Все мы любим Вову

В следующей игре Горяев уже разошёлся не на шутку. Сидел весь сосредоточенный, будто тут чемпионат мира по «дураку». Вовец отказался играть, теперь только Будилова и Горяев. А Оле на игру будто и похер. Она попивает своё пивко, шутит, иногда задаёт тупые вопросы. И кажется, сейчас ей это обернётся боком. Горяев очень театрально, размашисто кидает карты на пол: — На! На! И на! Смотрю, а карт у него больше нет. Выиграл, получается. Сидит довольный такой. И сразу выдаёт: — ПОКАЖИ СИСЬКИ! А Исаев подбадривает: — Давай, давай, давай! Снимай! Оля встаёт на колени, все взгляды только на неё. Даже Вова смотрит. А я приобняла свои колени ещё сильнее. Хочу вообще сейчас убежать в свою комнату, но зачем-то продолжаю насилие над собой. Может, просто не смотреть на Фаликова? А Оля тем временем с улыбкой просит: — Вы должны петь! Вы должны петь! Горяев начинает драть глотку и, не попадая ни в одну ноту, выдаёт: — Пульс и постер в руке... Другие подхватывают: — Бьюсь я в истерике! Это та самая песенка с Вериной тусы. Под неё ещё Ани танцевала. Это однозначно добавляет мне дискомфорта. Ещё и Будилова стягивает майку. А потом победно (или, скорее, проигрышно) размахивает ею в воздухе. Вот дурочка пьяная — задела бутылку пива, и всё разлилось. Картам хана, походу. Больше не поиграешь. За Олиной головой вижу Вовца. Всё ещё сидит с сижкой. Как-то даже грациозно, с пафосом. Заправляет прядь за ухо и затягивается. Больно на это смотреть. Обещал ведь при мне не курить. Он глянул на всех вокруг и задержал свой взгляд на мне. Вижу, как его зрачки бегают то вниз, то вверх. Он молча встаёт, накидывает рубашку, не застёгивая, и отходит к окну. Мне тревожно, я не знаю, о чём он думает. Может, это было прощание? Сначала долгий немой уход, а теперь последний знак, что между нами не будет даже дружеского общения... — Дашуль... Дай ещё глотнуть. — С грустью прошу я. Над принятием ситуации мне нужно будет ещё поработать. Тем временем Исаев с Горяевым уже пытаются прижать Олю к стене, а она буквально по этой стене от них укатывается и хохочет. Они всё доканывают её просьбой снять лифчик. Вадя понимает, что уломать не выйдет, и поэтому задорно агитирует всех продолжить веселье вне гостиницы: — Это, пойдёмте в стрип-клуб этот лоховский! У них, наверное, есть это типа... Пойдём, короче! Все дружненько собрались, Ани с Ланой пошли переодеваться. А я не знаю, идти ли с ними. Так неохота. Вовец вообще почти вперёд всех убежал. Закралась у меня шальная мысль проследить за ним, интересно, как он в таких местах себя ведёт. Но, с другой стороны, не все ли равно? У нас, похоже, все равно с ним ничего не выйдет. Иду по коридору. То ли в комнату, то ли за компашкой. И тут ко мне разворачивается Исаев. — А ты че типа с нами пойдёшь? — Ну да, наверное. — Язык вперёд меня решения принимает. Я ведь уже почти в комнату завернула. — Да, может, лучше не надо... Тип там дядьки на входе посмотрят на тебя и паспорта с нас спросят... Нам же оно не надо, правильно? Не выглядишь ты на восемнадцать. Сорян. Я смотрю на него с нескрываемой злостью. Всмысле не дашь мне восемнадцать? А они будто не выглядят как малолетки! Да ну их к чёрту. Пусть тусят без меня. Уже развернулась, чтобы уйти, и тут слышу вслед: — Ниче, в номере посидишь, книжки умные почитаешь. — Ржёт. А потом масла в огонь добавляет. — Вовец-то с нами идёт. Ты смотри. Я за ним приглядывать не буду! Если снимет кого-нибудь, то тут уж извини! Троллит меня ещё, зараза. — Мне-то какое дело до Фаликова? Идите куда хотите! А дело мне до него есть. Чувствую, что все тело напряглось, и мне хочется плакать. Зачем так жестоко со мной? Что я сделала? Надо свой эмоциональный взрыв подальше утащить от чужих глаз, иду в номер. Если честно, то почти ничего не помню. Ани спросила, все ли у меня нормально, я как-то отшутилась, мне поверили, а потом она просто ушла. А я... Ну я одна осталась. Сейчас самое время выплеснуть эмоции. Рыдаю в подушку нещадно. Она мягкая, всё через неё прекрасно слышно, да и хрен с ней. Меня уже не заткнёшь. Не помню, как именно я уснула. Проснулась от стука в дверь. Сердце чуть не выпрыгнуло. Обычно люди стучат музыкально так: «тук-тук-тук». А этот стук страшный. Тук. Тук. Тук. Как удары сердца. Наверняка кто-то пьяный долбится. Чувствую, как животный страх подкрадывается, душа холодеет. Соседки по комнате ещё не вернулись. Мне точно не стоит открывать. Вдруг слышу из-за двери пьяное: — Анонова! Открой! Твою мать, блядь! Это Исаев. И похоже, вдрызг пьяный. От этого страшнее. Он решил припомнить мне мой шантаж? Блядь. Я точно не хочу открывать. Он же меня щас убьёт. — Анонова! Ну быстрее, сука! — Че те надо?! — Кричу в темноту. А сама как комочек сжалась в одеяле. — Да открой дверь! Это прям срочно! — Че случилось? — Встаю, а сама прикидываю, чем мне от него защищаться, если вломится. Но, кажется, он больше встревожен, чем агрессивен. — Ну открой, блядь, скажу. Не боись. Бить я тебя не буду. Зря он это уточнил. Теперь ещё больше сомневаюсь. Но подхожу к двери, рука на замке. — Скажи сначала так, потом открою! — Да еб твою мать! Фаликов попросил... Дальше не слышу из-за того, что дрожащими пальцами резко дёргаю замок, чтобы открыть. — Че Фаликов просил? И вижу картину маслом. Исаев стоит весь побитый, бровь разбита, губа тоже. У самого руки в кровавых разводах, на плече тоже какие-то пятна крови. Но не его. А скорее, будто он кровь этой рубашкой обтер случайно. Наверное, его спарринг-партнёру досталось сильнее, чем самому Ваде. В голову лезет все самое жуткое. — Там короче Вовцу хреново. Он тебя попросил позвать. — Вы че подрались? — У меня аж сердце сжалось. — Да, но... Не друг с другом, короче. Я его не бил. Честно. — Исаев говорит медленно, слова тянет, но мне все равно тяжеловато так быстро все обмозговать. — Слушай, там на самом деле пиздец... Я б тебе не советовал идти. Я могу ему сказать, что ты спишь. Не достучался, типа... — Не, пошли! — Все ещё не осмыслила. Но решительности у меня не занимать. — Ты крови боишься? — Неа. — Бля... Ну че тогда, идти придётся... — Он посмотрел в даль коридора и почесал шею, постоял, а мне уже прям не терпится идти. Знала бы куда. — Ну! Веди, блин! Вадя, шатаясь, повёл меня до их комнаты. А у меня в голове роились тысячи вопросов. Что, как, почему? Может, это вообще пранк какой-то? Ловушка? Я сжимаю кулаки, прикидываю, куда бить Вадю, если нападёт. — Ток тихо, Горяев спит. — А Вова..? — В ванной. Пошли. Мы уже к Наталье Николаевне заходили, но она там с батей Королёва еблась, им особо не до нас. Она обещала зайти, короче. Но до сих пор не пришла. Этот блядь педик ноет, тебя зовёт зачем-то. Я охренела. Не знаю, по пьяни ли он сочиняет или нет. Какой отец Королёва? Он же в Москве сейчас. Серега-то не поехал с нами. Вовец меня звал? Как-то это все сомнительно. И почему я с собой не взяла что-то потяжелее. Вдруг он сейчас в ванной со мной закроется и изобьёт. Или ещё чего пострашнее. Стараюсь не отводить взгляд от него. — Ну че, готова? Я уже сказал. Там — пиздец. — Пошли. — И открываю дверь сама. Яркий свет слепит, это тебе не полумрак коридора. Щурюсь, чтобы разглядеть хоть что-то. На полу у ванны реально сидит Вовец. Смотрит на меня. Глазки такие грустные, щенячьи, реснички его как крылья бабочки вверх-вниз. Медленно так. А лицо... Боже, как будто его в асфальт пробовали закатать. Повсюду кровь, кое-где ещё даже свежая бежит. Какие-то разводы на лице. Под левым глазом фингал, ещё кое-где синяки. Рот приоткрыт, он что-то хочет сказать, а я вижу на зубах кровь. Мне очень страшно, но я в этот момент вообще забыла про брезгливость, про отвращение к крови. Все как во сне каком-то, я не чувствую своего тела. Я падаю на колени рядом с ним. — Вов, че с тобой? — О, ты пришла все таки. Прикольно. — И улыбается, гад ползучий. Как будто он не избит до полусмерти, а просто напился и захотел по душам поболтать. — Че ты лыбишься? Где тебя так отмудохали? Он что ли?! — И глянула на Вадю. — Э! Я ж сказал, что я его и пальцем не трогал! — Кричит Исаев. Помнится, кто-то предупреждал, что Горяев спит. Уже забыл от возмущения. — Да не, не он. Он вообще меня оттуда вытаскивал... — Ты реально что ли? — Спросила у Вадима. Он говорил, что не будет за ним приглядывать. С чего вдруг такое благородство? — Ну а че мне его там оставлять? Тем более эти, блин... Мудаки какие-то... Я сама того не осознавая убирала с Вовиного лица липкие от крови волосы. Даже не знаю, как и чем ему сейчас помочь. — Да ты сильно лучше не вглядывайся... — Хрипел Вовец, не прекращая улыбаться. — Иди в жопу, Фаликов. — Не могу сдержать слёзы. Сами подкатывают. Сначала будто к горлу. Потом чувствую, как одна уже ползёт, щекоча лицо. Быстро смахиваю. — Че тебе надо? Ватка какая-нибудь есть? Исаев подал мне стопочку ватных дисков. — Наталья Николаевна давала. Там ещё я порылся, аптечку нашёл, но не знаю, че там можно мазать. Сама разберёшься, короче. Я беру ватные диски и аккуратно начинаю вытирать бегущую с губы кровь. Но тут вдруг опомнилась. — У тебя болячки какие-нибудь по крови есть? — Да нет вроде... — Точно или вроде? — Ты уже и так могла б заразиться. Че спрашиваешь? — Фаликов! — Да нет! — И отвернулся. Я поворачиваю его голову обратно и снова промакиваю ранки. — Че ты меня вообще позвал? — Вторая слеза покатилась. Уже плевать. Пусть катится. Исаев все это время стоял в дверях. А тут, видимо, понял, что тема может быть деликатной. Вздохнул тяжело и решил уйти. — Наталья Николаевна не идёт... А так... Ну кому я вообще нужен, кроме неё то... Вот и выходит, что тебе. — Типа использовать меня решил, как няньку? — Да нет же... Ну блин... Пойми ты... Ну, Аноныч... — Аж сердце ёкнуло, так он меня ещё не называл. — Мы ж друзья типа. И утыкается мне лбом в ладонь, закрыв глаза. Лоб горячий. Как и все лицо в целом. — Ты балбес, Вовец! Никакие мы не друзья больше. — Мягко ладонью толкаю его голову назад, чтобы не прикасался. — Сам меня игноришь. Уходишь постоянно, я ж не буду тебя уговаривать! Мы с тобой пытались поговорить? Пытались. Ты мягко отшил. Всё. Я не навязываюсь. — Че тут... Сколько херни всякой... Таблетки какие-то... Ну вот какая мазь при ссадинах... — Ну блин... Всё не так просто, как ты думаешь... Ну мне ж самому думать надо... И тебе так сразу не объяснишь... Короче, прости меня... — Фаликов... — Мажу ему ранки. — Заебал извиняться. Тут не может быть оправданий. Ты игнорил сознательно. Мог бы сказать, если что-то не так. А ты как маленький! — А я как маленький... — Запрокидывает голову назад. — Аноныч... Я ж без тебя никуда. Ты ж меня правда понимаешь... — Преданно на меня смотрит. Я стараюсь быть неприступной, как скала. Плачущая скала. — Вова, ты бредишь уже. — Не знаю, что он выкинет на этот раз. Несмотря на мой покерфейс, я от его пьяненького взгляда забыла, как дышать, чувствую лёгкое покалывание в груди. Меня правда не волнуют эти синяки, не думаю, что от них он стал хоть капельку уродливее. Но мне страшно и стыдно оставаться с ним наедине. — Может, поцелуемся? — Я аж отпрыгнула от него как будто. А он продолжает смотреть на меня. Пристально так. — Совсем что ли дурак?! Щас вообще уйду! — Даже встала. Мне ничего не стоит уйти. Хотя я и не хочу. Но Вова берёт меня за руку. Не хватает, не тащит. А легонько так берёт, одними пальцами. — Извини. Тупая шутка. Не уходи, пожалуйста. — На жалость давит, подлец. — Я не использую тебя... Щас, наверное, тебе кажется другое... Но я пока не могу объяснить... Мне реально общения с тобой не хватало всю жизнь... — Мы месяц назад познакомились. Всю жизнь ему, блядь, не хватало... — Меня бесит эта его неуместная искренность. Вдруг сейчас кто-нибудь услышит. Звучит реально так, будто он тут решил по пьяни мне в любви признаться. — Я хоть думать немного стал... Про себя, про всё... Про жизнь там... — Всё, Вов, заткнись, пожалуйста. — Я раздражаюсь, но только для того, чтобы самой сейчас не поддаться этой магии момента. Он-то забудет, а мне всю жизнь стыдно будет. — Ну че ты такая злая. — И отвернулся. А я взяла из аптечки мазь. — Прости, если обидела. Сейчас просто не время для соплей. Повернись ко мне. Он грустно смотрит на меня, я же стараюсь его взгляда избегать. Погружаюсь больше в процесс врачевания. — Да ну каких соплей?! Я тебе душу изливаю, а ты снова, блин, ворчишь... — Кажется, я реально его расстроила. — Давай ты мне лучше трезвым душу откроешь, ладно? — Момент потерян. Я сама знаю, что потерян. Но не могу я на слово верить пьяному. Мало ли что он сейчас намелет, а я куплюсь на это. Буду себя потом обманутой чувствовать. Теперь надо заклеить ему крупные ссадины пластырями. Сидим молча. Он вообще глаза прикрыл. Лишь бы не уснул. Доклеила наконец-то эту аппликацию. Пора закрывать этот кружок «очумелые докторючки» и идти спать к себе в номер. Который я, блядь, еще и не закрыла, твою мать... — Всё, Вов, я пойду. До кровати сам дойдёшь? — Нет... — Вздыхает. — Может, тут останешься? Мы тебе в ванне постелим. — Обхватил мою руку и лёг на плечо. Я снова забываю, как дышать, душа как будто тихонько оставляет тело. Меня бросает в жар. — Ай, блядь! — Кажется, на синяк случайно приложился. Я машинально придержала его за лицо и наклонилась, чтоб посмотреть, где ему больно. Ну зато заряда бодрости хватит до кровати самому дойти. — Фаликов... — Сейчас пытаюсь говорить уже нежно, авось послушается. — Пошли я тебя уложу. У меня просто номер не закрытый. Вдруг че-нить своруют... Он молча поднимается сам, без моей помощи, хотя и медленно. Доходит до двери, наклоняется, как дед старый, и чет хрипит: — Иди... — Ну ты дверь-то открой. — Щас... Подойди сюда... Ко мне подойди... Ну иду. Тут он обнимает меня одной рукой и кладёт голову мне на плечо. Из-за разницы в росте это немного неудобно. — Мы с тобой ещё нормально не обнимались... Постой чуть-чуть. И снова в жар. Я аккуратно обнимаю его, но так страшно касаться, он весь буквально горит, как и я. Но у него от алкоголя и побоев, а у меня... Чувствую, как он дышит мне на ухо. Меня аж пробивает током, а следом чувствую волну мурашек. Я даже как-то неконтролируемо громко вздохнула, как будто начала задыхаться. — От тебя классно пахнет... — Шепчет он мне на ухо. Не могу сказать того же. От него несёт перегаром, немного мазью и... Кстати, полынь вообще не чувствую. А до этого была... — Спасибо... Отпускает. Открывает дверь. И, шатаясь, выходит. — Ладно... Иди к себе тогда. Задерживать не буду. — Спокойной ночи... — Спокойной ночи. Горяев с Исаевым уже дрыхнут без задних ног. Я выхожу и скорее бегу в номер. Девчонок ещё нет. Наверное, позже придут. Заваливаюсь на кровать и обнимаю подушку. Хочется пищать, визжать и прыгать до потолка! Вовец сам меня обнял, я щас расплачусь. Вот бы завтра всё было также хорошо. Я ведь соскучилась по нему, я снова хочу болтать обо всём на свете. Сейчас в голове крутятся, как кинолента, моменты, где он был нежен. Эти обнимашки, как он голову мне на плечо положил, как в руку утыкался... Если он правда ко мне чувствует сильную привязанность, то почему тогда меня игнорил?