Чёрные розы.

Отступление. Говорят, когда-то очень давно этот мир принадлежал людям. Они строили города из камня, ковали оружие и верили, что их власть вечна. Оборотни же прятались в лесах, умирали от голода, боялись свинца и огня, пока люди охотились на них ради удовольствия. Им нравилось чувствовать, как замирает сердце зверя под их руками, нравилось вешать шкуры на стены и рассказывать детям сказки о чудовищах, которые приходят по ночам, чтобы сожрать их. Сказки, в которых не было ни слова правды. Но ложь не может длиться вечно. Наступает момент, когда даже самый терпеливый зверь перестаёт молчать. Но не только чувство превосходства правило людьми. Ещё ими управлял страх — ужас, который скрывался в душах, оттого, что одно явление оставалось необъяснимым. Оборотни исцелялись от самых глубоких ран так быстро, что этот феномен в народе приобрёл название «Поцелуй дьявола». Даже след от пронзившей тело оборотня стрелы уже через несколько часов невозможно было обнаружить. И только отсечённая часть тела не могла снова прирасти, остановившееся сердце не могло снова забиться, а последний выдох не мог вернуться в безжизненное тело. Говорят, оборотни терпели столетиями. Они уходили глубже в леса, прятались в горах, забивались в пещеры, чтобы спасти своих детей. Но люди всё равно всегда их находили. Выкуривали из логова, как крыс, и забивали ещё неокрепших щенков и обезумевших от ужаса волков, стараясь не испортить шкуры. Сжигали стаи прямо в расщелинах скал, отрезая им путь к спасению языками пламени, громко смеясь и упиваясь воем умирающих. Они носили клыки на шее как трофеи, делали из их шкур шубы и ковры, а черепа вешали на свои заборы для устрашения. Люди убивали всех, до кого добирались: старых и молодых, сильных и слабых, альф и омег. Они не щадили даже щенков, потому что щенки вырастали в сильных оборотней, а значит, несли угрозу. Говорят, последней каплей стала самая тёмная ночь лунного затмения около двухсот лет назад, когда люди загнали стаю со стариками, детьми и омегами в ущелье, где не было выхода. И пока сильные альфы сражались с другими охотниками, они перебили их всех до единого, не щадя никого. Говорят, когда вожак этой стаи нашёл тела своих собратьев, родителей и детей, то поднял голову к небу и завыл. И его вой был не криком боли, а кличем. Зовом к восстанию, который услышали все оборотни от лесов до гор, от гор до самого моря. И восстали оборотни против рода человеческого. Поднялись из лесов, из подземелий, из горных расселин. И пошли на города, когда луна была полной, а люди спокойно спали, потому что верили, что оборотни никогда не решатся напасть на них. И полились реки крови по улицам человеческих городов. Три дня и три ночи длилась эта битва. И сдались люди, потому что поняли: оборотней не остановить, потому что они дерутся за право жить. Теперь оборотни правят этим миром. Они больше не прячутся в тенях. Они живут в пентхаусах, откуда виден весь город, ездят на чёрных машинах с тонированными стёклами и подписывают документы в стеклянных офисах. Их дети ходят в частные школы, а омеги носят бриллианты на своих шеях. Но как бы оборотни ни очеловечивались, старые законы и порядки в иерархии всё равно сохранились. Люди имеют самое низкое положение в этой системе: они работают врачами, полицейскими, водителями, официантами и подчиняются власти оборотней. Альфы всегда наверху. Их слово — неоспоримый закон. Беты работают на них, выполняют приказы, закрывают глаза на то, что не должны видеть. Роль омег же всегда неизменна: ублажать альф, рожать щенков и хранить домашний очаг. Они не имеют права голоса на совете, не имеют права носить оружие, не имеют права охотиться. А тех, кто ослушается, ждёт только позорная смерть от совета стаи. Так было всегда. Так есть до сих пор. Так будет, если никто не посмеет перевернуть этот устой.

***

Сейчас. Сеул. Клуб «Инферно» находился в здании бывшего склада на юго-востоке города и уже давно превратился в храм безумия и порока. Простой обыватель с улицы никогда не догадался бы, что все запретные виды удовольствий находятся в этом месте. А те немногие избранные, кто знал, приходили сюда за тем, чего не найти больше нигде, и за возможностью увидеть тех, о ком шептались по всему городу уже три года, потому что те сломали устои иерархии оборотней, которые держались столетиями, и их боялись даже альфы, привыкшие, что им подчиняются с первого рыка. Чонгук вошёл через чёрный вход, как и велел его новый знакомый, и ему было плевать на то, что он здесь чужак и его никто не приглашал официально, потому что он привык брать своё везде, куда бы ни сунулся. Чёрная шёлковая рубашка сидела идеально, облегая широкие плечи и узкую талию, а рукава были закатаны по локоть, потому что ему нравилось, как выглядят его татуировки. Руки у него были забиты полностью. Рисунки ползли от кистей до самых плеч. Черепа, пламя, волчьи морды, имена, которые уже ничего не значили, какие-то разводы, которые бил пьяный знакомый тату-мастер в Лос-Анджелесе. На шее виднелся край ещё одного абстрактного узора, тянущегося к ключице, а на пальцах темнели рожицы смайликов, набитые в семнадцать лет, когда он был молод и глуп. Охранник на входе был здоровенным альфой в чёрном костюме с шипастой розой, вышитой серебряной нитью на карманах. Он проверил его по списку гостей под вымышленной фамилией Кан. Естественно, не нашёл и попросил отойти в сторону. Чонгук растянул губы в оскале, достал из заднего кармана джинсов пачку долларов, пошутив, что сам Бенджамин пригласил его на эту вечеринку, и протянул громиле. Дверь перед ним мгновенно открылась, и альфа уверенно шагнул внутрь. Зал внутри был огромным, как собор, но вместо бога здесь поклонялись пороку. Потолки уходили вверх на два этажа, а там, в темноте, висели металлические конструкции, с которых спускались десятки стробоскопов, мигающих красным, синим и белым. Музыка била басами в грудь так, что рёбра вибрировали и давили на сознание, заставляя кровь быстрее бежать по венам, а зрачки расширяться даже без всякой химии. Чонгук чувствовал, как вибрация поднимается от пола через подошвы ботинок, через лодыжки, колени и собирается где-то в паху. Ему нравилось это чувство. Чувство предвкушения от охоты на очередное омежье тело, готовое на всё. Сегодня он планировал не только поговорить о делах, но и хорошенько потрахаться. Ведь последний секс у него был ещё в Америке пару недель назад. Он прошёл через толпу, расталкивая локтями вспотевшие тела и не обращая внимания на возмущённые взгляды, потому что ему было плевать, кто там стоит и что они о нём думают. Шлюхи в кружевном белье без верха, парни-омеги с голыми торсами в кожаных штанах, альфы с тяжёлыми челюстями и мутными от наркоты глазами — все они расступались перед ним с любопытством, кто-то просто потому, что он был выше и шире большинства из них. Чонгук не вглядывался в лица. Он искал лестницу на второй ярус и нашёл её у дальней стены, где чёрный бархат сменялся красным. Охранник в чёрном костюме с такой же розой на кармане молча проводил его наверх, как только он назвал имя заказчика. VIP-зона «Инферно» представляла собой ряд полузакрытых лож, выходящих на танцпол, и каждая ложа была отделена от соседней тяжёлыми шторами из чёрного бархата, расшитого серебряной нитью. Внутри кабинки стояли мягкие кожаные диваны, продавленные множеством тел, столик из закалённого стекла, на котором уже ждали бутылка виски, несколько видов закусок и две пепельницы. Сейчас шторы были подняты, и Чонгук видел всё, что происходило внизу, как на ладони. Мин Юнги, глава клана «Белая кость», уже сидел за столиком, откинувшись на спинку дивана и положив руку на подлокотник. Он смотрел вниз, на толпу, не поворачивая головы, когда Чонгук сел напротив. На альфе был безупречный серый костюм, сшитый на заказ где-то в Италии, и белая рубашка без галстука, верхние пуговицы которой были расстёгнуты ровно настолько, чтобы не выглядеть как сноб. Тёмные волосы уложены идеально, без единого выбившегося волоска, а на запястье виднелись баснословно дорогие часы с чёрным циферблатом и ремешком из крокодиловой кожи. Его лицо было бледным, как у фарфоровой куклы, а тело субтильным, и если бы Чонгук точно не знал, что перед ним доминантный альфа, то наверняка принял бы его за омегу. — Мистер Кан, — голос Мина был ровным, но с едва уловимыми нотками раздражения, как у человека, который ждал слишком долго. — Рад, что вы приняли приглашение. — Мистер Чхве, — ответил Чонгук, называя вымышленное имя, под которым Юнги бронировал это место. Он сел, налил себе виски и залпом выпил, а затем уставился на Мина в упор. — Давайте без этих любезностей. Насколько я знаю, наши кланы до сих пор враждуют. Так зачем я здесь? Юнги сделал глоток виски, поставил стакан на стол, точно на то же место, где он стоял до этого, выдавая тем самым в себе закоренелого педанта, и только потом ответил: — Вы смотрели цифры, которые я вам прислал? Что думаете? Чонгук помолчал ровно столько, сколько нужно было, чтобы показать, что Мин не один тут умный. — Я думаю, что мой отец был старым маразматиком, если позволил этому случиться. Он умер, оставив эту проблему мне. А я ненавижу решать проблемы клана. Ещё две недели назад Чонгук беззаботно жил в Лос-Анджелесе и делал вид, что его совершенно не волнует, что происходит в Сеуле с кланом «Стальные волки», где он числился наследником. По ночам он ходил в подпольные клубы, где собирались такие же отморозки, как и он сам. Дрался на ринге за какие-то мелкие деньги, потому что ему нравилось чувствовать чужую кровь на своих костяшках, и трахал кого попало в туалетах, на задних сиденьях машин или прямо на танцполе в очередном клубе. Отец звонил редко, говорил, что всё в порядке, что стареет, но справляется, и что Чонгуку не о чем беспокоиться, и он может и дальше спокойно прожигать его деньги и свою жизнь. А две недели назад отец умер от сердечного приступа прямо за столом во время ужина, и альфе пришлось вернуться в страну, которую он не видел пять лет, и оказалось, что «Стальные волки», некогда один из сильнейших кланов Сеула, превратились в тень самих себя, потому что «Чёрные розы» откусывали от их территории кусок за куском, а старейшины только разводили руками. Чонгуку было плевать на их страх. Он пришёл, чтобы вернуть то, что принадлежало его семье. И если для этого нужно было объединяться с каким-то зажравшимся аристократом из «Белой кости», он был готов. Юнги отодвинул стакан, подтолкнул к Чонгуку планшет с графиками и фотографиями и сказал: — За последние полгода «Чёрные розы» забрали у нас три точки и две у вас, так что оборот за месяц упал на тридцать процентов, а мои люди боятся даже приближаться к их границам, и ваши, как я понимаю, тоже. Чонгук посмотрел на фото, на которых были склады с оружием, подпольные казино, бордели и рестораны, служившие прикрытием для встреч поставщиков, и всё это теперь принадлежало семье Ким, о чём свидетельствовали чёрные розы, нарисованные баллончиком на стенах или выведенные золотой краской на дверях. — Слухи про них, — сказал Чонгук, откладывая планшет. — Это правда? — Какие именно? — усмехнулся Юнги. — Что эти омеги — конченые психи и что их боятся даже свои. Или это всё слишком преувеличено. Чонгук слышал о братьях Ким, но никогда не видел вживую. Омеги не вели соцсети и практически не появлялись на публике вне своих заведений, где любая съёмка была запрещена, а немногочисленные глупцы, кто на неё решался, мгновенно лишались жизни. «Чёрные розы» охраняли приватность своих вожаков на высочайшем уровне, и только избранные могли познакомиться с ними чуть ближе. Например, завсегдатаи этого клуба, считающегося негласным офисом этих омег. В интернете, конечно, были их немногочисленные фотографии, но в основном они были сделаны либо издалека, либо со спины. Юнги смотрел на него несколько секунд, а потом снова взял стакан и повертел в пальцах, глядя, как янтарная жидкость оставляет следы на стекле. — Они убили с десяток альф из совета на похоронах отца, пришедших утвердить свою власть, — сказал он. — Обратившись, перегрызли им глотки, а потом продолжили вечеринку, как ни в чём ни бывало. Я проверял, и это не слухи, потому что я видел фотографии с этих похорон. И даже не спрашивай, каким образом они мне достались. Поверь, зрелище не для слабонервных. Внизу, на танцполе, музыка сменилась на более медленную и тягучую. — Поэтому я здесь, — продолжил Юнги. — Мы поодиночке проиграем, а вместе у нас есть шанс вернуть своё и уничтожить клан «Чёрных роз». — Ты предлагаешь союз? — спросил Чонгук, облокотившись на спинку дивана и закидывая ногу на ногу. — Временное перемирие, союз, заговор, Чон, — ответил Юнги. — Называй как хочешь. Чонгук решил ответить после того, как вернётся из уборной, в которую ему нужно было не только по нужде, но и чтобы обдумать это предложение. А ещё потому, что он не привык сидеть на одном месте дольше пяти минут, тем более, когда вокруг такая движуха и тело требовало выплеска адреналина. — Обсудим, когда вернусь. — Он вышел из VIP-зоны, спустился вниз по лестнице, расталкивая локтями тех, кто не успевал уворачиваться, и направился к туалету. Уборная была такой же чёрной, как и весь интерьер клуба, отделанная тёмным мрамором, позолоченными кранами и зеркалами в чёрных рамах. На столешнице у раковин сидел какой-то парень-омега, и сначала Чонгук не придал этому значения. Он прошёл в кабинку, сделал свои дела и вернулся к умывальникам. Парень всё ещё сидел там, и альфа смог рассмотреть его поближе. Короткая чёрная шуба из соболя, распахнутая на голом теле, мех которой переливался в красном свете ламп, отбрасывая фиолетовые блики на стены. Лицо у омеги было бронзовым, красивым и почти женственным, с пухлыми губами необычной формы и огромными миндалевидными глазами, которые сейчас были полуприкрыты от дыма. Тёмные каштановые волосы волнами падали на лицо, закрывая один глаз, а второй глаз нагло рассматривал Чонгука сквозь чёлку. Он медленно затягивался косяком с марихуаной, свесив ноги в чёрных узких штанах из мягкой кожи и тяжёлых армейских ботинках с металлическими носами со столешницы. Чон подумал, что, скорее всего, это одна из дорогих шлюх этого клуба вышла на перерыв. Он открутил кран, сполоснул руки и лицо, фыркнул, перекрыл поток воды и вновь посмотрел на омегу в зеркало. Тот по-прежнему не отводил от него взгляд. — Красавчик, — подал голос омега, и Чонгука мгновенно пробрал озноб похоти от этого низкого вибрирующего тембра. — У тебя такой напряжённый вид. Хочешь немного расслабиться? Я угощаю. Он поднёс косяк к своим губам, глубоко затянулся, задерживая дым в лёгких так, что на секунду его лицо стало напряжённым и сосредоточенным, а потом медленно выдохнул, выпуская тонкую струйку дыма, которая потянулась к потолку, и поманил альфу пальцем, увенчанным платиновыми кольцами. — Как насчёт рот в рот? Чонгук усмехнулся. Ему нравились наглые сучки. А этот был не просто наглым, но ещё и божественно красивым, что только больше заводило. Он шагнул вперёд, встал между раздвинутых колен омеги, схватил его за подбородок и притянул к себе. Когда их губы встретились, горький тёплый дым перешёл изо рта в рот. А затем наглый влажный язык омеги скользнул по его губам, и Чонгук не отстранился, а наоборот, углубил поцелуй, втягивая дым и выдыхая его через нос, чувствуя, как омега тихо смеётся ему прямо в рот. — Какой вкусный альфа, — прошептал он. — Слишком вкусный для этого места. И только спустя несколько секунд Чонгук понял, что его рука уже лежит на чужом бедре, сжимая его, а омега развёл ноги шире, открываясь и приглашая к более интимным действиям. Не медля, парень обхватил его ногами за пояс, запустил пальцы в волосы и притянул к себе для нового поцелуя. Язык жадно скользнул в рот, моментально смешивая слюну и исследуя горячее нутро. Дальше всё было быстро, грязно и пошло, именно так, как Чонгук любил. Руки скользили по мокрой коже, а губы присасывались к чужой шее, оставляя красные следы, зубы царапали ключицы. Омега скинул на пол шубу, которая мешала. Чон расстегнул ширинку дрожащими от возбуждения пальцами и буквально содрал с него штаны вместе с бельём, открыв взору идеально выбритый пах и совсем не омежий большой, истекающий предэякулятом член, на котором он заворожённо завис. Омега, усмехнувшись этому взгляду, пошло облизнул губы и прошептал: — Полюбовался и хватит! Не тяни и делай своё дело, альфа. Чонгук не стал раздумывать. Он подтащил омегу ближе к краю столешницы, задрал идеально ровные ноги себе на плечи и резко, без какой-либо подготовки, вошёл в него так, что тот выгнулся дугой, ударившись затылком о зеркало. Его рот открылся в беззвучном крике удовольствия, а глаза закатились. Длинные острые волчьи когти показались из-под ногтей и впились в плечи альфы, разрывая ткань рубашки. Кровь потекла тонкими струйками по татуировкам, но Чонгуку было плевать на боль, она ему даже нравилась. Сейчас он чувствовал жар, тугость и влажность внутри этого парня и то, как плотно чужой анус сжимается вокруг его члена. Они двигались в каком-то совершенно безумном темпе, так что тела обоих стали потными от возбуждения. Чёрная ткань лохмотьями болталась на плечах альфы, открывая вид на глубокие царапины. Омега кончил на собственный живот, вогнав когти глубоко в кожу и громко застонав, не стесняясь того, что дверь в туалет была открыта и что кто угодно мог зайти. Чонгуку было всё равно. Ему нравилось, когда его партнёры вели себя громко. Когда стонали оглушая и кричали его имя в конвульсиях. Когда скулили и умоляли не останавливаться, пока он трахал в своём привычном, диком темпе. Омега ловил оргазм, пронзая плоть когтями, а Чон двигался жёстко и резко, вбиваясь в чужое тело в такт музыке, которая доносилась откуда-то из-за стен, чувствуя, как приближается желанная разрядка и горячая волна поднимается откуда-то из живота. Острая боль и запах собственной крови кружили голову, а выхватывающий обрывками воздух омега срывал все тормоза. Толчки были глубокими. Он брал парня остервенело, вгоняя член так глубоко, что звонкие шлепки яиц о покрасневшую сырую кожу разлетались по уборной, перебивая звуки из-за двери. Омега оставлял всё новые и новые раны, пытаясь удержаться. В последний момент альфа отстранился, кончая на живот парня, и его семя смешалось с уже застывающим на коже омеги. Тяжело дыша, он прислонился лбом к холодному зеркалу, пытаясь совладать со сбитым дыханием. Затем достал пару стодолларовых купюр и положил их парню на взмокшую грудь. — Щедро, — улыбнулся омега. Он спрыгнул со столешницы, натянул обратно бельё, стёр с живота сперму бумажной салфеткой, сполоснул руку, поднял с пола шубу и накинул обратно на плечи. А затем прошёл мимо альфы, задев его плечом, и выскользнул за дверь. Чонгук стоял у раковины и смотрел в зеркало на свои красные губы, на следы от когтей на плечах и на порванную рубашку, из-под которой виднелась татуировка черепа с волчьими ушами, означающая принадлежность своему клану. — Чёртова сука, — хмыкнул он, коротко дёрнув головой. Ни один омега не смел вот так просто оставлять его. Ни одна подстилка не позволяла себе вольности для ухода, пока её не выгоняли. Никто… Кроме этого парня. Но раздражение схлынуло так же быстро, как и вспыхнуло лишь от одной мысли о том, что вечер только начинается и впереди ещё не один заход на самый порочный, но до звона в яйцах приятный круг. Он усмехнулся своему отражению, не спеша застегнул ширинку и поправил штаны. Ему было плевать, что рубашка порвана. Что ужасные для непривыкших раны вызывали отвращение и чувство тошноты. Он выглядел чертовски хорошо даже в таком виде. Кровь, которая уже загустела и не сочилась по рукам, была смыта, а кровавые разводы на обрывках рубашки придавали особый шарм и служили напоминанием о произошедшем. Раны жгло, но это ощущение «искрило», подогревая эйфорию от оргазма. Он вернулся в VIP-зону через десять минут, где глава клана «Белой кости» сидел на том же месте, с тем же стаканом и с тем же бесстрастным лицом, что и получасом ранее. Мин бросил на него оценивающий взгляд, особенно задержавшись на разодранных рукавах и свежих следах от когтей, и его брови медленно поползли вверх. — На тебя в уборной напал гризли, Чон, и ты не смог отбиться? — усмехнулся он. — Очень страстный гризли, я бы сказал, — ответил альфа, садясь на диван и закидывая ногу на ногу, даже не пытаясь скрыть довольную ухмылку. Юнги дальше не стал комментировать, а вместо этого кивнул вниз и сказал: — Смотри. Хозяева этого места пожаловали. Чонгук устремил взгляд в нужном направлении. На танцполе, в самом центре, где мигали стробоскопы и басы давили на уши, танцевал тот самый омега в чёрной шубе нараспашку. Он двигался развратно и медленно, как будто трахался с воздухом, а его руки скользили по телу, оглаживая собственные бёдра, голую грудь и шею. Тёмные волосы падали на лицо, почти полностью закрывая его, но Чон узнал бы его из тысячи. Внезапно к нему подвалил угашенный толстый альфа в расстёгнутой рубашке и с золотой цепью на шее. Он схватил омегу за задницу, притянул к себе и что-то прокричал в ухо, и тут же умер. Чонгук видел, как в свете ярких огней блеснули серебряные когти, вышедшие из кончиков пальцев омеги, которые ещё несколько минут назад в оргазме царапали его спину, и полосу крови, которая брызнула из горла альфы, залив его белую рубашку. Тот упал, держась за горло и захлёбываясь собственной кровью, но омега даже не посмотрел на него, только махнул рукой охране, дежурившей неподалёку, которая привычно, будто делала это каждый день, уволокла тело в темноту, оставляя кровавый след на танцполе, который быстро смешался с пролитым виски и шампанским. Парень же продолжил танцевать как ни в чём ни бывало и даже улыбался, глядя на толпу, которая расступалась перед ним, освобождая место для его грязных танцев. — Это Тэхён, — сказал Юнги. — Старший из братьев. Настоящий конченый психопат, хотя говорят, крупицы адекватности в нём иногда проскальзывают. Но договориться с ним о чём-либо невозможно. Альф использует только как секс-игрушки. А тех, кто не справляется или пытается приручить, ждёт участь того толстяка на танцполе. Чонгук не ответил, потому что с ужасом смотрел на свои начавшие дрожать руки, десять минут назад сжимавшие задницу этого омеги, когда он втрахивал его в мраморную столешницу уборной. И на удивление остался жив, потому что этот псих, видимо, решил, что ему понравилось, как его трахают. — Ты в порядке? — спросил Юнги, и в его голосе прозвучало что-то похожее на беспокойство. — В полном порядке! — огрызнулся Чонгук. — Я в полном, блядь, порядке! Он взял со стола бутылку виски и сделал большой глоток прямо из горла. Адреналин от одной мысли, что он только что трахнул одного из вожаков клана «Чёрных роз», плескался через край, и всё это ему чертовски, блядь, нравилось. Он чувствовал, как его член снова шевелится в штанах, когда его взгляд вновь переключился на танцующего омегу. Мин же всё это время пялился на другую сторону танцпола, где на барной стойке, залитой светом стробоскопов, танцевал блондин в чёрном латексе. Его белые длинные волосы раскачивались в такт его движениям. — А это Чимин, — сказал он, отвлекая Чонгука от шоу, устроенного старшим Кимом, махнув рукой в нужном направлении. — Младший. Совершенно неуправляемый. С виду милая беззащитная омежка, но этот образ обманчив. На него даже косо смотреть опасно. Ходят слухи, что он загрыз своего постоянного любовника прямо во время секса только потому, что тот предложил оформить их отношения официально. Опять же, не спрашивай, откуда у меня эта информация. Несколько моих доверенных людей потеряли свои жизни за неё. Чонгук бросил быстрый взгляд на блондина, но его мысли всё ещё были заняты тем, что он только что видел на танцполе, и тем, кого он только что трахал в туалете. — Итак, — сказал Юнги, возвращаясь к делу. — Для начала нужно внедрить своего человека к ним на территорию, нарыть компромат, а потом я через посредников назначу встречу для переговоров, и если откажутся, а они откажутся, официально объявим им войну. Ты со мной, Чон? Чонгук посмотрел на свои пальцы, на которых ещё оставался запах того омеги, потом посмотрел вниз, на Тэхёна, который уже целовался с какой-то девушкой, не обращая внимания на лужу крови, растекавшуюся у его ног, и улыбнулся. — С тобой, — оскалился он. — Никакие, даже самые психованные сучки, не получат больше ни сантиметра моей территории. Внизу музыка сменилась на новую, и толпа заревела, потому что братья уже танцевали вдвоём спина к спине, заряжая толпу.

***

Клуб «Инферно» опустел только к шести утра. Стробоскопы погасли, музыка стихла, и в наступившей тишине было слышно, как уборщики скребут швабрами по мраморному полу, смывая кровь и пролитый алкоголь. На первом этаже, за неприметной дверью, скрытой за барной стойкой, находился кабинет, о котором никто из посторонних даже не догадывался. Его стены, обитые чёрным бархатом, поглощали любые звуки, а на толстом чёрном ковре стояла дорогая мебель из морёного дуба. На одной из стен висела большая карта Сеула, расчерченная по районам, и чёрные флажки клана «Чёрных роз» занимали почти треть города от юго-востока до центра, вгрызаясь в территории соседей, как клыки в глотку. На другой стене красовались снимки людей, прибитые вырванными братьями из искажённых ужасом ртов клыками и перечёркнутые красными крестами, а на каждом из них была подпись: «Ликвидирован». Отдельно, на самом видном месте, висела старая фотография Ким Хисына, их отца-альфы, в парадном мундире с орденами и тростью. Поверх его лица был жирный чёрный крест, а глаза прожжены сигаретами. Тэхён сидел на диване, закинув ноги на столик. Чёрная шуба из соболя была всё так же распахнута и сползала с одного плеча, открывая бронзовую кожу. В одной руке он держал косяк, дым от которого тянулся по кабинету тонкой струйкой, а в другой — чашку крепкого зелёного чая, который давно остыл и стал приторно горьким. Чимин сидел в кресле напротив, поджав под себя ноги. На нём был белый шёлковый халат с вышивкой чёрных роз. Волосы лежали на плечах и спине тяжёлыми спутанными прядями, и кое-где в них застряли блёстки, а на шее висело колье из чёрных бриллиантов, которое он так и не снял после вечеринки. В руке он держал бокал с белым вином, отпивая из него мелкими глотками и растирая вкус по нёбу. Они молчали, наслаждаясь наконец наступившей тишиной. И каждый думал в этот момент о своём и об одном и том же одновременно: об альфах, которые сегодня инкогнито посетили их клуб. Очередные самовлюблённые придурки, решившие, что омегам не место у власти и клан «Чёрные розы» должен исчезнуть с лица Сеула. Очередные глупцы, попавшие в их ловушку, как мухи в паутину. Очередные будущие мертвецы, зачёркнутые красным крестом на их стене. Каждый из них заслуживал смерти. Каждый из них втаптывал своих омег в грязь, унижая, избивая и насилуя. И братья Ким не успокоятся, пока не уничтожат их всех и не добьются равноправия и уважения, даже если им придётся прослыть самыми конченными психопатами и чудовищами, коими по сути они и являлись. И сделал их такими никто иной, как их собственный родной отец. ——————————————————————— Ким Хисын почти пятьдесят лет был вожаком клана «Чёрные розы». Когда ему было около тридцати, он взял себе в мужья омегу по имени Сынги, семнадцати лет отроду. Сынги был красивым, с длинными чёрными волосами, тонкими пальцами и огромными глазами, которые смотрели на мир с тихой грустью. Хисын выбрал его не за красоту, а за слабость, потому что омега был из обедневшей семьи, у него не было защиты и не было сильного клана, который вступился бы за него. Первый год Сынги ещё улыбался, но на второй год брака перестал, а на третий научился не плакать, когда его избивали, и молчать, если к нему не обращались. Хисын запрещал ему выходить из комнаты без разрешения и бил за каждый поднятый на себя взгляд. Пощёчины, удары тяжёлыми ботинками и всем тем, что попадалось под руку, оставляли следы на теле, в котором всё ещё пряталась уничтоженная душа. А ещё жёстко насиловал почти каждую ночь, иногда даже в облике волка, потому что по законам его клана омега должен удовлетворять своего альфу беспрекословно. Сынги терпел, потому что у него не было выбора. Тэхён родился, когда Сынги было девятнадцать. Роды были тяжёлыми, с кучей разрывов внутренних органов, почти убившими его. Кровь текла, не прекращаясь, и слуги меняли простыни трижды за ночь, но Хисын так и не вызвал врача, потому что омеги — дети леса, и должны рожать сами. Через год родился Чимин, и снова омега. Хисын пришёл в ярость, ведь ему нужны были альфы, наследники и продолжатели рода, а вместо этого появились два омежьих щенка, которые способны только прислуживать и рожать, и клан после смерти ему передать будет некому. Он возненавидел своих детей только за то, что те не родились нужного пола. Сынги же наоборот любил их, и это было единственное, что осталось у него хорошего после всех лет насилия и унижений. Иногда он прятал их в своей комнате, когда Хисын был в ярости, и заслонял собой, когда тот замахивался, принимая удары на себя. Он читал им сказки на ночь, когда Хисын уезжал по делам и оставался с ними до утра. Омега всегда учил их, что любовь — это не боль. Что есть на свете что-то кроме страха. Что они не бездушные вещи, не сосуды для вынашивания потомства, а живые, заслуживающие уважения, имеющие право быть собой. Каждый раз, когда они оставались наедине, Сынги повторял одно и то же: когда мальчики вырастут, они должны обязательно уйти из этого дома. Он не верил, что такое возможно, но хотел, чтобы верили они. И все эти уроки перекрывала жестокость Хисына, выбивая из сыновей мечту покинуть клан, потому что омега должен знать своё место. Знать и подчиняться сильным мира сего. Когда Тэхёну было семь, а Чимину шесть, Сынги заболел. Его хриплый с кровью кашель не проходил неделями, но Хисын снова не вызвал врача, потому что омега должен терпеть, лечиться сам и не ныть. Сынги терпел три месяца, худел так быстро, что рёбра всё чётче проступали под кожей. Брезгливые взгляды супруга и плевки отвращения уже не ранили. Они служили подтверждением того, что омега — кусок плоти, не имеющий права даже на глоток воздуха без позволения альфы, не то чтобы на сочувствие и каплю заботы. К началу четвёртого месяца своей болезни Сынги уже не мог встать с кровати, но каждый раз, когда братья заходили к нему, улыбался, потому что хотел, чтобы их последним воспоминанием о нём была улыбка, а не боль. Он умер на их глазах, когда их папаша трахал очередную шлюху в своей спальне. Тэхён держал его за руку и чувствовал, как пальцы холодеют, а пульс замирает. Чимин сидел в ногах на кровати и смотрел, как жизнь уходит из папиных глаз, как они стекленеют и становятся пустыми. Последний выдох омеги растворился в вопле той самой шлюхи и рыке альфы, навсегда запечатлившись в сознании детей. Хисын не пришёл прощаться, потому что ему было некогда тратить время на того, кто был изначально слаб и не смог сохранить свою жизнь. Мальчики похоронили его одни с помощью слуг, без старейшин клана и без помпезных речей, на маленьком семейном кладбище за особняком. С того дня в омегах что-то оборвалось, и осталась только глухая, холодная ярость, которая тлела внутри, как уголёк в золе, дожидаясь своего часа. После смерти своего омеги Хисын не скорбел и уже через неделю привёл в дом нового, сказав детям, что теперь у них новый папа. Он исчез через три дня. Потом были и другие, так называемые «папы», и братья даже не запоминали их имён, потому что они приходили, а через несколько дней их выбрасывали, как мусор, изуродованных и измученных. Хисын воспитывал сыновей так, как считал, должны были быть воспитаны омеги по его разумению — как послушных и тренированных собак или как свежее мясо, которое должно было быть всегда готовым подставить своему альфе зад. — Омеги должны быть сломлены ещё до того, как у них вырастут клыки и они научатся обращаться, — говорил он, заставляя детей часами стоять на коленях, молчать и смотреть в пол. Повиновение — главная цель учения. Беспринципность — единственный шанс на существование. Когда Тэхёну исполнилось восемь лет, Хисын приказал ему впервые обернуться в волка и выйти на бой с бетой из охраны, потому что как бы там ни было, но омеги должны уметь защитить своих щенков, особенно альф. Это случилось на заднем дворе особняка, где земля была мокрой после прошедшего ночью ливня. Тэхён обнажённый стоял босиком в грязи, и холод пробирал до костей, заставляя зубы стучать. Рядом с Хисыном ждал здоровенный бета с бычьей шеей, толстыми пальцами и маленькими глазками, смотревшие на пацанёнка без малейшего проблеска интеллекта. Чимин стоял в стороне и ждал своего часа, дрожа от страха перед этим огромным оборотнем, который совершенно точно сделает им обоим больно. Хисын приказал обернуться, но Тэхён не умел. Он знал, что внутри него живёт зверь, но не знал, как выпустить его, как позвать и как заставить подчиниться, поэтому стоял и молчал, видя, как бета перевоплощается в бурого огромного зверя с клокастой вытертой шерстью. Тэхён не мог унять крупную дрожь, которая бесила альфу до грудного рыка. Отец пнул его ногой под колено, обозвав никчёмным выродком. Мальчик согнулся пополам, хватая ртом воздух, из глаз брызнули слёзы. Хисын ударил ещё раз, ногой в бок, и омежка упал лицом в грязь, так что она забилась в рот, в нос и глаза. Чимин дёрнулся в попытке помочь брату, но громила, который стоял рядом с ним, не позволил и шагу сделать, оторвав его от земли одним резким рывком. Альфа ударил в третий раз, по спине, и в этот момент, не выдержав, Тэхён закричал от боли, взывая, чтобы этот чёртов волк из него вышел. Кости хрустнули, ломаясь и вытягиваясь в новую форму, кожа треснула на спине, и из трещин полезла чёрная, редкая, мокрая от крови шерсть, из пальцев прорезались короткие, но острые когти, а из дёсен — клыки. Обращение было болезненным, неправильным и слишком быстрым. Омега бился в агонии, превращаясь в маленького тощего волчонка с редкой чёрной шерстью и большими ушами, которые торчали в разные стороны. Он еле стоял на четырёх лапах, тяжело дыша, а из пасти текла кровь, смешиваясь с грязью. Хисын почти одобрительно кивнул и сказал: — Хорошо, а теперь деритесь. Бета прыгнул, и омежка не успел увернуться. Тяжёлая туша навалилась на него, придавливая к земле, а челюсти больно сомкнулись на загривке, чтобы показать, кто здесь сильнее. Зубы впивались в шею, и Тэхён чувствовал, как его собственная кровь течёт по шерсти. Он брыкался, пытаясь выбраться, и кусал за лапы, куда доставал, но бета не отпускал, придавливая и заставляя подчиниться. Тэхён старался вырваться, но сил не было, потому что он был слишком маленьким, слишком слабым, слишком напуганным, и боль в шее стала невыносимой. Он почувствовал, как тело само по себе снова перестраивается в человеческое, и перестал сопротивляться, заскулив громко и жалобно, признавая чужую власть. Бета отпустил его и отступил на шаг. Тэхён лежал голый, сжавшись, дрожал, шумно дышал, сдерживая всхлипы, и терпел, а из раны на шее текла кровь, но он не мог жаловаться, потому что отец не выносил скулёж. Чимин вывернулся и рванулся к нему, но один из охранников отца перехватил его и прижал к земле лицом в грязь, заломав руку. Хисын спустился с крыльца и подошёл к Тэхёну. Посмотрел на него сверху вниз, и его лицо стало красным от злости. В глазах — бешенство, оттого, что его сын, как и его муж, оказался слабаком, не способным защитить в будущем потомство, несмотря на то, что перед ним был совсем ребёнок. Он пнул Тэхёна ногой в бок, и парнишка перевернулся, не стерпев боль. Затем ударял ещё и ещё, попадая туда, куда получалось, пока гнев не сошёл на нет. Омега не выдержал, заскулил и свернулся в комок, пытаясь защитить живот. Последний удар, следом подошвы, отпечатался на голове, так что мальчик мгновенно отключился. Когда он очнулся, Хисын уже уходил в дом, и Чимин лежал рядом, такой же избитый и содрогающийся, видимо, получив и свой урок тоже. Всё тело болело от побоев и перестроения, так что он не мог пошевелиться, и сил хватало только на то, чтобы гладить младшего по грязным мокрым волосам, а слёзы высохли чёрными разводами на щеках, выделяясь контрастом на окровавленном лице. В подвале их заперли в тот же вечер. Хисын приказал отнести Тэхёна в клетку, не дав даже обработать раны как следует. Кровь ещё текла из шеи, когда его швырнули на бетонный пол специальной клетки для наказаний, а следом запихнули и Чимина. Клетка была железной и ржавой, рассчитанной на одну крупную собаку, и в ней нельзя было выпрямиться в полный рост, нельзя было лечь, вытянув ноги, и даже сидеть, прижавшись друг к другу, было сложно. Сутки без еды, без воды и света они сидели и слушали, как капает вода из прохудившейся трубы и как скребутся крысы. Тэхён периодически проваливался в забытьё и бредил, потому что рана на шее воспалилась, подняв температуру тела. Чимин не спал. Он сидел, обняв брата, и шептал всё, что помнил, стараясь перебороть страх темноты: стихи, которые они учили с папой, считал до ста, потом до тысячи, потом просто перечислял имена всех, кого помнил. Потому что если не говорить, если замолчать, можно сойти с ума от тишины, от запаха собственной мочи и от холода, который пробирал до костей. Через сутки альфа спустился в подвал, открыл клетку, посмотрел на них, освещая лица фонариком, от которого резало глаза, усмехнулся и сказал: — Выходите. Они выползли, оставаясь на коленях перед отцом. Тот хмыкнул, сплюнул загустевшую слюну и отступил, кивая на дверь. Тэхён совсем не мог идти, и Чимин тащил его на себе вверх по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке, а Хисын лишь усмехался им вслед: — В следующий раз будете сидеть дольше, если не научитесь делать так, как я сказал с первого раза. Вот только он не шутил. Пока они росли, их истязали за любую оплошность, за каждый неправильный взгляд, за каждое слово, сказанное не вовремя, за каждую слезинку, которую они не смогли сдержать. Если Тэхён за ужином поднимал глаза на гостя, пришедшего в их дом, Хисын бил его наотмашь по лицу, говоря, что приличный омега не должен отрывать взгляд от тарелки. Тэхён должен был сказать «извините, господин», встать на колени и целовать гостю руки, пока тот его не простит. Если Чимин, проходя мимо отца в коридоре, не успевал опустить голову достаточно низко, Хисын хватал его за волосы, прижимал лицом к стене и бил тростью по заду, пока ноги не подкашивались. Омега не плакал, никогда не плакал. Если они опаздывали к ужину хотя бы на минуту, их отправляли в угол на колени на рассыпанный рис, и они стояли там часами, пока крупинки не впивались в кожу, оставляя глубокие следы, которые потом гноились. Если они отвечали не «да, отец», а просто «да», альфа бил их тростью по спинам, не считая ударов, пока не уставала рука. И если один из них пытался увернуться от удара, то другой получал вдвойне. Если видел, что омеги улыбаются друг другу, тоже наказывал пощёчинами и оплеухами за то, что они посмели быть людьми, а не вещами. Они перестали улыбаться при отце, перестали разговаривать и перестали даже смотреть друг на друга, когда Хисын был рядом, потому что любой взгляд, любое слово, любое движение могли стать поводом для садиста. Их били за то, что они дышали слишком громко, и за то, что они дышали слишком тихо, и за то, что они вообще дышали в присутствии отца. Их избивали так, что они не могли сидеть неделями, и наказывали так, что они падали на пол, не в силах подняться, и теряли сознание, а Хисын приказывал облить их водой и продолжал. Братья никогда не кричали, потому что отец научил их, что крик — это слабость, а слабость наказывалась вдвойне. Когда Тэхёну было десять, а Чимину только исполнилось девять, они снова проиграли бой, и снова их ждала та тесная клетка. Снова темнота, холод, голод и крысиный шорох. В одиннадцать лет — тоже. В двенадцать — опять. И каждый раз отец добавлял по дню. Иногда слуги выносили их полумёртвых, и только благодаря хорошей регенерации оборотней и молодости они выживали. Когда одному стукнуло пятнадцать, а другому — четырнадцать лет, Хисын решил, что сыновьям нужно образование, но не потому, что он хотел сделать их умными, а потому, что необразованного омегу без нормальных манер нельзя удачно женить. Только поэтому он нанял старого учителя-альфу с седой бородой, кривыми пальцами и вечно дрожащими руками. Старик обучал омежьему этикету: как правильно кланяться, как правильно подавать чай, как опускать глаза в присутствии альфы, как отвечать «да, господин», «нет, господин», «как прикажете, господин». А ещё к ним начали приходить мужчины, и Хисын платил им, чтобы они учили сыновей «правильно обслуживать альф», потому что: — Это единственное, для чего вы сгодитесь, — сказал он. Братья не знали их имён и не хотели знать. Первый урок давал толстый омега с золотыми зубами, который заставлял смотреть порно, в котором альфа имел омегу во все дыры, комментируя каждое действие актёров. Дальше был худощавый альфа, похожий на цаплю, который раздевался догола и наглядно показывал, как встаёт альфий член, где находится узел, заставлял щупать и правильно дрочить, чтобы ничего не повредить. Третий, маленький с кривыми ногами, похожий на плешивого гнома, заходил дальше всех. Он заставлял омег раздеваться и ласкать себя, якобы для того, чтобы изучить границы собственной сексуальности. Ведь если они не научатся подавать себя, то ни одна извращённая фантазия их господина не осуществится так, как должна. Они обязаны не только подставляться под удары, но и, если понадобится, под похотливые взгляды и касания. А если, по его мнению, они делали это неправильно, то он показывал сам, нажимая на поясницу, для лучшего прогиба, давя руками на бёдра для более широкого разведения ног, сжимая пальцами соски, чтобы они чётче выделялись. Но, благо, дальше этого никогда не заходило, потому что отец дал всем чёткие указания, что омеги должны были оставаться девственно чистыми. После каждого урока Тэхён шёл в душ и смывал с себя чужой запах, тёр кожу мочалкой, пока она не краснела, а Чимин сидел на полу в ванной, обхватив колени руками, и раскачивался из стороны в сторону, пока его не отпускало. Перемены в их жизнях начались с урока, на котором учитель рассказывал историю их клана, но не ту, что была правдой, а ту, что велел рассказывать Хисын: будто первый вожак, их прадед, был мудрым, терпеливым и чуть ли не святым оборотнем. Тэхён знал, что это ложь, потому что он случайно нашёл старые хроники в библиотеке, когда прятался от отца в одном из дальних шкафов, и прочитал, что первый лидер, чтобы занять место вожака, убил своего старшего брата со всей семьёй, который должен был стать наследником престола в клане. За это он был изгнан вместе со своими подельниками на самые окраины города в трущобы, где и основал новый клан, в котором был настоящим тираном и садистом. Тогда Тэхён не выдержал и сказал, что всё это ложь и всё было по-другому. Учитель побледнел, его губы задрожали. Он посмотрел на подростка, потом на его брата, а затем рассказал обо всём хозяину дома. Хисын выпорол Тэхёна ремнём прилюдно. Он позвал всех слуг, всех охранников, всех, кто был в доме, не забыв позвать даже шлюху, которую привёл накануне, чтобы знали, что бывает с теми, кто открывает рот. Тэхён лежал в центре зала, и ремень прижигал его голый зад и спину снова и снова, оставляя яркие красные полосы, которые вскоре стали бордовыми, а потом и вовсе начали кровить. Тэхён не кричал, только тяжело дышал и сжимал кулаки. Чимин стоял и смотрел, и внутри него что-то закипало, что-то тёмное и зловещее. Его мозг отключился, выпуская наружу растущего в глубинах сознания демона. Он бросился на отца, забрал ремень и отшвырнул в сторону, выплюнув в лицо альфе буквально по слогам: — Не смей его больше бить. Хисын лишь злобно усмехнулся на это и прорычал в лицо омеги: — Оба в подвал на неделю. Альфа позволил щенку проявить свою дерзость, но никогда бы не оставил это безнаказанным. Клетка была той же, тесной, вонючей, ржавой, и на этот раз отец велел затянуть прутья проволокой, чтобы они не могли разогнуть их. Чимин попытался перекусить проволоку зубами и сломал зуб. Кровь потекла по подбородку, по шее, по груди, и Тэхён сказал: — У тебя теперь дырка во рту. На что тот ответил: — Зато у отца скоро будет дырка в черепе. На пятые сутки Тэхён потерял сознание, на шестые у него начались судороги. Чимин сидел рядом, прижимал его к себе, не давая биться головой о прутья. На седьмые сутки о них вспомнили. Хисын спустился в подвал и открыл клетку. Тэхён был в бреду, но Чимин смотрел на отца и не просил помощи. Его глаза были остекленевшими от ненависти, а взгляд — одичавшим от мечты. Охранники вытащили их. Тэхёна отнесли в комнату и вызвали всё же врача, и то только потому, что через два дня в их доме намечался совет клана, на котором должны были выбрать будущую пару детям вожака, и смерть отпрыска Хисыну была совсем не выгодна. Чимин не отходил от брата ни на шаг, сидел на полу у его кровати, держал за руку и смотрел, как его лицо медленно возвращается к нормальному цвету. Они выжили, но что-то в них сломалось в то время окончательно. Последние тормоза, сдерживающие их психику, порвались. Они окончательно перестали бояться боли, бояться отца и наказаний. По ночам, когда Хисын засыпал в своей спальне, братья спускались в дальний подвал и учились драться не как омеги, которым положено быть слабыми и покорными, а как звери, загнанные в угол и готовые рвать глотки, как те, кому нечего терять. Тэхён бил мешки с песком, которые они сами сшили из старых простыней, бил до тех пор, пока костяшки не превращались в кровавое месиво и кожа не слезала лоскутами. Чимин учился работать с ножом, украденным с кухни. Он с ненавистью резал чучела, которые сам делал из старых подушек и соломы с лицами ненавистных учителей и отца. Они перекидывались в волков и дрались друг с другом. Тэхён был крупнее, его волчья форма с каждым годом наливалась мышцами, шерсть становилась гуще и темнее, а глаза горели красным в темноте подвала. Чимин был мельче, но быстрее. Он уворачивался от ударов, кусал за лапы и царапал морду, оставляя глубокие борозды на братской шкуре. Они рвали друг друга, оставляли ужасные раны, которые потом сами зализывали, сидя на холодном полу. Братья учились быть чудовищами без жалости и сострадания, и у них получалось. Хисын, естественно, не знал всего этого и думал, что они всё ещё те испуганные щенки, которые трясутся в клетке по его приказу, а братья не разубеждали его, скрывая свои взращённые сущности. К семнадцати годам Чимин мог попасть ножом в движущуюся мишень с десяти метров, а Тэхён мог голыми руками задушить взрослого альфу. Они обращались в волков за секунду, научились бесшумно выбираться из дома и тренировались уже не только друг на друге, но и на альфах из самых убогих ночных клубов Сеула, притворяясь шлюхами и заманивая похотливых бедолаг в свою ловушку, обкрадывая до нитки и доводя дело до конца. А ещё они изучили всю историю и криминальную подноготную своего клана. Бухгалтерию, финансы, поставки, связи — всё, что могло помочь им встать во главе «Чёрных роз», когда отец умрёт, потому что быть чьим-то молчаливым придатком, подставляющим зад всю жизнь, они не собирались. И с быстрой и правдоподобной естественной кончиной своему папаше они тоже помогли. Хисын любил человеческих шлюх и думал, что это относительно безопасно, но он не знал, что его собственные сыновья уже давно контролируют половину его информаторов, что слуги, которые приносили ему виски, уже работали на них, потому что тиран-хозяин заебал их в доску, а некоторые охранники за деньги закрывали глаза, когда нужно. Когда братьям было девятнадцать и двадцать лет, они нашли проститутку Юну. Худую девку с гепатитами В и С, которая работала на последнем издыхании, чтобы оплачивать лекарства и содержать дочь-полукровку от какого-то клиента. Они заплатили ей столько, сколько она не заработала за всю жизнь, пояснив, что даже если она умрёт, а она всё равно умрёт, то её ребёнку хватит этих денег надолго. Она согласилась, потому что ей терять было нечего. Юна пришла в особняк вместо одной из постоянных отцовских шлюх, и альфа, даже не удосужившись проверить её на болячки, потому что считал себя чуть ли не бессмертным оборотнем, трахал её три ночи подряд, пока та и правда не умерла, сопровождая все соития алкогольной вакханалией, как делал всегда. Через месяц он слёг с температурой, а ещё через два дня его увезли в реанимацию с подозрением на тяжёлую форму гриппа. Братья сидели в коридоре больницы, слушали, как врачи говорят им о печёночной недостаточности, об отказе внутренних органов и коме, на что они понимающе кивали, а ещё через неделю забрали остывшее тело из морга. План прошёл идеально, и никто не мог заподозрить их в убийстве. Хисына кремировали сразу после сумасшедшей кровавой вечеринки по этому поводу. Когда им отдали урну с прахом, они просто заехали в ближайший двор какого-то спального района, открыли крышку и высыпали пепел в мусорный бак вместе с гнилыми фруктами, окурками и кошачьим наполнителем. Чимин нарисовал на фотографии отца чёрный крест, а Тэхён выжег глаза и повесил её на стену кабинета в их новом клубе. ——————————————————————— За стенами клуба вставало солнце, серое и промозглое, но в кабинете этого никто не видел и не чувствовал, потому что здесь не было окон. Сейчас Тэхён и Чимин находились в собственном кабинете и смотрели на карту, где висели две новые фотографии, пока что без крестов. Их плечи почти касались друг друга, но между ними всё равно оставалось пространство, в котором помещались годы боли, клетка, ремень, чужие клыки, рвущие плоть, грязные руки извращенцев-учителей, кровь и пустота, которую они научились заполнять только властью, похотью и полным безумием. Чимин первым оторвал взгляд от чёрных флажков. — Видел, как этот ублюдок Мин пялился на меня? Словно его член уже у меня во рту, — с презрением в голосе хохотнул он. — Видел, — ответил Тэхён, стряхивая пепел от сигареты на пол, даже не глядя, куда он падает. — Все они одинаковые и смотрят на нас, как на мясо. — Он затушил косяк в пепельнице и, поморщившись, отхлебнул из чашки остывший чай. — Мин Юнги, — брезгливо сказал он, растягивая имя по буквам, словно это было что-то мерзкое. — Вожак «Белой кости». Папаша его был членом городского Совета. Старая гнида. Думаю, и сынок такой же, хоть и выглядит как благоразумный альфа. — Благоразумный? — рассмеялся Чимин. — Разве благоразумный сунется в наш клуб, зная, что может никогда из него не выйти? Он поставил бокал на стол, прошёлся по кабинету, касаясь пальцами бархатных стен, и в этом движении была та самая хищная лень, которая заставляла альф бледнеть задолго до того, как Чимин открывал рот. — Ещё и щенка этого с татуировками из «Стальных волков» притащил в надежде на сотрудничество с ним, — продолжил он, останавливаясь у фотографии отца с чёрным крестом. — Думал, мы не узнаем. Мистер Кан и мистер Чхве, блядь. Глупцы, — в этом слове было столько презрения, что оно могло бы стать оружием и убить каждого в радиусе метра. — Настоящие глупцы. Шпионы из «Белой кости» работают на нас уже полгода. Они думают, что это они нас пасут, а это мы их, — он отошёл от фотографии, направился к дивану и сел, снова поджав под себя ноги. Тэхён фыркнул, а потом разразился громким смехом, так что остатки чая полились на ковёр. — Зато у щеночка Чона член что надо. Он даже не понял, кого трахал в туалете. Думал, я обычная шлюха. Даже заплатил мне, прикинь. Я думал, разрыдаюсь от смеха прямо там. Сам не знаю, как сдержался. — Обычная шлюха не перерезает глотки на танцполе, — губы Чимина тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Вот интересно, братик, он и правда настолько хорошо трахается, что ты не загрыз его прямо там, в уборной? Тэхён усмехнулся, и усмешка получилась хищной. — И до этого дело дойдёт, — сказал он. — Но сначала я с ним наиграюсь как следует. Чимин посмотрел на брата, и в его светлых глазах мелькнуло что-то вроде усталости, которая появлялась, когда окружающие начинали нести глупости. — Играть с едой — моветон, знаешь об этом? — хмыкнул он. — Лично я предпочитаю есть сразу. — Ты просто не умеешь получать удовольствие от охоты, мелкий, — потрепал его по волосам Тэхён. — Я получаю удовольствие, когда добыча рыдает и просит пощадить перед смертью, а не когда они кончают мне в зад. Или, может, ты влюбился с первого взгляда в этого щенка и поэтому разрешил себя трахнуть, братик? Тэхён снова засмеялся. Громко, от души, запрокинув голову. — Ну у тебя и фантазия, мелкий, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — Ладно. Что с ними делать будем? Чимин взял сигарету, прикурил от зажигалки, которую достал из кармана халата, и затянулся медленно, смакуя дым во рту. — С ними? — переспросил он, выпуская дым в потолок. — Для начала напугаем их до усрачки. Завтра, а точнее, уже сегодня, я поеду в офис к Мину и популярно объясню, что приходить в чужой дом без приглашения очень-очень плохо и можно лишиться своего. Документы на его строительную фирмочку, где он заседает якобы в качестве руководителя и прикрывает ей грязное бельишко, уже готовы. Обожаю лично проводить рейдерские захваты. В них столько адреналина. Тэхён усмехнулся. Его брат был настоящей матёрой сукой с ангельским личиком и единственным оборотнем, за которого он был готов отдать жизнь. Чимин затушил сигарету в пепельнице и встал. — Поехали домой, — сказал он. — Я дико хочу спать. — Сначала заедем в «Мак» за бургерами и колой, — Тэхён поднялся следом и поправил шубу на плечах. — Секс и танцы ужасно выматывают. Я после этого всегда такой голодный. Они вышли из кабинета, прошли через бар и пустой зал, где уборщики уже заканчивали мыть полы, смывая последние следы крови с мрамора. На улице было холодно и пахло мокрым асфальтом с примесью бензина. Ночь кончилась. Начинался новый день, и братья Ким уже знали, что этот день принесёт им новые победы, новые территории и новых врагов, которые ещё не подозревали, что проиграли ещё до того, как начали играть.