносимыми. Впереди процессии, с посохом в руке — тяжелым, черным, увенчанным кристаллом, который пульсировал мрачным багровым светом, — шел человек. Игорь Каркаров. Гарри узнал его мгновенно, хотя никогда не видел вживую — только на старых снимках из «Ежедневного Пророка» и в упоминаниях, которые Сириус обронил во время их редких разговоров. Бывший Пожиратель Смерти. Человек, который стоял перед Визенгамотом пятнадцать лет назад и сдавал своих соратников одного за другим, выторговывая себе свободу ценой их пожизненных заключений. Его лицо — с резкими, рублеными чертами, холодными голубыми глазами и тонкогубым ртом — было лицом человека, привыкшего повелевать, но также человека, привыкшего бояться. Глаза Каркарова бегали по залу, скользя по лицам студентов и преподавателей, и в этих бегающих, настороженных глазах читался страх — старый, въевшийся в кости страх человека, который предал слишком многих и теперь ожидает возмездия за каждым углом. Студенты Дурмстранга остановились перед преподавательским столом — все одновременно, как по невидимой команде, — и исполнили короткое, но впечатляющее представление. Посохи ударили в пол, с их наверший сорвались струи огня — не обычного, а какого-то багрового, почти черного в своей сердцевине, — и этот огонь взметнулся к зачарованному потолку, складываясь в герб их школы: двуглавого орла на фоне скрещенных мечей. Аплодисменты грянули снова, но на этот раз более сдержанные, более оценивающие. В Дурмстранге чувствовалась сила — впечатляющая, несомненная, — но сила эта была мрачной, почти пугающей, и студенты Хогвартса, привыкшие к тому, что их школа — оплот света, инстинктивно насторожились. И среди марширующих студентов — не впереди, не в центре, а чуть сбоку, словно он не искал внимания, но притягивал его помимо своей воли, — шел он. Виктор Крам. Ловец болгарской сборной, тот самый, что поймал снитч в финале Чемпионата мира по квиддичу всего несколько месяцев назад, хотя для Ирландии тот матч всё равно закончился победой. Гарри услышал, как Драко сдавленно ахнул — звук был такой, будто Малфою внезапно перестало хватать воздуха. Он узнал своего кумира мгновенно и теперь смотрел на него с выражением, которое Гарри раньше видел только у первокурсников, впервые попавших в Большой зал. — Это Крам, — прошептал Драко, и его обычно надменный голос звучал почти благоговейно. — Клянусь Мерлином, это Виктор Крам! Собственной персоной! В нашем зале! Поттер, ты видишь? — Мы видим, — отозвался Теодор с тем же непоколебимым спокойствием, которое, казалось, было его суперсилой. — Весь зал видит, Малфой. И, осмелюсь заметить, половина женского населения Хогвартса в возрасте от двенадцати до восемнадцати уже составляет план по привлечению его внимания. Успокойся, а то еще лопнешь от восторга. Это будет крайне неэстетично и создаст дополнительную работу домовым эльфам. За преподавательским столом тем временем происходила своя, невидимая студентам драма — из тех, что разворачиваются в микромимике, в едва заметных жестах и в напряжении, которое чувствуется кожей, но не фиксируется сознанием. Гвинет Эллардайс подалась вперед — всего на пару дюймов, но этого хватило, чтобы Август, сидевший рядом, мгновенно отметил изменение в её позе. Её светло-серые глаза впились в директора Дурмстранга с интенсивностью, которая заставила бы покраснеть даже мраморную статую. Гвинет смотрела на Игоря Каркарова, и это был взгляд не коллеги-преподавателя, не представителя Министерства, не ученицы де Росье — это был взгляд женщины, которая увидела мужчину, соответствующего её... специфическим критериям. А критерии у Гвинет, как Август имел возможность убедиться за годы наблюдения за племянницей, были весьма своеобразными. Властность. Опасность. Харизма, граничащая с жестокостью. И возраст — зрелый, но не старый. Каркаров попадал в каждую из этих категорий с обескураживающей точностью. Каркаров и впрямь был впечатляющей фигурой. Высокий, широкоплечий, с резкими, словно вырубленными топором, чертами лица, которые говорили о суровой жизни и непростых решениях. Холодные голубые глаза, которые, вероятно, могли замораживать воду одним взглядом. Тонкие губы, привыкшие не к улыбкам, а к отдаче приказов. И густые, с проседью, волосы, зачесанные назад и собранные в короткий хвост на затылке — деталь, которая придавала ему сходство не то с отставным военным, не то с оперным дирижером. От него веяло властностью — той самой, древней, почти животной, что действует на определенный тип людей как неотразимый магнит. И, судя по выражению лица Гвинет — слегка приоткрытые губы, расширенные зрачки, едва заметный румянец на скулах, — она относилась именно к этому типу. Август заметил это, разумеется. Август замечал всё, что происходило в радиусе его восприятия — талант, отточенный десятилетиями жизни, в которой невнимательность могла стоить головы. Его бесцветные глаза, которые секунду назад обозревали зал в режиме общего сканирования, медленно, как орудийные башни линкора, развернулись и остановились сначала на лице племянницы, затем — на объекте её пристального интереса. Он перевел взгляд с Гвинет на Каркарова, затем обратно на Гвинет, и на его лице не дрогнул ни единый мускул. Ни бровь не приподнялась, ни уголок губ не дернулся. Но Гарри, который случайно бросил взгляд на преподавательский стол именно в этот момент, готов был поклясться, что воздух вокруг профессора де Росье похолодал на пару градусов. Это было похоже на то, как если бы кто-то открыл окно в зимнюю ночь — неуловимое изменение температуры, которое чувствуешь кожей, но не можешь измерить приборами. — Мисс Эллардайс, — произнес Август вполголоса, не поворачивая головы и не глядя на племянницу. Его голос был тих — настолько тих, что сидящие дальше по столу не могли его слышать, — но Гвинет, сидевшая рядом, расслышала каждое слово с кристальной ясностью. — Вы смотрите на директора Дурмстранга так, словно он — последний экземпляр редкого магического существа из твоего списка «наиболее опасных и привлекательных», и вы в данный момент составляете детальный план по его отлову, включающий расчет траектории броска и оценку необходимых ресурсов. Гвинет моргнула — раз, другой — и отвела взгляд от Каркарова, но не сразу, а с той же ленивой грацией, с которой кошка отводит взгляд от птицы за окном: не потому что потеряла интерес, а потому что решила на время притвориться, что птица ей безразлична. Ее щеки едва заметно порозовели — но лишь на мгновение, на долю секунды, прежде чем она вернула контроль над своей мимикой. — Я просто оцениваю потенциальную угрозу, — ответила она, и в ее голосе зазвучала та самая, хорошо знакомая Августу насмешливая интонация, которая всегда появлялась, когда она разговаривала с дядей о вещах, в которых не собиралась уступать. — Ты же сам учил меня, дядюшка: знай своего врага. Изучай его привычки. Выявляй его слабости. Никогда не позволяй ему застать тебя врасплох. Я применяю твои уроки. Разве ты не гордишься? — Каркаров не враг. — Голос Августа был сух, как страницы древнего фолианта. — По крайней мере, не здесь и не сейчас. И, смею тебя заверить, его привычки — не та область знания, которую тебе стоит углублять. — Тем более. — Гвинет улыбнулась — легкой, почти невинной улыбкой, которая, однако, совершенно не сочеталась с хищным блеском в её глазах. — С врагами я знаю, что делать. Алгоритм отработан, инструкции составлены, протоколы утверждены. А с не-врагами... — она позволила себе снова покоситься на Каркарова, который в этот момент как раз обменивался какими-то фразами с мадам Максим, — с не-врагами нужно разобраться подробнее. Составить более... полное досье. Изыскать нестандартные подходы. Ты всегда говорил, что информация — самое мощное оружие. Август сделал глоток воды из своего кубка. Движение было медленным, размеренным — идеально контролируемым. Гарри, который всё еще исподтишка наблюдал за преподавательским столом, заметил, что пальцы профессора, сжимавшие ножку кубка, были абсолютно спокойны, но что-то в том, как именно они сжимали серебро — чуть крепче, чем требовало простое удержание, — выдавало напряжение. — Ему столько же, сколько мне, — произнес Август сухо, опуская кубок на стол. — Согласно доступным данным. И он бывший Пожиратель Смерти, который сдал Министерству полтора десятка своих соратников в обмен на смягчение приговора. Это не те характеристики, которые обычно ищут в... объектах для составления полного досье. — Сорок пять, — поправила Гвинет, не отводя взгляда от объекта своего интереса. Её голос звучал почти рассеянно, как будто основная часть её мыслительных мощностей была занята чем-то другим. — Я проверила. Есть источники, дядюшка, к которым у тебя нет доступа, при всем моем к тебе уважении. Министерские архивы, отдел магического гражданства, регистрационные записи. Сорок пять. И «бывший» — ключевое слово в твоей характеристике. Люди меняются. — Она помедлила, и её губы изогнулись в едва заметной усмешке. — Иногда. В этой паузе, в этом «иногда», повисло что-то невысказанное — что-то, относившееся не к Каркарову, а к ним двоим, к их общей истории, к тем двадцати годам, что Август оберегал её от всего мира. Гвинет не сказала этого вслух, но её тон ясно давал понять: «Ты сам — живое доказательство того, что люди меняются. Ты сам — ходячее опровержение тезиса о том, что прошлое определяет будущее. Не тебе читать мне лекции о том, кому стоит давать второй шанс». Август не стал продолжать. Он был слишком опытен — и слишком хорошо знал свою племянницу, — чтобы читать нотации взрослой, самостоятельной, состоявшейся женщине, которая к тому же унаследовала фамильное упрямство в полной, можно сказать, гипертрофированной мере. Спорить с Гвинет, когда она находилась в этом режиме — режиме «я всё уже решила, и твои аргументы будут приняты к сведению, но не к исполнению», — было так же продуктивно, как пытаться остановить прилив голыми руками. Но его пальцы, сжимавшие ножку кубка, едва заметно напряглись — на какую-то долю секунды, прежде чем он осознанно расслабил их. Это был единственный, микроскопический признак того, что ситуация его... беспокоила. Не как профессора, оценивающего потенциальную угрозу для школы. Не как стратега, просчитывающего политические последствия. Как дяди. Как человека, который провел двадцать лет, оберегая эту девушку от всего мира — от его опасностей, его жестокости, его темных углов, — а теперь вынужден был наблюдать, как она строит глазки бывшему Пожирателю Смерти с сомнительной репутацией, скверным характером и, судя по всему, полным отсутствием моральных принципов. Это было похоже на то, как если бы садовник, двадцать лет растивший редкую орхидею в оранжерее с идеально выверенным климатом, вдруг увидел, как она тянется к открытому окну, за которым бушует ураган. Снейп, сидевший дальше по столу — достаточно далеко, чтобы не слышать слов, но достаточно близко, чтобы наблюдать за микромимикой, — заметил этот обмен взглядами. Его собственные отношения с де Росье прошли долгий, извилистый путь: от открытой враждебности и подозрительности через вынужденное, скрепя зубами, сотрудничество к чему-то, что он не готов был назвать даже про себя. Снейп не использовал слово «уважение» — оно было слишком теплым, слишком человеческим, слишком... уязвимым. Но то, что он испытывал к профессору Защиты, находилось где-то в смысловом поле этого слова. И сейчас, наблюдая за тем, как Август едва заметно напрягся при виде интереса Гвинет к Каркарову, Снейп почувствовал что-то странное — нечто, шевельнувшееся в той части его души, которую он считал давно и надежно атрофированной. Раздражение? Да, определенно. Но не на де Росье — на Каркарова. На этого напыщенного, скользкого предателя, который явился в Хогвартс со своей марширующей армией юных милитаристов и теперь, сам того не сознавая (или, наоборот, прекрасно сознавая — кто разберет этого скользкого типа?), привлекал внимание, которого не заслуживал ни по праву, ни по статусу, ни по человеческим качествам. Снейп отпил вина — терпкого, красного, из собственных запасов, предусмотрительно захваченных из подземелий, потому что школьное вино он не пил из принципа, — и заставил себя перевести взгляд на студентов Дурмстранга, которые как раз рассаживались за слизеринским столом. Крам опустился на скамью в каких-то трех футах от Гарри, и воздух вокруг него мгновенно наполнился благоговейным шепотом. — Виктор Крам за нашим столом, — выдохнул Драко, и его голос звучал так, будто он только что увидел Мерлина собственной персоной. — Сидит за нашим столом. Ест нашу еду. Это... это исторический момент, Поттер. Надеюсь, ты осознаешь его значимость. Гарри хотел ответить что-то едкое, но передумал. Потому что смотрел сейчас не на Крама, а на преподавательский стол, где только что разыгралась сцена, смысл которой он понимал лишь отчасти. Снейп, де Росье, Гвинет, Каркаров — что-то происходило между этими людьми, что-то, чего Гарри не мог уловить до конца, но что определенно имело значение. Где-то среди гостей, рассаживающихся по местам, мелькнула еще одна фигура — студент Дурмстранга, который держался чуть поодаль от основной группы, словно не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Гарри заметил его только потому, что тот на мгновение задержался, глядя не на студентов и не на Крама, а на преподавательский стол. Точнее — на профессора де Росье. А затем так же быстро отвел взгляд и занял место на дальнем конце стола, стараясь слиться с толпой. Вечер только начинался. Впереди было объявление правил Турнира — строгих, с новыми возрастными ограничениями, которые Дамблдор лично прочертит вокруг Кубка Огня. Впереди было представление самого Кубка — древнего, грубо вытесанного из дерева артефакта, внутри которого танцевало синеватое пламя. Впереди были долгие недели ожидания, интриг, предположений и ставок на то, кто станет чемпионом Хогвартса. А затем — первое испытание, каким бы оно ни оказалось. Но прямо сейчас, в этот самый момент, Большой зал Хогвартса был полон не только студентов и преподавателей, гостей и организаторов, но и невидимых нитей, связывающих людей друг с другом поверх границ факультетов, школ и государств. Восхищение. Соперничество. Настороженность. Интерес. Старые счеты и новые союзы. Притяжение, отрицание, любопытство. И где-то в этом клубке нитей, в этом сложном, многослойном узоре, зарождалось что-то новое — что-то, что еще не проявило себя в полной мере, но уже начало плести свою паутину, соединяя, казалось бы, не связанные между собой элементы в единую композицию. Никто не знал, что из этого выйдет. Даже те, кто мнил себя всезнающими, — даже Дамблдор, — не могли предсказать всех последствий того, что только что началось. Гарри смотрел на танцующее пламя свечей, на возбужденные лица однокурсников, на мрачных студентов Дурмстранга, на изящных учениц Шармбатона, на преподавательский стол, за которым Дамблдор уже поднимался, чтобы объявить правила, и чувствовал то же самое, что чувствовал всегда в такие моменты: что всё, происходящее сейчас, гораздо больше, чем кажется. Что под поверхностью — праздничной, блестящей, полной огней и улыбок, — бурлят глубинные течения. И что рано или поздно они вырвутся наружу.