Все мы любим Вову

—Ещё раз! Ребят, вот не смешно уже! Будем тут сидеть, пока все свои слова не выучат! Наталья Николаевна сняла очки и потёрла переносицу. — Давайте сцену в спальне, со снотворным... Где наш брат Лоренцо? Фаликов! А я тем временем помогаю Фаликову с юбкой. — Да как ты ее надел, боже ж ты мой! — Да че не так? — Она у тебя сзади вся перекрутилась... — пытаюсь ее как-то выправить, Вова не сопротивляется, доверяет мне проводить манипуляции с одеждой. Вроде справилась. Потом сверху должна быть накидка. — Всё, вроде нормально смотрится. Давай шуруй! А мне нужно сейчас думать над оформлением кулис. Физичка попросила одни кулисы в красном цвете, а другие в голубом. Типа они будут символизировать вражду семей. Мне кажется, идея тупая, но Цыбина поддержала. Естественно. Не ей же корячиться со стремянкой. Ее дело прохлаждаться. Пока собираю ткани и закалываю сгибы булавками. Надо будет потом эту конструкцию также аккуратно повесить. А пока слышу со сцены, как Вовец надрывается: — Джульетта, Слушай и запоминай. Здесь яд. И выпив пару капель, Ты погрузишься в столь глубокий сон, Что тело станет хладным, как у трупа. Все будут знать – Джульетта умерла. Но ты проснешься ночью в вашем склепе... И тишина. Слышу, как вздыхает физичка. — «Письмо Ромео я послал с надежным человеком»! Ну Володя, ну что это такое?! Уже который раз на репетиции ты тут запинаешься! Что так сложно выучить? У тебя не так много слов! — Ну Наталья Николаевна, чего вы сразу... — А ничего! У нас через неделю выступление, а вы все текст заучить не можете! Она отошла в сторону. Посмотрела в окно, о чём-то подумала, наверное. В актовом зале была гробовая тишина. Никто не разговаривал, не шмыгал носом. Все стояли на своих местах и молча переглядывались. Я и сама вдруг замерла. Немного погодя Наталья Николаевна вышла из раздумий, сама поднялась на сцену. — Володя, подойди сюда. Мы не поняли, в чём дело. Она долго смотрела на него, а потом выдала: — Божечки, как мы выступать-то будем... У тебя ж всё лицо... Что делать-то... Я робко подала голос: — Хотите, я ему чем-нибудь замажу? — А у тебя есть чем? — Ну тональником там, пудрой. Издалека не видно будет. Синяков точно. — Ну хорошо тогда. Займёшься этим. Давайте дальше прогонять... Повисло напряжение. Сцену за сценой репетировали по три раза. У меня у самой голова кругом идёт. А Наталья Николаевна будто в себя ушла. Почти никаких комментариев не давала. — Так, всё. На сегодня хватит. Идите учите свои слова... — И физичка самая первая вышла из актового зала. Про меня и декорации она вовсе забыла. Ладно. Мне все равно домой не сильно хочется идти. Сейчас спокойненько доделаю оформление в тишине. Ребята стали потихоньку уходить. Только Фаликов сидит на краю сцены и молчит. Я взяла ткань и разложила ее на сцене, теперь нужно закрепить на кулисах. — Тебя подождать? — спросил вдруг Фаликов. — Было бы ещё замечательно, если б ты мне помог. — Чем помочь? — Надо лестницу подержать и по возможности подавать мне ткань. Вовец угукнул и взялся подавать ткань. Кажется, он в своих мыслях. Меня это немного тревожит. Впервые после репетиции он такой. — Слушай, а можешь со мной порепетировать? — Чего? — смотрю на него со стремянки. Он теперь кажется таким маленьким. — Ну там пару сцен. Просто почитаешь за других персонажей. — Вов, у меня не сто рук. Я занята немного, если ты не заметил. Он положил сценарий мне на последнюю ступеньку. — Один раз хотя бы. — Ладно. Вовец берется за стремянку, немного кашляет и просит: — Там сцена 7 «Уговор со священником», почитай за Ромео. — Вовец, не даёшь ты мне работать. Вешаю первую голубую «волну» ткани и, глядя через плечо, щурюсь, читая текст: — О, брат Лоренцо, Вы мой духовник, Посредник верный между мной и Богом. Я полюбил! — Опять любовь… — Люблю как никогда! — я читаю с легким переигрыванием, от чего Вова даже улыбнулся, едва не выйдя из образа. — Грех этот не велик. — Ее зовут Джульетта. — Любая из Джульетт тебя достойна. — Нет, есть одна Джульетта – Капулетти. Тут Вова видимо вжился в роль и будто по-настоящему удивился, услышав фамилию: — Капулетти?!.. Ты сошел с ума. Неужто, сын мой, ты не понимаешь, Какие силы зла одной лишь мыслью этой Ты к мести призываешь? Такой союз страшнее, чем чума! Я совсем позабросила ткань и, облокотившись на верхнюю ступеньку, взяла сценарий в руки: — Брат, я вас прошу нас с нею обвенчать. — Любовь такая равносильна смерти. — Как знать, Быть может, к нам любовь пришла, Чтоб доказать, что распри зря терзают наши семьи. — Ты прав, Ромео!.. Ты прав… Безумие порой сильней, чем разум. — Тут он немножко закашлялся, но не сбился. — И это небо посылает знак, Чтоб ваш союз войну закончил разом. Я обвенчаю вас. — Благодарю, отец! — Не надо благодарности, сынок. Люби Джульетту, и храни вас Бог. — Ниче се. Ты даже ни разу не сбился. А че на репетиции косячишь? — Да просто... Не знаю. Перед ними всеми как-то неловко, что ли. — Нервничаешь? — Немножко. — Значит, перед спектаклем стопочку бахнешь для храбрости. — Улыбнулась. — Да мне обычно другое помогает. — Ты про что? Тут Вовец как-то испуганно на меня посмотрел. Я даже не поняла, в чем дело. — Да забей. Ляпнул просто. — и начал нервно поправлять свою накидку. — Покурить мне помогает. Меня насторожило его поведение. Хотела спросить про это, но решила не добивать его своей мнительностью. Он и так сегодня нервный из-за репетиции. Я стояла на стремянке, одна рука держала ткань, другая — булавку. Зубами придерживала край, чтобы не упал. Внизу Вова смотрел на меня и, кажется, боялся, что я свалюсь. Иногда булавки выпадали из рук. Он молча поднимал их и подавал обратно. А я параллельно с делом все думала о том, как Фаликову идёт эта роль. Хотя он и не совсем похож на католического священника, но определённый шарм присутствует. Даже несмотря на его пожелтевшие синячки и ссадины. Такое а-ля напоминание о весёлой поездке в Суздаль. — Тебе, кстати, идёт... — Ты про что? — Ну костюм этот... — А-а... — хихикает и смотрит вниз. — Прикинь, мне, кстати, эту юбку бабушка дала. — Я думала, что у тебя кроме матери никого нет. — Да просто... С бабушкой не так часто видимся на самом деле. У неё проблемы со здоровьем, она не может к нам в гости приходить, а я к ней нечасто захожу. Но она мне иногда книжки интересные дарит из домашней библиотеки. Я ухмыльнулась. — Если честно, мне слабо верится, что ты читаешь. — Почему? — Ну потому что ты распиздяй, Фаликов. Распиздяи книжек не читают. Да и на литературе никогда не отвечаешь. — Мне не нравится школьная литература. Сильно поверхностно. — Что для тебя поверхностно? Пушкин, Лермонтов, Гоголь? Достоевский не устраивает? — Ты даже сейчас их просто на автомате вспомнила. Потому что они сильно переоценены. Ты кроме фамилий ничего и не вспомнишь. — А произведения? — Да ну... Че там вот тот же Пушкин? Его прям так облизывают, как будто он что-то хорошее написал. Херня. У них там постоянно кто-то влюбляется, страдает, умирает. — Ну не знаю... А че вот ты Гамлета предлагал ставить? Там тоже влюбляются, страдают, умирают. — Я думала поймать его на противоречии. Вовец прям оживился из-за нашего спора. — Там другое. Ты просто не поняла. Там сложный выбор у героя. А не вот эти сопли. Они есть, но они не главное. И умирают герои по другой причине. А не как тут: «Блин, Джульетта, я тебя люблю, ты сдохла, я отравлюсь», «Блин, Ромео, я тебя люблю, ты помер, я заколюсь». Ну что за бред вообще? Они вообще-то тоже друг друга не долго знали. — Сопли тебе, значит, не нравятся? — Не нравятся. — Буркнул Вовец. — Ну вообще-вообще прям неинтересно про чувства читать? — Да я не понимаю, на хрена столько заморочек. Я вот, кстати, в том году читал книгу. Бабушка отдала. Очень мне ее советовала. Не знаю только зачем.Такая хрень. — Че за книжка хоть? — «Собор парижской Богоматери»... Я аж вздрогнула. Знакомое произведение. Название точно слышала. Как-то это странно говорить о книге с таким названием, что она гадкая. — Ты так ко всему скептичен... Ты че нигилист? — Я неформал. — Это че такое? — Как бы тебе объяснить... Типа вот есть стадо... — Как это не банально говорить про «личность» и «стадо». Так ведь делают единицы, а не поголовно каждый школьник. Ха-ха, нет. Но ладно, пусть бухтит. — Они хавают вот это всё, что им система предлагает. У них нет своих мыслей. Они тупо как губки впитывают, чем им говорят. Ну вот типа та же Харя. Вот она трындит по методичке своей. Ей платят, чтобы она вот это всё нам говорила, но никто ничего не осмысляет. Они другую литературу не читают, жизни не видят. А я типа пытаюсь разные мнения слушать. Ты вот, кстати, смотрела какие-нибудь фильмы Ганса ван Сента? — Неа. Впервые слышу. — Ну вот посмотри. Это прям вещь. Это про жизнь. А не вот эти все вылизанные картинки. — И че ж ты мне посоветуешь? — «Слон» можешь глянуть. Туда бы нашу Носову. Нормально б вписалась со своими приколами. — Не знаю. Может и гляну. Слезаю со стремянки. На сегодня вроде всё. — А че ж тебе так «Собор парижской Богоматери» не угодил? — Да там про еблю. — Меня аж в жар бросило. Так странно слышать от Вовы настолько грубые слова. Нет, я, конечно, и маты от него слышала, но обычно это как-то мимо ушей, а тут как выстрел в лоб. Ну где Вова, а где такие темы? — Там просто все хотят цыганку. А они типа вообще впервые в жизни её видят, ещё даже не разговаривали, ничего. Меня пробивает нервный смешок. Мда уж. Деликатную тему мы задели, однако. Я даже не знаю, как ответить. Просто хочу теперь от Вовы отойти. Как-то мне неловко стало. — Понятно. — Я поспешила отвернуться. Складываю стремянку и хочу уже отнести ее в коморку за актовым залом, как тут Вовец неожиданно перехватил меня. — Ну куда сама-то потащила. Могла б меня попросить. Я будто вспыхнула. Чувствую, что щеки прям горят от этого нагнетания неловкости. Только хотела уйти, как он подошёл ближе. Я вцепилась в эту стремянку, и ею будто отгородилась от Фаликова и этого неловкого разговора. Он взял мои руки и буквально стал отлеплять пальцы от стремянки. Вовец, наверное, думает, что я над ним прикалываюсь, и улыбается. — Ну ты чего вцепилась? — и ржёт. — Ну отпусти, Аноныч... Ты чего? У меня щас процессор взорвётся. Ещё и это милое прозвище припомнил. Что со мной? Смотрю на его рубашку, в глаза не могу. Вовец пытается заглянуть мне в лицо через пространство между ступеньками. И я отпустила стремянку. — Да ниче... — Ты это... Ну если мне не веришь на слово... Сама можешь почитать. Хочешь книжку дам? Будто добить меня решил... Но неожиданно для себя мне захотелось прочитать. — Ну книжку... Было бы неплохо. — Ну вот тогда принесу её как-нибудь. Интересно будет твоё мнение послушать. Я все ещё не могу нормально прийти в себя. Почему меня эта тема так задела? Вот Вовцу хоть бы хны, а я до сих пор смущаюсь как дурочка. Лучше сделать вид, что ничего не было. Ну книжка и книжка. На следующий день весь класс охренел от новости. Королев переводится в другую школу. Только и слышно между партами галдёж: — А че, из-за чего? — Да хрен его знает... Мать в школу приходила, чет они там с Харей ругались... — Да ну как мы без Серёги. — Че за бред? И тут я слышу Пифа: — А только всё налаживаться началось... У меня вон мать после операции на поправку пошла. Я и сама охренела. Вот кого кого, а Королёва жалко. Он мне меньше всех из элиты проблем доставлял. Какой-то раскол пошёл. Сначала Олька отстранилась, за ней Пиф. Теперь вот Королёв переводится. Смотрю, Вадя сидит один за партой. Грустный такой. Оля лежит на парте с Дашулей разговаривает. Сзади Пиф сел, Олины волосы перебирает. Как будто траур у них какой-то. Заходит Вовец. Я подсела к нему, пока Горяев не пришёл. — Слышал, че у нас в классе? — Че? — Королёв в другую школу переводится. — Да ты гонишь? — Неа, говорят, мать в школу приходила. — Бля... Надо бы к нему сходить. — В гости типа? — Ну попрощаться нормально. — Не в последний же путь, не нагоняй хандру. — А че реально, пойдёшь с нами? — С нами — это с кем? Ну со мной, с Горяевым. — Посмотрим.