На грани скорости.

Машина Юнги тронулась с места, и его хищный рокот медленно затих вдали, оставляя Тэхёна в оглушительной, колючей тишине ночного города. Он чувствовал себя отвратительно. Это было не просто физическое недомогание, препарат всё ещё отзывался неприятной тяжестью в желудке и вязким туманом в голове, это было ощущение полной, липкой нечистоты. Каждое слово Чонгука, брошенное ему в лицо там, на шоссе, теперь всплывало в памяти раскалённым клеймом. «Ты выглядел так, будто тебе это нравится, Тэхён! Будто ты сам этого хотел!» Омега зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Эти слова были хуже препарата, хуже липких рук того пьяного альфы. Они пачкали его изнутри. Чонгук, человек, которому он доверился, с которым целовался на крыше, только что обвинил его в том, что он добровольно отдавался какому-то отребью. Тэхён чувствовал себя не просто грязным, а уничтоженным. Он поправил сползший воротник свитера, но шерсть теперь казалась колючей проволокой. Каждый шаг к дому давался с трудом, ноги были ватными, а желудок снова скрутило от подступившей желчи. Особняк Кимов высился впереди темной, безмолвной громадой. В окнах не горело ни единого огонька, и на мгновение Тэхёну показалось, что он сможет проскользнуть внутрь, спрятаться в своей комнате и пережить этот позор в одиночку. Он подошел к массивной парадной двери. Дрожащая ладонь легла на холодную латунную ручку. Тэхён затаил дыхание, молясь, чтобы механизм сработал так же бесшумно, как и несколько часов назад, когда он уходил. Он аккуратно, миллиметр за миллиметром, потянул ручку на себя. Но дверь не поддалась. Тэхён дернул еще раз — резче, с нарастающей паникой. Заперто. Он ведь точно оставлял замок открытым. В ту же секунду из глубины дома донесся звук, от которого волосы на затылке встали дыбом. Тяжелые, размеренные шаги по мраморному полу. Один. Второй. Третий. Кто-то шел к двери медленно, наслаждаясь каждым мгновением его ужаса. В замке со скрежетом повернулся ключ. Один оборот, второй. Звук металла о металл в ночной тишине показался Тэхёну оглушительным выстрелом. Дверь медленно распахнулась. Яркий, хирургически белый свет люстр из холла ударил по глазам, заставляя Тэхёна зажмуриться. Когда он снова смог смотреть, перед ним стоял отец. Господин Ким был в безупречном домашнем халате, его лицо было каменной маской, лишенной всяких эмоций, кроме ледяного презрения. — Решил вернуться? — негромко спросил отец, и в этом спокойном тоне Тэхён услышал приговор. — Я ждал тебя, Тэхён. И, судя по твоему виду, мои худшие опасения подтвердились. Тэхён замер на пороге. Он стоял, растрепанный, пахнущий дешевым неоном клуба и чужим предательством, чувствуя, как его идеальный, выглаженный мир окончательно рассыпается в пепел прямо под ногами.   — В дом. Живо, — процедил он сквозь зубы. Тэхен, всё еще дрожащий, попытался сделать шаг, но запнулся о порог. Этого секундного промедления хватило, чтобы чаша терпения отца переполнилась. Воздух свистнул, и в следующую секунду Тэхен почувствовал сокрушительный удар. Пощечина была такой силы, что голова омеги мотнулась в сторону, а в глазах на мгновение потемнело. Боль обожгла щеку, но не успел он осознать произошедшее, как пальцы отца мертвой хваткой вцепились в его волосы на затылке. Тэхен вскрикнул, когда его голову резко дернули назад. Отец не шелохнулся, перекрывая путь к спасительной лестнице. Его взгляд, холодный и сканирующий, медленно прошелся по Тэхёну, задерживаясь на каждой детали: растрепанных волосах, покрасневших глазах и, наконец, на растянутом вороте свитера, который едва держался на плече. — Посмотри на себя, — почти шепотом произнес господин Ким, и от этого тихого голоса Тэхёну захотелось содрать с себя кожу. — Ты похож на тех отбросов, от которых мы пытались тебя защитить все эти годы. Пьяный, жалкий, пахнущий чужим, дешевым азартом. Ты опозорил не только себя, Тэхён. Ты опозорил этот дом. Тэхён попытался сделать шаг внутрь, но рука отца, твердая как сталь, уперлась ему в грудь. — Сначала я хочу увидеть, во что ты превратил мое имя за одну ночь, — процедил господин Ким. — Снимай это. Тэхён замер. Его сердце, казалось, перестало биться. — Папа… пожалуйста, дай мне пройти в комнату… — Снимай, я сказал! — рявкнул отец, и этот внезапный крик заставил Тэхёна вздрогнуть всем телом. — Живо. Я хочу видеть, есть ли на тебе еще какие-то следы твоего «веселья», кроме тех, что на лице. Тэхён почувствовал, как к горлу подкатывает рвота. Прямо здесь, в ослепительно белом холле, под светом хрустальных люстр, он должен был обнажить свою грязь. Пальцы, всё еще дрожащие, не слушались. Он медленно ухватился за край свитера и потянул его вверх. Холодный воздух холла тут же лизнул его кожу, но этот холод был ничем по сравнению с ледяным взглядом отца. Свитер упал на мраморный пол бесформенной кучей. Тэхён остался стоять перед ним, обхватив себя руками за плечи, пытаясь хоть как-то прикрыться. Его бледная кожа в свете ламп казалась почти прозрачной, и на ней отчетливо проступали красные пятна, следы грубых пальцев того альфы в клубе. Мать, стоявшая в тени коридора, всхлипнула и закрыла лицо руками, не в силах смотреть на унижение сына. Отец подошел ближе. Он обошел Тэхёна кругом, как покупатель осматривает испорченный товар. Его взгляд задержался на покрасневших ключицах и следе на шее. — Значит, Чонгук был прав… — прошептал Тэхён едва слышно, и слезы снова хлынули из глаз. — Я действительно выгляжу так, будто сам этого хотел. Слова Тэхёна, сорвавшиеся с губ в порыве отчаяния, подействовали на отца как детонатор. В холле мгновенно стало нечем дышать. Господин Ким, до этого сохранявший ледяное спокойствие, взорвался, и этот гнев был страшен. — Чонгук? — взревел отец, сокращая расстояние между ними в один широкий шаг. — Кто это? Кто, этот Чонгук?! Он схватил Тэхёна за локоть, впиваясь пальцами в худую руку так сильно, что омега вскрикнул от боли. Лицо отца исказилось, вены на лбу вздулись от ярости. Под безжалостным светом люстр он выглядел как карающий судья. — Это тот выродок на мотоцикле? Про которого говорила твой преподаватель по музыке ? Она видела как он приезжал к тебе. — голос отца сорвался на хриплый, пугающий крик. — Это из-за этого ничтожества ты выставил нас посмешищем? Ты произносишь имя какого-то уличного пса в моем доме, стоя здесь голым и опозоренным?! Тэхён сжался, пытаясь отстраниться, но хватка отца была непоколебимой. Из глаз омеги градом катились слезы, он задыхался, не в силах вымолвить ни слова оправдания. — Отвечай мне! — отец встряхнул его так сильно, что у Тэхёна клацнули зубы. — Кто дал ему право прикасаться к тебе? Кто он такой, что ты поминаешь его имя, когда должен молить о прощении на коленях передо мной и матерью? Мать в глубине холла окончательно сорвалась на рыдания, закрывая уши руками, чтобы не слышать этот крик. Атмосфера в доме была пропитана чистой, концентрированной яростью. — Это всё... это просто ошибка... — захлебываясь слезами, выдавил Тэхён. — Ошибка — это то, что я позволял тебе слишком много свободы! — отец резко оттолкнул его в сторону лестницы. — Ты никуда больше не выйдешь, Тэхён, — отец остановился прямо перед ним, глядя сверху вниз. — С этого момента ты лишен телефона, интернета и любых контактов. Твоя скрипка и твоя комната, это всё, что у тебя осталось. Ты будешь сидеть здесь под замком, пока я не решу, как очистить твою репутацию от этого дерьма. А теперь, вон с моих глаз. Тэхён, захлебываясь всхлипами и почти не чувствуя под собой ног, рванул вверх по ступеням, бросая свой свитер на полу. Он слышал, как отец внизу продолжает тяжело дышать, и как звук его голоса всё еще вибрирует в воздухе, уничтожая всё живое внутри. Омега  лежал на кровати, не снимая обуви, забившись в самый угол, словно это могло защитить его от эха отцовского крика, который всё ещё стоял в ушах. Он уткнулся лицом в подушку, заглушая ею свои надрывные, захлёбывающиеся рыдания. Тело содрогалось в конвульсиях, а грудную клетку сдавливало так, что каждый вдох давался с хрипом. Он чувствовал себя выпотрошенным. Слова Чонгука о том, что он «сам хотел», и ледяное презрение отца слились в один сплошной кошмар. В этот момент Тэхён искренне ненавидел себя, за слабость, за тот коктейль, за то, что вообще позволил себе мечтать о какой-то другой жизни за пределами этих стен. В тишине комнаты, нарушаемой только его всхлипами, на прикроватной тумбочке не переставая вибрировал телефон. Экран вспыхивал каждые несколько секунд, разрезая темноту резким белым светом. Чимин: «Тэ, ты зашел в дом?» Чимин: «Ответь, пожалуйста, мне  страшно» Чимин: «Юнги рвет и мечет, Чонгук вообще пропал с радаров» Чимин: «Тэхён, блять, не молчи! Родители спят?» Телефон буквально подпрыгивал на деревянной поверхности, жужжание впивалось в виски, но Тэхён даже не повернул головы. Он не хотел объясняться. Не хотел врать, что всё в порядке. Каждое новое уведомление напоминало ему о том, что там, снаружи, остался мир, который его растоптал. Ему хотелось одного, чтобы время остановилось, чтобы наступила абсолютная темнота, в которой не будет ни имён, ни обязательств, ни этого жгучего чувства грязи на коже. Внезапно вибрация прекратилась, Чимин перешел от сообщений к звонкам. Мелодия, тихая, но настойчивая, казалась в этой комнате оглушительной. Тэхён резко протянул руку и, не глядя, смахнул телефон на пол. Аппарат глухо стукнулся о ковер, продолжая светиться внизу, как упавшая звезда, но Тэхён лишь сильнее прижал подушку к голове, уходя в свое личное, беспросветное горе.  Вибрация телефона на полу наконец прекратилась. Экран мигнул в последний раз и погас, батарея сдалась. В комнате воцарилась такая плотная, ватная тишина, что Тэхену стало слышно собственное сердцебиение: неровное, прерывистое, словно раненый зверь царапался внутри грудной клетки. Он не помнил, как уснул. Это был не сон, а провал в серую бездну, где не было лиц, только ощущение падения. Утро не наступило, оно просто просочилось сквозь тяжелые шторы бледным, болезненным светом. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал себя мертвым. В доме не было слышно привычных утренних звуков: ни звона посуды из кухни, ни приглушенного голоса матери. Тишина была неестественной, «мертвой». Тэхён медленно сел. Взгляд упал на ковер, туда, где ночью лежал телефон. Пусто. Сердце пропустило удар. Тэхён лихорадочно обшарил простыни, заглянул под подушку, но аппарата нигде не было. Осознание ударило в голову ледяной волной: отец заходил. Пока он спал. Тэхён подтянул колени к груди, обхватив их руками. Он вспомнил вчерашний вечер, холодный свет в холле, тяжелые слова, которые теперь казались еще более болезненными. Отец забрал его единственную связь с внешним миром не в порыве гнева, а с тем самым расчетливым спокойствием.  Он всё еще чувствовал себя отвратительно: тело затекло, во рту стоял горький привкус препарата, а вчерашние брюки, в которых он так и провалился в тяжелый сон, неприятно липли к коже, напоминая о каждой минуте позора. Осознание того, что он лежит на чистых простынях без верха, полуголый и беззащитный, заставило его вздрогнуть. Тэхен поднялся с кровати, пошатываясь, и на негнущихся ногах подошел к шкафу. Дрожащими пальцами он выудил первую попавшуюся одежду, какую-то старую безразмерную толстовку. Он натянул её на себя лихорадочно, почти в панике, словно слой плотной ткани мог спасти его от ледяного взгляда отца и воспоминаний о чужих руках, которые до сих пор жгли кожу. Едва он успел спрятаться в этой одежде и снова сесть на край постели, как тишину дома разорвал резкий звук. Окончательно Тэхёна заставила проснуться внезапно открывшаяся дверь. Она ударилась о стену с сухим, властным стуком, и в комнату вошел отец. Он уже был при полном параде: белоснежная рубашка с закатанными рукавами, идеально отглаженные брюки.  — Встань, — скомандовал он, даже не глядя на сына. Тэхён послушно поднялся, вжимая голову в плечи. Он смотрел, как отец, не произнося больше ни слова, подходит к его письменному столу и начинает методично, с ледяным спокойствием, вскрывать его личное пространство. Это был обыск. Отец открывал ящики, перебирал тетради с нотами, заглядывал в учебники. Он не разбрасывал вещи, он просто лишал их права на тайну. Тэхён видел, как в руках отца оказываются его ноутбук и планшет. Каждая вещь, которая связывала его с внешним миром, с Чимином, с тем драйвом ночных дорог, теперь исчезала в железной хватке родителя. — Твой телефон уже заперт в сейфе, — произнес отец, наконец поворачиваясь к нему. В его голосе не было ярости, только мертвая, выжигающая тишина. —Остальное я тоже забираю. С этого дня твоя жизнь будет принадлежать мне до тех пор, пока я не буду уверен, что ты снова достоин фамилии Ким. — Никакой связи. Никаких прогулок. Через час придет твой преподаватель. Скрипка, это единственное, что тебе сейчас позволено. Музыка выбьет из тебя эту уличную дурь. Отец вышел, унося с собой технику, и звук поворачивающегося ключа в замочной скважине прозвучал как финальный удар молотка. Тэхён остался один в комнате, которая внезапно стала стерильной и чужой. У него осталась скрипка, но сейчас она казалась не инструментом, а частью его золотой клетки. Тэхён проводил отца взглядом, и когда дверь захлопнулась, он из последних сил выкрикнул вслед: — А как же школа?! Сегодня понедельник, у меня занятия! Отец остановился по ту сторону двери, и его голос прозвучал приглушенно, но отчетливо: — Я уже позвонил директору. С сегодняшнего дня ты на домашнем обучении по состоянию здоровья.  Официальная версия, тяжелый грипп. Ты не выйдешь за порог этого дома, пока я не буду уверен, что ты не сбежишь к своим… «друзьям». Тэхён в ужасе уставился на закрытую дверь. Школа была его последним шансом увидеть Чимина, узнать хоть что-то о Чонгуке.  — Ты не можешь просто так меня запереть! — Тэхён подбежал к двери и ударил по ней ладонями. — Это незаконно! — В этом доме закон — это я, — отрезал отец, и шаги в коридоре начали удаляться. — Приведи себя в порядок. Твой преподаватель по скрипке не должен видеть тебя в таком состоянии. Тэхён прислонился лбом к холодному дереву двери. Всё. Клетка захлопнулась окончательно. Он понимал, что «болезнь» это лишь красивое слово для его ареста. Взгляд Тэхёна упал на скрипку в углу. Она была его единственным легальным способом извлекать звуки, но сейчас ему хотелось не играть, а разбить её об пол, лишь бы этот крик услышал кто-то за пределами особняка. *** Чонгук сидел на полу в своей захламленной гостиной, прислонившись спиной к ободранному дивану. На столе перед ним стояла початая бутылка виски, но он к ней не прикасался, руки, сбитые в кровь после драки в клубе, мелко дрожали. В голове до сих пор стоял звон пощечины Тэхена, а перед глазами — его затравленный, полный слез взгляд. Чонгук не хотел до конца признавать, что за такой маленький срок, этот малолетка запал ему в душу.  Гул мотора за окном заставил его вздрогнуть. Через минуту дверь распахнулась без стука, и в квартиру вошел Юнги. Он выглядел вымотанным, его одежда была в пыли, а взгляд, тяжелым и обвиняющим. — Ты здесь, значит, — Юнги швырнул ключи на стол. Звук металла о дерево прорезал тишину как выстрел. — Сидишь, жалеешь себя?  Чонгук даже не поднял головы. — Свали, Юнги. Не до тебя сейчас. — Нет, сейчас как раз «до меня», — Юнги подошел ближе и рывком усадил Чонгука на диван, заставляя смотреть на себя. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил там, на трассе? Ты вообще соображаешь, что ты ему наговорил? «Тебе это нравилось»? Ты серьезно, Чон? — А разве нет?! — выкрикнул Чонгук, отпихивая руку друга. — Я сказал ему: «Жди меня». Я просил его не двигаться! Я ушел на пять минут, Юнги! А когда вернулся, он уже висел на каком-то левом альфе и позволял себя целовать! Он мажорик, ему захотелось экстрима, захотелось почувствовать себя «плохим парнем». Он просто не умеет держать себя в руках, стоит ему дать хоть каплю свободы! Юнги несколько секунд молча смотрел на него, и в этом взгляде было столько презрения, что Чонгуку стало не по себе. — Ты идиот, Чонгук, — тихо и отчетливо произнес Юнги. — Ты такой самоуверенный в своей злости, что даже не заметил очевидного. — О чем ты? — О том, что Тэхёна рвало желчью.  — Юнги сделал шаг вперед, вплотную к Чонгуку. — О том, что пока вы с ним миловались на крыше, люди Богема подсыпали ему в бокал дрянь. Жесткую, быстродействующую дрянь. Он не «развлекался», Чонгук. Он сознание терял. Он вообще не соображал, кто его трогает. Разговор в квартире Чонгука накалился до предела. Юнги стоял напротив, и в полумраке его глаза блестели от ярости, которую он едва сдерживал. — Что?.. Подсыпали? — Чонгук выдохнул это слово так, будто ему под дых ударили. Весь его боевой запал, вся праведная злость мгновенно испарились, оставляя внутри лишь липкий, холодный ужас. Юнги горько усмехнулся, глядя на побледневшее лицо друга. — Это мне передали наши, кто был на вечеринке, — отрезал Юнги, скрестив руки на груди. — Пока ты там кулаками махал, ребята прижали одного из шестерок Богема. Тот тип, который лапал Тэхёна… он сделал это не потому, что твой «мажорик» ему глазки строил. Он сделал это по прямой просьбе Богема. Чонгук поднял голову, в его взгляде застыл немой вопрос. — А точнее — за бабки и хороший минет от твоего бывшего, — выплюнул Юнги каждое слово, как пулю. — Богем всё спланировал. Он знал, что ты выйдешь из зала. Знал, что Тэхён останется один. Ему нужно было не просто похитить его, а унизить. И унизить именно перед тобой. Чтобы ты увидел его «грязным», чтобы ты сам в нем разочаровался. Чонгук почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Картинка сложилась: Богем в переулке не просто скучал по нему, он тянул время. Он давал препарату подействовать, давал тому нанятому альфе возможность затащить Тэхёна в толпу. — Значит… — голос Чонгука дрогнул, — он специально подставил его под этот поцелуй… чтобы я это увидел? — Именно, — кивнул Юнги. — И ты, идиот, сыграл по его нотам как по партитуре. Ты сделал именно то, на что Богем рассчитывал: обвинил Тэхёна. Ты добил парня, которого только что использовали как вещь, чтобы ударить по твоему самолюбию. Богем сейчас, наверное, празднует победу, потому что ты своими руками разрушил всё, что у вас только начало наклевываться. Чонгук ударил кулаком по дивану, но боли не почувствовал, внутри всё выжгло осознанием собственной тупости. Он вспомнил, как Тэхён плакал, как он вскрикнул, когда Чонгук ударил по машине. Омега был отравлен, напуган и предан, а Чонгук… Чонгук просто накормил его своей ревностью. — Я его убью, — прорычал Чонгук, имея в виду Богема. — Сначала себя не убей от чувства вины,—бросил Юнги, останавливаясь у самого порога. Он обернулся, и в его взгляде уже не было злости, только какая-то тяжелая, усталая обреченность. — У тебя на это просто нет времени. Чонгук медленно поднял голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия. — Что ты имеешь в виду? Юнги глубоко вздохнул и прислонился плечом к дверному косяку. — Пока ты здесь занимался самобичеванием, Чимин сегодня утром, успел доехать до дома Тэхена. Юнги тяжело вздохнул. — Он не мог дозвониться, места себе не находил после вчерашнего. Приехал к их особняку, надеялся перехватить Тэхёна перед школой. Но к нему даже на пушечный выстрел не подпустили. Чонгук замер, перестав дышать. — Вышел отец Тэхёна, — продолжал Юнги. — Спокойный такой, холодный. Сказал Чимину в лицо, что Тэхён «глубоко раскаялся» в своем поведении и теперь официально наказан. С этого дня — никакого общения, никаких прогулок и никакой школы. Его заперли в доме, Чон. Чимин пытался возразить, но господин Ким ясно дал понять: если кто-то из «вчерашней компании» еще раз появится у их ворот, он вызовет полицию и сотрет их в порошок. Чонгук почувствовал, как внутри всё закипает. Гнев на самого себя смешался с дикой, неуправляемой яростью на этого человека, который считал своего сына собственностью. — Запер его… — прошептал Чонгук, и его голос дрожал. — Он запер его в четырех стенах после того, что Тэхён пережил в том клубе? — Именно. Телефон Тэхёна недоступен, его явно забрали. Чимин в истерике, он уверен, что Тэхёну там сейчас устраивают настоящий ад. Ты ведь понимаешь, что это значит? — Юнги сделал шаг к Чонгуку. — Пока ты тут сидишь и думаешь, какой ты козел, Тэхён там один. И он уверен, что ты его ненавидишь. Он уверен, что он, шлюха, потому что ты ему это сказал, а отец это подтвердил, заперев его на замок. Чонгук резко встал. Стул с грохотом отлетел к стене. Боль в костяшках и разбитой брови больше не имела значения. — Я не оставлю его там, Юнги. — И что ты сделаешь? — Юнги прищурился. — Поедешь таранить их ворота? Это элитный район, Чон, там охрана на каждом углу. — Мне плевать на охрану. Мне плевать на его отца, — Чонгук схватил шлем, и его взгляд стал пугающе ясным. — Я найду способ пробраться внутрь. Я должен увидеть его. Хотя бы на минуту. Я должен сказать ему, что я был последним уродом. Он там один, запертый, и думает, что я его презираю. Я не дам ему верить в эту ложь. Юнги преградил ему путь, жестко упершись ладонью в грудь. — Стой. Ты никуда не поедешь, — отрезал Юнги. — Уйди с дороги, — прорычал Чонгук, пытаясь оттолкнуть его. — Чон, услышь меня! И что ты сделаешь? — Юнги даже не шелохнулся. — Перемахнешь через забор под камерами? Начнешь стучать в парадную дверь? Чон, очнись! Это не трек. Ты сядешь за взлом быстрее, чем успеешь открыть рот. Как ты извинишься перед ним из тюремной камеры? — И что мне делать? — выдохнул Чонгук, и в его голосе впервые прорезалось отчаяние. — Просто сидеть и ждать, пока его там окончательно сломают? — Нет, — Юнги чуть смягчил хватку, но всё еще не давал Чонгуку выйти. — Мы сделаем это по-умному. Твой наскок сейчас только всё испортит. Чимин знает планировку — он был у него сотню раз. Он знает, где висят датчики движения и какое именно окно ведет в спальню Тэхёна. Юнги внимательно посмотрел на друга, серьезно и жестко. — Ты увидишь его, Чонгук. Но не сейчас. Если ты появишься там днем, отец Тэхёна выставит тебя за ворота прежде, чем ты заглушишь мотор. Тебе нужно дождаться ночи. Чимин вспомнил, что в углу сада, за густыми кустами сирени, есть слепая зона, камера там не захватывает кусок забора из-за разросшихся веток. Там можно пролезть тихо. Чонгук медленно опустил шлем на стол. План обретал очертания. Это уже не была минутная вспышка ярости — это была подготовка к настоящему похищению. — Я дождусь темноты, — тихо произнес Чонгук, глядя в окно. — Но я увижу его. Чего бы мне это ни стоило. Вина внутри никуда не делась, но теперь она трансформировалась в холодную решимость.  *** Кан Суён сидела на самом краю жесткого стула, выпрямив спину так, словно проглотила стальной стержень. Её холодный, оценивающий взгляд из-под очков не выражал ни капли сочувствия, только профессиональную требовательность, граничащую с жестокостью.  Тэхён стоял в центре комнаты, залитой бездушным дневным светом. После утреннего хаоса и обыска он выглядел пугающе безупречно. На нем были узкие белые брюки и белоснежная рубашка, застегнутая на все пуговицы. В этом монохромном наряде он казался не живым человеком, а изысканным мраморным изваянием. Белый цвет подчеркивал его болезненную бледность и темные тени под глазами, делая его красоту острой, почти режущей.  Он был безупречен, как дорогая кукла, которую вернули на полку после того, как кто-то посмел с ней поиграть. Он поднял скрипку. Подбородок лег на подставку, и смычок коснулся струн. Мелодия, раздавшаяся в тишине, была ледяной и резкой. Тэхён не играл учебный этюд, он вырезал звуки из тишины, словно скальпелем. Это была музыка отчаяния, облеченного в идеальную форму. Высокие, пронзительные ноты вибрировали в воздухе, как натянутый нерв, готовый вот-вот лопнуть. Мелодия была быстрой, рваной, лишенной тепла, полная скрытой агрессии и боли, которую он не смел выразить словами. Каждое движение смычка было точным, механическим, но за этой техничностью скрывался надрывный крик, загнанный глубоко внутрь. Кан Суён слушала, слегка прищурившись. Её лицо оставалось непроницаемым. Когда Тэхён взял финальный аккорд, резкий, обрывистый, как захлопнувшаяся дверь камеры, в комнате повисла звенящая тишина. Она медленно поднялась, поправляя безупречный жакет. — Позиция левой руки была смазана в третьем такте, Ким Тэхён, — голос женщины прозвучал сухо и бесстрастно.  — Твоя экспрессия сегодня избыточна. Она граничит с вульгарностью. Ты пытаешься спрятать отсутствие концентрации за дешевым драматизмом. Она подошла ближе, и Тэхён невольно сжался под её ледяным взглядом. — Твой отец сказал, что ты болен. Судя по тому, как ты терзаешь инструмент, твоя болезнь — это распущенность ума. Я не потерплю этого на своих уроках. Еще раз. С самого начала. И на этот раз оставь свои эмоции за дверью. Здесь нужна музыка, а не твои личные драмы. Тэхён медленно опустил скрипку и судорожно выдохнул. Короткие, резкие замечания Кан Суён хлестали не хуже отцовских слов, но он лишь молча кивнул, покрепче перехватывая смычок. Он снова принял идеальную стойку, выпрямил спину и замер, глядя в одну точку на стене. — С начала. Чисто. Без этой твоей… грязи, — холодно припечатала наставница. Он коснулся струны. Мелодия полилась заново — строгая, сухая, выверенная до миллиметра. Но чем больше он старался сосредоточиться на технике, тем сильнее в сознании всплывал образ Чонгука. Сначала это был лишь звук, низкий, рокочущий гул мотоцикла, который, казалось, вибрировал прямо в грифе скрипки. Затем перед глазами возник его взгляд: дерзкий, пронзительный, смотрящий прямо в душу на той крыше под дождем. Тэхён закрыл глаза, и выверенный этюд начал неумолимо меняться.  В голове крутились слова Чонгука:  «Я сказал тебе ждать меня».  Смычок пошел по струнам тяжелее, извлекая густые, почти осязаемые звуки. Тэхён снова чувствовал тепло его рук на своей талии, вкус поцелуя, который пах свободой и опасностью. И тут же — удар. Холод шоссе, злой оскал Чонгука и то страшное обвинение, которое разрушило всё. Мелодия становилась всё более лихорадочной. Тэхён уже не слышал метронома в голове, он слышал только биение своего сердца. В каждом движении смычка было его отчаяние. Он представлял, как Чонгук сейчас гоняет по ночному городу, забыв о «шлюхе», а он сам, в этой белой, стерильной рубашке, медленно задыхается в тишине особняка. — Ким Тэхён! — резкий голос Кан Суён разрезал пространство. — Ты опять уходишь в астрал! Что за кафофония? У тебя смычок дрожит! Тэхён резко оборвал ноту, и в комнате воцарилась звенящая тишина. Он стоял, тяжело дыша, сжимая инструмент так сильно, что костяшки пальцев побелели. В его голове Чонгук всё еще уезжал в темноту, оставляя за собой лишь запах жженой резины, а здесь, в реальности, на него смотрела строгая женщина, требуя идеального исполнения. — Простите, — выдохнул он, не открывая глаз. — Я… я сосредоточусь. Но он знал: пока Чонгук занимает каждую мысль в его голове, скрипка будет не петь, а кричать о предательстве.  Пока Тэхен вновь был погружен в свои мысли, Кан Суён медленно поднялась с кресла, поправляя безупречные манжеты своего жакета. Она сложила свои ноты в папку, и звук захлопывающейся кожи вернул омегу в реальность.  — На сегодня достаточно, — сухо произнесла она, направляясь к выходу. — Ты как всегда плох в музыке, Тэхён. Твоя техника пуста, а мысли витают где-то в сточных канавах. Даже твоя болезнь не служит тебе оправданием. У истинного таланта нет права на слабость. Тэхён стоял неподвижно, всё так же сжимая скрипку. Слова учительницы падали на него, как тяжелые камни, но он даже не вздрогнул. После того, что он услышал ночью от Чонгука, эта критика казалась лишь фоновым шумом. — К следующему занятию я жду от тебя безупречного исполнения, а не этой истерики на струнах, — бросила она уже из дверного проема. — Приведи свои мысли в порядок, если не хочешь стать позором для своего отца и для меня. Дверь закрылась, и Тэхён услышал, как ключ снова поворачивается в замке. Он остался один в своей стерильной белой комнате. Скрипка в его руках казалась неподъемно тяжелой. Он медленно опустил её на кровать и подошел к окну. День медленно клонился к вечеру, тени в саду становились длиннее.  Он прислонился лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как закатное солнце окрашивает верхушки деревьев в тревожный багряный цвет. Золотая клетка медленно погружалась в сумерки.  Внезапно за спиной снова раздался звук открываемого замка. Тэхён не обернулся? он ждал, что Кан Суён забыла какую-нибудь нотную папку, но тяжелые, размеренные шаги принадлежали не ей. В комнату вошел отец. Он выглядел уставшим. Пиджак был снят, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Господин Ким медленно прошел к кровати и сел на самый край, прямо рядом с брошенной скрипкой. Инструмент жалобно звякнул струнами, когда матрас просел под весом мужчины. — Как прошло занятие? — негромко спросил он, глядя в спину сына. Тэхён промолчал. Он лишь сильнее сжал пальцами подоконник, чувствуя, как внутри всё каменеет. — Тэхён, как ты не понимаешь? — отец вздохнул, и в его голосе впервые за день прорезалось что-то похожее на человеческую близость, а не на диктатуру.  — Я хочу лучшего будущего для тебя. Я хочу, чтобы ты поступил в лучший университет мира, чтобы ты был хорош во всем, чтобы тобой восхищались. Чтобы ты нашел своего альфу, достойного, из обеспеченной семьи, который будет ценить твою чистоту и твой статус. Отец замолчал, ожидая реакции, но Тэхён продолжал изучать тени в саду, которые становились всё длиннее. — Ты думаешь о своем байкере? — прямо спросил господин Ким. — Его зовут Чонгук, — Тэхён перебил его резко, почти грубо. Это имя на языке ощущалось как единственный глоток воздуха в этой душной комнате. Отец устало вздохнул, потирая переносицу. — Да, Чонгук… Тэхён, он уже забыл о тебе, я уверен. Такие, как он, ищут омегу на одну ночь, просто чтобы доказать себе, что они могут приручить кого-то из нашего круга. Такие, как он, не видят никого, кроме самих себя. Они живут одним днем, у них нет стабильности, нет чести. Для него ты был просто коротким приключением на заднем сиденье. Отец поднялся и подошел к сыну, остановившись за его спиной. — Пойми, он не придет. Он не станет рисковать своей шкурой ради того, кто для него ничего не значит. Смирись, Тэхён. Эта страница перевернута. Когда отец вышел и звук ключа снова отрезал его от мира, Тэхён обессиленно сполз по стене на пол. Слова отца ядом просачивались в сознание. А вдруг он прав? Вдруг для Чонгука это действительно был лишь азартный спор с самим собой? В воспоминаниях вновь всплыл тот поцелуй. Не нежный и трепетный, как на крыше, а тот, грязный, пахнущий чужим спиртным и табаком. Тэхён коснулся своих губ кончиками пальцев, и ему показалось, что он всё ещё чувствует этот омерзительный вкус. Его передернуло от фантомного ощущения чужой слюны и властной, грубой хватки на затылке. А следом, словно тень, выползающая из угла комнаты, всплыл Богем. Тэхён вспомнил, как Богем смотрел на него, не как на человека, а как на инструмент для мести. Как на вещь, которую можно сломать, просто чтобы насолить бывшему.  Тэхён обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. В саду окончательно стемнело. Тэхён сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене под подоконником, и боялся даже пошевелиться. Ему казалось, что если он откроет глаза, то увидит в отражении стекла не себя, а того оскверненного мальчика из клуба, которого все так легко предали. *** Воздух в гараже был настолько густым от паров бензина и табачного дыма, что казался осязаемым. В этом бетонном бункере, который они с Юнги годами превращали в свой единственный настоящий дом, сегодня было холоднее, чем на улице. Единственная лампа под потолком, испачканная маслом, едва пробивала полумрак, выхватывая из темноты разобранные двигатели. Чонгук сидел на полу возле своего байка, окруженный раскиданными деталями. Его руки по локоть были в черной отработке, но он не замечал грязи. Он работал с лихорадочной, маниакальной точностью,  перебирал выхлопную систему, набивая её поглощающим волокном. Сегодня его мотоцикл не должен был заявлять о себе ревом на весь пригород. Сегодня он должен был красться, как тень, едва шелестя шинами по асфальту элитного поселка. В голове, перекрывая звук затягиваемых болтов, крутились воспоминания о Тэхёне. Его белое плечо в свете клубных ламп, его надломленный голос и та тишина, которая наступила после слов Чонгука. Он ненавидел себя. Ненавидел этот гараж, который раньше был его крепостью, а теперь казался клеткой. Тихий скрип петли заставил его замереть. Чонгук не обернулся, продолжая сжимать ключ. Но когда в нос ударил запах дорогого, приторно-сладкого парфюма, по хребту прошел ледяной разряд. В проеме возник Богем. Он выглядел безупречно, в своем стиле,  тонкое пальто нараспашку, дорогая рубашка, волосы уложены так, будто он только что сошел с обложки журнала. Он был воплощением того мира, который Чонгук ненавидел, но к которому теперь принадлежал Тэхен. Богем медленно прошел вглубь гаража.  — Привет, Чонгук-и, — мягко произнес он, и этот голос прозвучал как шелест змеи в траве. Чонгук медленно, позвонок за позвонком, начал выпрямляться. Он встал во весь рост, возвышаясь над Богемом, и вытер грязные ладони о ветошь. Его взгляд был тяжелым, как свинец. Богем, проигнорировав холодный прием, подошел к байку. Он протянул руку и тонкими, холеными пальцами медленно провел по хромированному бензобаку, словно лаская живое существо. — Помнишь, как ты учил меня кататься? — Богем мечтательно прикрыл глаза. — Твои руки на моих плечах… Скорость. Ты говорил, что я единственный, кто чувствует дорогу так же, как ты. — Убери руки от байка, — голос Чонгука был тихим, но в нем слышался рокот приближающегося шторма. — Не смей к нему прикасаться. Богем усмехнулся, медленно убирая ладонь. Он достал из кармана пачку дорогих сигарет, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Выпустив струю дыма в лицо Чонгуку, он с вкрадчивой улыбкой протянул ему вторую сигарету. — Возьми. Тебе нужно расслабиться. Ты весь натянут, как струна. Чонгук даже не посмотрел на протянутую ладонь. Его кулаки сжались. — Я сказал: проваливай отсюда. Богем убрал сигарету обратно, ничуть не обидевшись. Он сделал еще один затяг и, прищурившись, оглядел пустой гараж. — Что-то я не вижу твоего мальчишки рядом? Где он? Я его не вижу. Неужели наш нежный малыш понял, что «плохие парни» хороши только в кино, а в жизни они пахнут бензином и дешевой яростью? Он подошел ближе, заглядывая Чонгуку в глаза. — Ты ведь сам его оттолкнул. Я лишь показал тебе картинку, а ты… ты сам додумал всё остальное. Ты назвал его шлюхой, Чонгук. Своими губами. И теперь он там, запертый в своем особняке, ненавидит тебя. Ты думаешь, он ждет тебя? Или он молится, чтобы ты разбился на этом самом байке, к которому мне нельзя прикасаться? Чонгук стоял неподвижно, и только желваки, гуляющие на его скулах, выдавали бурю внутри. Слова Богема о том, что Тэхён заперт, о его ненависти, о каждом сказанном в пылу ссоры слове — всё это било слишком точно под дых. Откуда он мог знать подробности того, что произошло в машине на шоссе, если его там не было? Чонгук сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Богема. В гараже, пропахшем бензином, запах дорогого табака казался ядовитым. — Откуда… — голос Чонгука сорвался на низкий, вибрирующий рык. — Откуда ты всё это знаешь, мразь? Откуда ты знаешь, что я ему сказал? Богем медленно выпустил струю дыма, глядя на Чонгука с нескрываемым наслаждением. Он явно смаковал этот момент, видя, как альфа перед ним медленно закипает от собственного бессилия. — О, Чонгук-и, — протянул он, стряхивая пепел прямо на безупречно чистый пол рядом с байком. — Ты так предсказуем. Ты всегда был таким — сначала бьешь, а потом думаешь. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Я знал, что ты увидишь его в клубе и твоя ревность ослепит тебя. Я знал, что ты выплеснешь на него всё свое дерьмо, потому что ты не умеешь по-другому. Богем подошел еще ближе, почти касаясь Чонгука плечом, и понизил голос до шепота: — А что касается того, что происходит в его доме… В этом мире всё покупается и продается. У стен особняка Кимов тоже есть уши, если знать, кому платить. Твой скрипач сейчас — просто испуганный ребенок, у которого отобрали игрушки. И он уверен, что ты его презираешь. Разве это не то, чего ты добивался своей пламенной речью у машины? Чонгук почувствовал, как ключ в его руке готов согнуться от силы сжатия. Он понял: Богем не просто следил. Он вел его, как быка на бойню, и Чонгук сам добровольно пошел под нож. — Ты думал, что спасаешь его, — Богем усмехнулся, глядя на разбитые костяшки Чонгука. — А на самом деле ты просто помог мне загнать его обратно в клетку. Теперь он там, где ему и место. Без тебя. Чонгук рванулся вперед, сокращая расстояние в один смазанный рывок. Его рука, испачканная в мазуте и дорожной пыли, мертвой хваткой сомкнулась на горле Богема. С глухим, тяжелым стуком он впечатал его в кирпичную стену гаража. Старые полки с инструментами над их головами жалобно звякнули. Лицо Чонгука было в сантиметре от лица Богема. Его глаза, налитые кровью, горели первобытной яростью. Хватка была настолько сильной, что кожа Богема начала медленно синеть, но тот даже не попытался вырваться. Напротив, Богем лишь шире оскалился, и из его горла вырвался хриплый, надрывный смех, который больше походил на сухое карканье. — Ох… ты не забыл… — прохрипел Богем, глядя на Чонгука с безумным блеском в глазах. — Все верно, Чон… я люблю пожестче. Давай же… Он судорожно вдохнул, насколько позволяли сжатые пальцы Чонгука, и подался вперед, почти касаясь своими губами губ альфы. — Может, перепихнемся напоследок? Трахнешь меня и успокоишься, как в старые добрые времена? — Богем обхватил запястье Чонгука своими тонкими пальцами, прижимая его руку еще сильнее к своему горлу. — Твой скрипач всё равно сейчас недоступен. Он там, за забором, плачет по своей чистоте. А я здесь. Я знаю, как унять твою злость. Ну же, Чон… покажи мне, как сильно ты меня ненавидишь. В гараже стало невыносимо душно. Запах жженой резины смешался с ароматом дорогого парфюма Богема. Чонгук чувствовал, как бешено колотится пульс под его ладонью. Богем не просто провоцировал его, он упивался этим насилием, превращая ненависть Чонгука в своеобразную прелюдию. Чонгук смотрел на него с нескрываемым отвращением. В голове всплыло бледное, чистое лицо Тэхена в белой рубашке, и этот контраст с грязным, порочным Богемом ударил по нервам. — Ты вызываешь у меня только тошноту, — процедил Чонгук, и его голос был похож на хруст ломающихся костей. Чонгук резко разжал пальцы и с силой толкнул Богема вниз. Тот, не ожидая такой резкой смены давления, не удержал равновесия и тяжело рухнул на бетонный пол, больно ударившись коленом. Глухой стук кости о бетон эхом разнесся по гаражу, заставив Богема болезненно поморщиться. Чонгук сверху вниз смотрел на него, и в этом взгляде не было даже ненависти, только ледяная, выжигающая брезгливость, как смотрят на кучу мусора под ногами. Он медленно взял с верстака грязную ветошь и начал методично вытирать руки, словно пытаясь стереть саму память о прикосновении к чужой коже. — Верно, Богем, — голос Чонгука был тихим, ровным и оттого пугающе жестоким. — Тебя только и трахать, но никогда не любить. Ты сам превратил свою жизнь в это. Богем сидел на холодном полу, тяжело дыша. Его лицо, до этого искаженное торжеством, на мгновение дрогнуло. Слова Чонгука попали в самую цель, глубже, чем любые побои. В его глазах вспыхнуло что-то похожее на загнанную, дикую боль, которую он тут же попытался скрыть за привычной маской цинизма. Но уголок его губ нервно дернулся. — Мое сердце теперь занято, — продолжал Чонгук, швыряя грязную тряпку прямо в лицо Богему. — Ищи себе другого. В мире полно ублюдков, готовых засунуть свои члены в грязные дырки. Ты всегда найдешь того, кто захочет тебя использовать, но больше никто и никогда не посмотрит на тебя так, как смотрел я. Богем застыл. Он ожидал удара, ожидал, что Чонгук сорвется на секс или драку, но это холодное признание в любви к «мальчишке» выбило из-под него почву. Он почувствовал себя ничтожным. Все его планы, все его интриги вдруг показались ему жалкими попытками привлечь внимание того, кто уже давно перевернул страницу. Он посмотрел на Чонгука снизу вверх, и в этом взгляде на секунду промелькнуло осознание полного, беспросветного одиночества. Он был здесь, в этом гараже, в этой грязи, а Тэхён, даже запертый в четырех стенах, владел душой Чонгука. Чонгук развернулся к нему спиной, возвращаясь к своему байку. — Убирайся, Богем. От тебя воняет отчаянием. Богем медленно поднялся, опираясь на стену. Его пальцы дрожали, когда он поправлял куртку. Он не сказал больше ни слова. Он уходил из гаража молча, и тишина, наступившая после его ухода, была тяжелой, как свинец. Когда за Богемом захлопнулась дверь, гараж снова погрузился в свою привычную, густую тишину, но теперь она была отравлена шлейфом его парфюма и липкими словами, которые всё еще висели в воздухе. Чонгук стоял неподвижно, сжимая край верстака так, что дерево жалобно скрипело под его пальцами. Гнев медленно остывал, оставляя после себя лишь выжженную пустыню и горький привкус осознания собственной ошибки. Он медленно подошел к стеллажу с инструментами, где среди стальных головок, промасленных ветошей и старых свечей зажигания лежал небольшой, бережно разглаженный клочок бумаги. Это была газетная вырезка полугодовой давности, случайная находка, которую Чонгук хранил здесь, в своем единственном убежище, как самое дорогое сокровище. На качественной глянцевой бумаге был Тэхён. На снимке он стоял на фоне школьного фасада: безупречный школьный пиджак с эмблемой элитной академии, белоснежная рубашка и тот самый взгляд, чистый, умный, немного смущенный от направленных на него камер. Он выглядел как воплощение мечты любого родителя.  Заголовок крупным шрифтом гласил:  « Гордость Высшей Академии Искусств и Наук для омег: Ким Тэхен признан лучшим выпускником года».». Ниже, более мелким шрифтом, перечислялись его заслуги: «Абсолютный лидер рейтинга успеваемости, золотой призер олимпиады по высшей математике и главная надежда школы на предстоящем международном конкурсе скрипачей. Ким Тэхен — это редкое сочетание безупречного интеллекта и высокого искусства».  На фото Тэхен выглядел как человек из другой реальности. Идеально подогнанная форма академии, темно-синий пиджак с золотым шитьем на лацкане, белоснежная сорочка и взгляд, в котором читалось благородство и какая-то врожденная, тихая уверенность. Он не был просто красивым мальчиком; он был «золотым стандартом», чья жизнь была расписана по нотам и формулам на годы вперед. Чонгук смотрел на это фото, и его сердце сжималось от невыносимой горечи. Этот мальчик из газеты, идеальный, недосягаемый, «золотой» — и был тем самым Тэхёном, которого он вчера оставил плачущим на заднем сиденье. Чонгук провел большим пальцем по печатному лицу, оставляя на краешке бумаги едва заметный след от мазута. — Победитель олимпиад... — хрипло  прошептал он в пустоту гаража. Он вспомнил, как Тэхён с таким же сосредоточенным видом смотрел на дорогу, когда сидел на его байке. Тэхён доверил ему свою идеальную репутацию, свою чистоту, всё своё будущее, которое было расписано в этой газете по пунктам.  А Чонгук… Чонгук просто размазал всё это одной грязной фразой, поверив Богему. — Прости меня — сказал так, словно Тэхен на вырезке, его услышит и ответит. Он аккуратно сложил вырезку и спрятал её во внутренний карман куртки. Бумага колола грудь, напоминая о том, что он обязан всё исправить. Он не может позволить, чтобы этот свет погас за запертой дверью особняка. Чонгук надел шлем, и его взгляд за визором стал жестким. Он выкатил байк из гаража вручную, стараясь не шуметь. Ночь уже полностью вступила в свои права, и пригород ждал его.