Все мы любим Вову

Сегодня у нашего драмкружка очередная репетиция. Наталья Николаевна успела мне мозг чайной ложечкой выковырять из-за неготовых декораций. Не понимаю, я ей этот балкон прям щас высрать должна? Цыбина сидит на краю сцены и рисует афишу. А ещё усиленно делает вид, что меня не существует. Забавно, что после моей пламенной речи про лицемерие Цыбиной с Верой они больше не общаются. И успеваемость у неё вдруг полетела. Надо же, какое совпадение. Вова перед репетицией в очередной раз жаловался мне, что физичка его почти не слушает. Он уже подумывает попроситься на какую-нибудь роль второго плана, если все так и дальше пойдёт. Пока Вова пытался объяснить, какие эпизоды лучше всего взять для постановки, Наталья Николаевна всё возмущалась, где же все актёры. Под конец Фаликов уже плюнул на это дело. Не достучишься. А я повернулась и облокотилась на спинку его стула. — Че ты хотел предложить? Вова оживился, наклонился ко мне и начал увлечённо рассказывать, как именно он видит дуэль на шпагах. Сразу видно, что Вовец фанатеет по боевикам, потому что слишком много экшена хочет в эту сцену запихнуть. — Маша, тебе задание, подумай, как мы будем реализовывать балкон. — Я сейчас занимаюсь афишей, пусть Анонова балкон сделает. Вот мразь. Не знаю, на каком языке разговаривать с Машей. Как только эта долбаная постановка пройдёт, я уйду из драмкружка. Пускай сама сидит декорациями занимается. — А из чего мне его сделать-то, Наталья Николаевна? — Ну не знаю... Из досок каких-нибудь... — А где я доски возьму? — Ну или из бумаги как-нибудь... — И ушла к актёрам. — Пипец... — Сажусь обратно к Вове. — Вов, че она меня не слушает? — Она никого, походу, кроме себя не слушает. — Ну хоть ты мне помоги, че с балконом-то делать? — С балконом... Я, наверное, поговорю с пацанами с группы, мы вместе тебе что-нибудь насобираем. — Спасибо. Ты такой хороший. Сказала я с немного преувеличенным восхищением. На самом деле стыдно такие вещи говорить искренне, пусть думает, что это дружеский шуточный флирт. У меня уже не оставалось моральных сил сидеть в этом долбанном актовом зале. Я оперлась рукой о спинку стула Вовы и положила на неё голову. Надо немного отдохнуть. Вова даже не против, что я на его стул завалилась. На выходных Вовец нехило заморочился с балконом. В понедельник вместе с Задоевым притащили мне его в актовый зал. Сюрпризом, конечно же. Заносят большую такую конструкцию из пенопласта и досок. Все обработано, ничего не торчит. Даже закруглённый получился, как я себе и представляла. Я чуть ли не до потолка прыгала от радости. Такой груз с моих плеч свалился. Правда осталось его только покрасить. Мы договорились с Натальей Николаевной, что балкон можно будет покрасить после уроков в любой день в актовом зале (это чтобы не таскать туда-сюда эту бандуру), если мы ничего не замараем и откроем окна. Фаликов вызвался помочь. — Вовец, ты такой молодец. Спасибо за балкон! — Меня переполняет такая радость, что даже, немного смутившись неловко попросила. — Можно тебя обнять? — Ну можно. — Застеснялся. Я неловко подошла, привстала на цыпочки и приобняла его одной рукой, но крепко. Даже случайно задела его скулу своим лбом. Чувствую, что Вова весь напрягся, как струна. В ответ не обнимает, только неловко хихикает, отвернувшись. Не может даже голову в мою сторону повернуть. Но в любом случае эти микро обнимашки покрыли мою суточную норму дофамина. На следующий день у меня во всю разыгралось чемоданное настроение. С утра я уговорила маму отпустить меня в Суздаль, и наконец-то она согласилась. Правда посопротивлялась немного вначале, но деньги дала. Как раз последний день, чтобы сдать их физичке. А тут как раз перед уроком в класс зашла Наталья Николаевна, чтобы напомнить, как одеваться в поездку, когда к автобусу подходить, где встретимся и так далее. Особенно меня удивило требование взять платок для посещения храмов. Я человек не то чтобы верующий, но, наверное, ради интереса сходила бы. — Слышь, Вов, тебе тоже платок возьму, патлы прикрыть. — Шепчу я ему, наклонившись на уровень парты. — Да иди ты. — Поржал Вовец. Но после урока, наш дружный 9 «А», которому не живётся без приключений, устроил драму на ровном месте. После этого урока Задоев заставил Глушакова и Исаева извиняться перед Соней. Не стану скрывать, я реально переживала за Тимура, особенно если учитывать «особенное» мировоззрение Исаева, ему только дай повод унизить человека кавказкой национальности. Сожрёт. Даже я не спасу. Соне такие извинения сделают только хуже. — Извиняйся! — Настаивал Тимур. Уже началась, скажем так, прелюдия перед дракой — словесная перепалка. Я пыталась его осадить, но тщетно. — Слышь, Вадь, извинись. Все равно ж накосячил. — Пытаюсь звучать твёрдо, как будто даю команду собаке. — Ты вообще рот закрой и не лезь не в своё дело! — Внезапно рявкнул Вадя — Че сказал? У тебя уже память отшибло? — Я начинаю возмущаться. — Да мне похер, че ты сделаешь. Я теперь из-за тебя должен чурку слушаться? Я чё, шестёрка? — И тут я действительно занервничала. Я потеряла контроль? Он больше меня не боится? Он снова угроза для меня? Что ж делать? — Щас ты перед ней тоже будешь извиняться! — Тимур как будто специально на себя Вадин гнев навлекает. К счастью, вошла физичка и сказала пару ласковых Исаеву. Припомнила и его прошлые конфликты, и все прочие косяки, драку какую-то. Сказала, что он скоро будет на учёте стоять. Не выдержав такого давления, Ваде буркнул: — Извини. А это даже страшнее. Теперь Соне надо ходить и оглядываться. Смотрю на Вову. Он отвернулся и делает вид что что-то в сумке ищет. Ничего не остаётся, кроме как тяжело с отчаянием вздохнуть. После уроков мы с Володей решили уже наконец покрасить несчастный балкон и забыть о нём. Вернёмся после каникул, а он уже просохнет на сто рядов. Сходили до моего дома, я забежала взять старую одежду, которую не жалко для покраски. Фаликов попросил только футболку. А про свои штаны сказал, что если замарает, так не жалко. Вернулись, взяли у Натальи Николаевны краску, открыли окна. — Давай я тебе волосы соберу, у меня с собой есть резинка запасная. — Да не, давай я сам. — И отшагнул. Не специально, наверное, но меня это слегка задело. Я-то хотела воспользоваться возможностью его волосы потрогать. А меня так обломали. Он завязал хвост, и мы приступили к работе. Пока красили, вспомнили сегодняшний конфликт Задоева с Исаевым. — Я знаешь, вот именно сегодня за тебя испугался. Чет он как будто границу перешёл... — Нормально. Это он только на словах Лев Толстой... — Пытаюсь выглядеть невозмутимо. — Ниче не нормально. Это ж Исаев. — Да и хрен с ним, с Исаевым... — Ты его совсем не боишься. — Я? — Напряглась. Может, поиграть в бесстрашного героя? Или не надо. — Если честно, боюсь. Сегодня тем более. Тут скорее я типа против его идеологии долбоебской пошла. Он из-за этого так распетушился... — У меня немного затряслись руки, и я выронила кисточку. Стою туплю. Как будто я где-то между своими мыслями об Исаеве, о его «неповиновении» и попыткой осмыслить, что же упало. Даже не поняла, что это кисть. Вова машинально её взял и подал мне, а потом спросил: — А че ты тогда лезешь? — А ты че не лезешь? Замолчали. Посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, разошлись в разные стороны красить балясины балкона. Мы всё понять друг друга не можем. Приходим в одну и ту же точку. И как всегда нет ответа. Между нами больше не чувствуется той химии, которая была раньше. Теперь мы уже который раз цапаемся из-за его пассивности. Всё чаще думаю о том, как мне воспринимать Володю: как друга, с которым приятно, но временами проблематично общаться, или как объект симпатии, которого я просто вижу теперь без розовых очков?