На грани скорости.

На часах было два часа ночи. Огромный особняк Кимов, затерянный среди таких же молчаливых и надменных строений элитного пригорода, погрузился в глубокую, вязкую тишину. В этом доме спали все: и отец, чей гнев к ночи превратился в тяжелое ледяное молчание, и мать, чьи рыдания затихли за закрытой дверью спальни лишь пару часов назад. Дом дышал покоем, но это был покой склепа, стерильный, безупречный и неживой. Все, кроме Тэхена. Он лежал на кровати поверх покрывала, всё в той же белой рубашке, которая к ночи измялась и казалась ему смирительной рубашкой. Тэхен тупо пялился в потолок, где в скудном свете ночника застыли причудливые тени от лепнины. Он не двигался уже несколько часов. В голове не было мыслей — только гулкое, пустое эхо. Его тело казалось ему чужим, тяжелым, словно налитым свинцом, а глаза жгло от соли высохших слез. В этой комнате, пахнущей чистотой и дорогим деревом, он чувствовал себя выпотрошенным. Тэхен закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти тепло той ночи на крыше, но видел только холодные фары мотоцикла и яростный оскал альфы на трассе. «Он забыл... он даже не вспомнит твое имя к утру», — шептал внутренний голос интонациями отца. Внезапно тишину сада, пробивающуюся сквозь приоткрытую для проветривания фрамугу, вспорол посторонний звук. Это не был шум ветра в кронах деревьев или стрекот сверчков. Тюк. Короткий, сухой удар чего-то мелкого о стекло. Тэхен не шелохнулся, решив, что это просто ветка сирени задела раму. Тюк-тюк. Звук повторился настойчивее. Тэхен медленно, словно во сне, перевел взгляд на окно. Тяжелые портьеры были задернуты не полностью, оставляя узкую полосу ночного неба. Он прислушался. Сердце, до этого едва бившееся в груди, вдруг пропустило удар и заколотилось в самом горле. Снаружи, прямо за стеклом, послышался приглушенный шорох, а затем едва слышный скрежет металла по камню, кто-то уверенно взбирался по кованой решетке живой изгороди, обвивающей террасу под его комнатой. Тэхен немного сполз с кровати. Его босые ноги коснулись холодного паркета, и эта реальная, физическая прохлада заставила его вздрогнуть.  Мысли о ворах мгновенно вытеснили депрессию. Он знал, что район охраняется, но безумие этой ночи заставляло ждать худшего. «Кто-то лезет в окно», — пронеслось в голове. Дрожа от паники, он полностью соскочил с постели. Сердце колотилось в горле, заглушая всё остальное. Тэхен лихорадочно огляделся в поисках оружия. Скрипка? Нет, слишком хрупкая. Взгляд упал на тяжелый, коллекционный том по истории искусств, лежавший на прикроватной тумбочке. Он схватил книгу обеими руками, вцепившись в кожаный переплет до белых костяшек. Тэхен встал сбоку от окна, прижавшись спиной к стене, как его учили в фильмах. Он тяжело дышал, занося тяжелую книгу над головой, готовый обрушить её на любого, кто посмеет вломиться в его клетку. Скрежет стал громче. Тэхен видел, как чья-то темная тень перекрыла бледный свет луны, пробивающийся сквозь щель в шторах. Стекло тихо вибрировало под чужим напором. — Уходи! — хотел крикнуть Тэхен, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Он зажмурился и уже приготовился к удару, когда за стеклом раздался тихий, до боли знакомый голос: — Тэ… Тэхен, это я. Не бойся. Тэхен замер. Руки с тяжелой книгой медленно опустились, едва не выронив её на пол. Этот низкий, хриплый голос он узнал бы из тысячи. Это был не вор. Это был тот, кто украл его покой гораздо раньше. Он дрожащими пальцами отдернул штору. На узком карнизе, вцепившись одной рукой в кованую решетку террасы, стоял Чонгук. Ветер трепал его растрепанные волосы, а на лице, освещенном луной, отчетливо виднелись свежие ссадины и кровь. Его взгляд, отчаянный, виноватый и молящий, ударил Тэхена в самое сердце. Чонгук прижался лбом к стеклу, глядя на Тэхена сквозь преграду, и его губы беззвучно прошептали: «Прости». Тэхён медленно, словно во сне, опустил тяжелый том на подоконник. Глухой стук книги о дерево показался ему в этой тишине грохотом обвала. Его пальцы всё еще подрагивали, а дыхание сбивалось, пока он смотрел на человека за стеклом. Чонгук выглядел на этом карнизе совершенно неуместно, дикий, побитый, пропитанный запахом ночных дорог и опасности, он был живым воплощением всего, что отец Тэхёна пытался выжечь из этого дома.  Дрожащая рука легла на оконную защелку. Металл холодил кожу, напоминая о реальности происходящего. Тэхён нажал на рычаг, и сухой, резкий щелчок замка заставил его вздрогнуть и испуганно оглянуться на запертую дверь спальни. Но там по-прежнему царила мертвая тишина. Он потянул створку на себя. В комнату тут же ворвался свежий ночной воздух, пахнущий сырой землей и сиренью, и вместе с ним, тяжелое, рваное дыхание Чонгука. — Что ты здесь делаешь? — прошептал Тэхён. Его голос был едва слышным, надломленным, в нем смешались остатки обиды и дикий, неконтролируемый страх. — Ты с ума сошел? А если мой отец тебя поймает? Он смотрел на Чонгука, не зная, хочет ли он его обнять или снова ударить. Свет луны падал на лицо альфы, выхватывая глубокую печаль в его глазах. Чонгук стоял всего в шаге, отделенный от него лишь подоконником, и от него исходил тот самый жар, который Тэхён чувствовал на крыше клуба. — Пускай ловит, — хрипло отозвался Чонгук, не сводя с него взгляда. — Пускай делает что хочет, Тэ. Мне нужно было увидеть тебя. Мне нужно было сказать… Он замолк на полуслове, заметив в слабом свете ночника красные следы на шее Тэхёна и его бледность, которая в этой белой рубашке казалась почти прозрачной. Челюсти Чонгука сжались так, что заходили желваки. — Прости меня, — выдохнул он, и в этом коротком слове было столько боли, что у Тэхёна перехватило дыхание. — Я был последним уродом. Я не знал, Тэ… я не знал про ту дрянь в бокале. Юнги мне всё рассказал. Тэхён почувствовал, как к горлу снова подкатывает комок. Он стоял перед открытым окном, в своей «золотой клетке», глядя на того, кто одним своим присутствием рушил все запреты его мира. Комната Тэхёна, всегда казавшаяся ему стерильным и безопасным коконом, в одно мгновение превратилась в поле боя между двумя мирами. Когда Чонгук перешагнул подоконник, в пространство, пропитанное запахом дорогого парфюма и лакированного дерева скрипки, ворвался резкий, почти осязаемый дух улиц: сырая ночная прохлада, едкий аромат жженой резины и тяжелый запах кожаной куртки, пропитавшейся дорожной пылью. Внезапный порыв ветра снаружи заставил ветки сирени ударить по карнизу, а кованая решетка под ногами Чонгука издала жалобный, затяжной скрип металла о камень. Звук был настолько громким в этой мертвой тишине, что Тэхён почувствовал, как по его позвоночнику пробежал электрический разряд ужаса. Он рванулся вперед, хватая Чонгука за предплечье. Пальцы омеги впились в грубую кожу куртки, и он потянул альфу на себя, заставляя того спрыгнуть с подоконника на мягкий ворс ковра. Чонгук приземлился почти бесшумно, но Тэхён уже вскинул руку, накрывая его губы ладонью. — Молчи  — сорвалось с его губ едва слышным выдохом. Тэхён замер, прижавшись к Чонгуку почти вплотную. Его взгляд был прикован к дубовой двери спальни, за которой тянулся темный, пустой коридор. Он ждал. Ждал, что сейчас вспыхнет полоска света под дверью, что раздастся тяжелый вздох отца или сухой кашель матери. Секунды растягивались в вечность, пульс Тэхёна бешено бился в кончиках пальцев, прижатых к губам альфы. В этой тишине было слышно лишь, как мерно тикают напольные часы где-то внизу в холле — так-так-так, словно отсчитывая время до их неминуемого краха. Всё это время Чонгук не шевелился. Он стоял, позволяя Тэхёну удерживать себя, и не сводил с него взгляда. В полумраке, разбавленном лишь бледным лунным светом, его глаза казались угольно-черными провалами. Он смотрел на Тэхёна с такой пугающей интенсивностью, будто пытался запомнить каждую деталь: испуганный блеск глаз, дрожащие ресницы и то, как контрастно смотрелась бледная кожа ладони Тэхёна на фоне его собственного, опаленного ветром лица. Чонгук чувствовал, как бешено колотится сердце омеги, и видел, как под тонкой тканью белой рубашки вздымается его грудь. Для него в этот момент не существовало ни охраны за забором, ни разгневанного отца за дверью. Был только этот хрупкий мальчик в белом, который, несмотря на всю перенесенную боль, сейчас спасал его от обнаружения. — Ты пришел... — прошептал Тэхён, и в этом шепоте было больше боли, чем в его дневной игре на скрипке. — Зачем ты так рискуешь? Ты с ума сошел, это второй этаж! Чонгук медленно перехватил запястье Тэхёна, осторожно убирая его ладонь от своих губ, но не отпуская руки. — Мне всё равно, — голос Чонгука прозвучал низко, вибрирующим басом, от которого у Тэхёна пошли мурашки по предплечьям. — Я сидел в гараже и думал, что если не увижу тебя сейчас, то просто разнесу этот город к чертям. Тэ… Чонгук сделал осторожное движение рукой, указывая на смятую постель и разбросанные ноты. — Я знаю, что я наговорил лишнего. Я знаю, что я повел себя как последний трус. Юнги мне всё сказал. Про ту дрянь в бокале… и про то, что ты не виноват. Тэхён отвел взгляд, чувствуя, как глаза снова начинает щипать. Обида, которую он так старательно выстраивал весь день, начала осыпаться, как сухая штукатурка. — Ты поверил ему, а не мне, Чонгук. Ты смотрел на меня так, будто я… грязь под твоими колесами. Чонгук резко шагнул вперед, сокращая остаток расстояния, и его руки, сбитые в кровь и пахнущие металлом, на мгновение зависли над плечами Тэхёна, не решаясь коснуться белого шелка рубашки. Тэхён смотрел на эти руки, огромные, сбитые в кровь, с черными полосами мазута под ногтями и, видел в них единственный настоящий якорь в своей жизни. Весь этот день он пытался быть идеальным, пытался быть «золотым мальчиком» Кима, но слова Чонгука, даже те, жестокие, прошили его насквозь, оставив зияющую дыру, которую не могла заполнить музыка. Обида еще пульсировала где-то глубоко, но потребность в этом человеке была сильнее. Тэхён рвано выдохнул, и вся его напускная стойкость рухнула. Он сделал этот единственный, решающий шаг и буквально рухнул вперед, утыкаясь лбом в жесткую кожу куртки Чонгука. Пальцы Тэхёна впились в куртку на его груди, сминая её, словно он боялся, что альфа сейчас растворится в полумраке, окажется просто сном. Он зажмурился, вдыхая этот сумасшедший коктейль из запахов бензина, холодного ветра и  табака. Для кого-то это был запах улиц и опасности, но для Тэхёна сейчас это был запах свободы. Единственный запах, который не отдавал стерильностью и ложью его дома. Чонгук на мгновение окаменел. Он не ожидал, что после всего сказанного Тэхён пойдет к нему первым. Его сердце пробило ребра мощным ударом, и он, наконец, обхватил омегу руками, прижимая к себе так сильно, что у того перехватило дыхание. Чонгук уткнулся носом в мягкие волосы Тэхёна, зажмуриваясь от невыносимого облегчения. — Прости… Боже, Тэ, прости меня, — шептал он в самую макушку, и его голос дрожал так, как никогда раньше. — Я такой идиот. Я так испугался, что потерял тебя, что решил ударить первым. Прости, маленький мой… Тэхён не отвечал, он только сильнее прижимался к нему, пряча лицо в изгибе его шеи. Под ладонями он чувствовал, как бешено колотится сердце Чонгука. В этой душной, запертой комнате, среди роскоши и шелка, они стояли, вцепившись друг в друга, как двое выживших после кораблекрушения. Омега отстранился первым, его пальцы всё еще судорожно сжимали жесткую кожу куртки Чонгука. — Чимин… — голос Тэхёна сорвался, превратившись в едва слышный всхлип. — Как он? Он звонил мне, а потом… потом мой телефон забрали. Отец сказал, что я больше никого не увижу. Чонгук тяжело вздохнул, его ладонь осторожно легла на щеку Тэхёна. Большой палец стер соленую дорожку слез, но на коже омеги тут же остался мазок машинного масла, след из другого, настоящего мира. — Он с ума сходит, Тэ. Прилетел к твоим воротам сегодня утром, как ошпаренный. Но твой отец… — Чонгук на мгновение замолчал, его челюсть напряглась. — Он даже за порог его не пустил. Вышел сам, холодный, как лед, и сказал, что ты наказан. Что ты «раскаялся» и сам не хочешь никого видеть. Чимин кричал, пытался прорваться, но охрана просто выставила его за забор. Тэхён зажмурился, и новые слезы хлынули из-под ресниц. Он представил маленького, беззащитного перед мощью его отца Чимина, стоящего перед этими бездушными коваными воротами. — Я так скучал… — Тэхён снова уткнулся лбом в плечо Чонгука, содрогаясь от беззвучного плача. — Я думал, ты меня ненавидишь. Что я останусь здесь навсегда, в этой белой рубашке, среди этих чертовых нот… Чонгук снова прижал его к себе, вдыхая запах волос омеги, который теперь смешивался с запахом ночного ветра и бензина. В этой стерильной комнате, Чонгук ощущался как лесной пожар, опасный, жаркий и живой. — Тебе нужен свежий воздух, — Чонгук отстранился и кивнул на распахнутое окно. — Прокатимся? Я верну тебя до того, как взойдет солнце. Тэхён испуганно замотал головой, отступая вглубь комнаты. — Чонгук, нет! Ты не понимаешь… Если мой отец узнает, он уничтожит всё. Он, он… Я никогда больше не увижу не тебя, не Чимина.  Чонгук сделал шаг к нему, и под его тяжелыми ботинками скрипнул паркет. — Тэхён, послушай меня, — его голос опустился до низкого, вибрирующего баритона. — Твой отец уверен, что сломал тебя. Он думает, что замок на этой двери — это конец твоей истории. Но он не знает, что стены существуют только в голове. Пока ты сидишь здесь и дрожишь, он побеждает. Но если ты выйдешь в это окно… если ты сядешь на мой байк, ты покажешь ему, что твоя душа ему не принадлежит. Я рядом. Я не дам тебе упасть. Доверься мне хотя бы на эту ночь. Чимин ждет нас. Он должен увидеть, что ты в порядке. Тэхён посмотрел на протянутую руку Чонгука, ладонь была сбита в кровь, но она была самой надежной вещью во всей этой огромной, богатой комнате. Он перевел взгляд на запертую дубовую дверь, а затем, на открытое окно, за которым шелестел ночной сад. —  Мы уйдем через окно. Я здесь, я поймаю тебя, я не дам тебе упасть. Неужели ты хочешь провести остаток ночи, глядя в этот гребаный потолок? Тэхен посмотрел в его глаза, затем на запертую дверь, и в нем что-то окончательно лопнуло. — Хорошо, — выдохнул он. Они спускались опасно. Чонгук перелез первым, помогая Тэхену перекинуть ноги через подоконник. Высота второго этажа в ночной темноте казалась бесконечной бездной, а ухоженный сад внизу,  чужим и опасным лесом. — Чонгук, это высоко… — выдохнул он, глядя на свои босые ступни. — Я не смогу. — Сможешь. Посмотри на меня, — Чонгук уже перемахнул через раму, уверенно зацепившись ногами за кованые завитки решетки первого этажа, которая служила ему импровизированной лестницей. — Я буду твоей опорой. Сначала перекинь одну ногу, потом другую. Руки не отпускай, держись за раму. Тэхён, в своей ослепительно белой рубашке, выглядел в проеме окна как хрупкий призрак. Он медленно, преодолевая тошноту от страха, вылез наружу. Холодный ночной воздух мгновенно пробрался под тонкую ткань, облепляя тело. Его пальцы судорожно вцепились в деревянный откос. — Давай, Тэ. Опускай ногу, я поймаю твою ступню. Чонгук стоял чуть ниже, одной рукой намертво вцепившись в решетку, а вторую протягивая вверх. Тэхён медленно сполз вниз, чувствуя, как под тяжестью его тела скрипит старый металл. Сердце колотилось в ушах так громко, что казалось, его слышно во всем спящем доме. В какой-то момент его рука соскользнула с гладкого подоконника, и Тэхён вскрикнул, теряя равновесие. Чонгук мгновенно среагировал: он перехватил омегу за талию, прижимая его спиной к себе и вжимая в стену дома. — Тише, маленький, я держу. Я держу тебя, — горячий шепот Чонгука у самого уха заставил Тэхёна замереть. Они спускались дюйм за дюймом. Чонгук направлял каждую ногу Тэхёна, находя выступы в декоративной кладке и прочные прутья решетки. Когда до земли оставалось около полутора метров, Чонгук первым спрыгнул на мягкий, влажный газон. Он присел, а затем выпрямился, протягивая руки. — Прыгай. Прямо в меня. Тэхён зажмурился и оттолкнулся. На мгновение он почувствовал невесомость, а в следующую секунду его обдало жаром тела альфы. Чонгук поймал его чисто, смягчая инерцию прыжка своими коленями, и на несколько секунд просто прижал к себе, не давая коснуться земли. — Мы на улице, — выдохнул Чонгук, ставя его на траву. Они пригнулись и бросились через сад, огибая пятна света от садовых фонарей. Тэхён бежал босиком по мокрой траве, чувствуя каждое лезвие зелени и каждый камешек, но это было самое острое и живое чувство за весь его день. Они проскочили мимо тех самых кустов сирени, перемахнули через низкую часть ограды в «слепой зоне» и оказались на свободе. За поворотом их ждал байк. Чонгук выкатил его на середину дороги, и в лунном свете матовый металл казался вороной сталью. Он надел на Тэхёна шлем, защелкнул ремешок и помог сесть на заднее сиденье. — Держись так, будто я, всё, что у тебя осталось, — скомандовал Чонгук. Тэхён обхватил его за талию, прижимаясь всем телом, чувствуя, как под ладонями перекатываются мышцы альфы. Двигатель заурчал, низко, вкрадчиво, и они сорвались с места, оставляя за спиной высокую ограду и запертую комнату. Ночной город проносился мимо размытыми пятнами.  Как только они покинули элитный район, Чонгук выжал газ. Дорога была почти пустой, и матовый байк разрезал пространство, как острая бритва. Тэхён прижался к спине Чонгука так плотно, что чувствовал каждую вибрацию мощного двигателя своим телом. Холодный ветер бил в грудь, заставляя тонкую ткань белой рубашки хлопать на спине, словно сломанные крылья. Тэхён закрыл глаза, подставляя лицо встречному потоку воздуха, и впервые за сутки почувствовал, как яд страха и унижения наконец-то выветривается из легких. Они летели через мосты, мимо спящих многоэтажек, пока небоскребы не сменились серыми коробками складов и ангаров. В промышленной зоне воздух стал другим, тяжелым, с привкусом металла и мазута, но для Тэхёна это был запах жизни. Когда впереди показался знакомый поворот к гаражному кооперативу, Чонгук начал плавно сбрасывать скорость.  Издалека Тэхён заметил тусклое пятно света — это был их бокс. У самых ворот, освещенный лишь единственной лампой, метался Чимин. Байк затормозил, взвизгнув шинами по бетонной крошке. Чонгук заглушил мотор, и в наступившей тишине было слышно только, как щелкает остывающий металл. Тэхён соскочил с сиденья, неуклюже стаскивая тяжелый шлем. Его волосы были совершенно спутаны ветром, глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском, а на безупречных белых брюках виднелись следы пыли и травы от побега. — Тэ?! — Чимин замер, выронив сигарету прямо себе под ноги. — Боже, Тэхён! Он рванулся вперед, едва не сбив друга с ног. Чимин обхватил его руками, сжимая в объятиях так крепко, что у Тэхёна хрустнули ребра. — Ты здесь… Господи! , — затараторил Чимин, утыкаясь носом в плечо друга. — Господин Ким… Твой отец… он наговорил мне такого… Тэхён стоял, обнимая Чимина в ответ, и его плечи наконец расслабились. Он посмотрел через плечо друга на Чонгука. Тот стоял у байка, сняв шлем, и в его взгляде, устремленном на Тэхёна, было столько невысказанной нежности и боли, что слова были не нужны. Следом, из гаража, щурясь от света единственной лампы, неспешно вышел Юнги. Он выглядел как обычно: руки в карманах широких штанов, на лице, маска невозмутимости, но в глубине глаз светилось редкое для него тепло. Увидев Тэхена, зажатого в объятиях Чимина, Юнги остановился в паре шагов и коротко кивнул. — Привет, Тэ, — произнес он своим низким, слегка хриплым голосом. — Рад, что ты выбрался из этого склепа. Мы уже начали думать, что придется брать особняк штурмом. Тэхен, всё еще немного дрожа от пережитого адреналина, слабо улыбнулся ему в ответ. В этом простом «привет» от Юнги было столько спокойствия и нормальности, что Тэхену наконец-то показалось, будто кошмар этой ночи действительно остался позади. Юнги подошел ближе и, вопреки своей обычной привычке держать дистанцию, коротко и крепко сжал плечо Тэхена. Его ладонь была горячей и тяжелой,  жест настоящего старшего брата, готового прикрыть. Чимин не выпускал его из рук, продолжая что-то быстро и взволновано шептать, заглядывая в глаза и поправляя растрепанные ветром волосы друга. Тэхён лишь слабо улыбался, слушая родной голос и постепенно приходя в себя. Юнги, дождавшись, пока первый эмоциональный всплеск утихнет, медленно подошел к Чонгуку. Тот всё еще стоял, привалившись спиной к своему байку, и не сводил взгляда с Тэхёна, в его глазах читалось такое облегчение, будто ему только что вернули право на жизнь. Юнги встал рядом, глядя в ту же сторону, что и друг. В свете тусклого фонаря его лицо казалось высеченным из камня. — Вы поговорили? — вкрадчиво прошептал он, едва шевеля губами, чтобы омеги, увлеченные своим разговором, ничего не услышали. Чонгук коротко кивнул, и на его лице промелькнула тень болезненной гримасы, которая тут же сменилась чем-то теплым. — Да. — кратко ответил Чон. Юнги на мгновение прикрыл глаза. — Чонгук… — он хотел сказать что-то важное, возможно, предупредить о том, что возвращать Тэхёна обратно в дом будет в сто раз сложнее, чем выкрасть, но закончить мысль ему не дали. — Я за то, чтобы прокатиться на речку! — звонкий и решительный голос Чимина разрезал ночную тишину. Омега уже стоял, подбоченясь, и с вызовом смотрел на альф. Тэхён стоял рядом с ним, и в его глазах, несмотря на бледность и усталость, вспыхнул робкий огонек интереса. Идея оказаться у воды, там, где нет заборов и стен, сейчас казалась ему лучшим, что может случиться. — Сейчас? — Юнги изогнул бровь, глядя на Чимина с привычным скепсисом. — Три часа ночи  почти. — Самое время! — Чимин схватил Тэхёна за руку. — Тэ весь день просидел в склепе, ему нужно что-то круче, чем запах этого гаража. Ну же, Чон, скажи ему! Чонгук посмотрел на Тэхёна. Тот закусил губу, ожидая его решения. Белая рубашка омеги, испачканная в пыли, мягко светилась в полумраке. — Поехали, — выдохнул Чонгук, отрываясь от байка. — К черту всё. На речку, так на речку. *** Дорога к озеру была похожа на полет сквозь черное зеркало. Как только они оставили позади последние тусклые фонари пригорода, мир вокруг окончательно растворился в первобытной темноте леса. Лишь два мощных конуса света от фар разрезали этот мрак, выхватывая из небытия серую полосу асфальта и бесконечные стволы сосен, которые мелькали по бокам, словно ребра огромного зверя. Тэхён сильнее вжался в спину Чонгука, пряча лицо между его лопатками. Кожа куртки была холодной, но от самого альфы исходил такой жар, что Тэхёну казалось, будто он прижимается к включенному двигателю. Под тонкой, измятой белой рубашкой его кожу покалывало от адреналина. Ветер не просто дул, он бил, пытался оторвать его от Чонгука, заставляя омегу сцеплять пальцы в замок на его животе до белых костяшек. Чуть позади, на расстоянии вытянутой руки, шел байк Юнги. Чимин, которого переполняла энергия, не мог усидеть на месте. Он то и дело хлопал Юнги по плечу, указывая на звезды, а затем, не выдержав, привстал на подножках.  Чимин что то прокричал, но из за скорости, Тэхен ничего не услышал. Его голос, высокий и звонкий, на мгновение перекрыл утробный рык моторов. Чимин продолжал что-то выкрикивать, его рот открывался в немом восторге, но ветер безжалостно подхватывал его слова и уносил назад, в темноту. Тэхён видел в зеркале заднего вида лишь его вскинутые вверх руки и широкую, сумасшедшую улыбку. Он не слышал слов, но чувствовал этот крик каждой клеткой, это был крик торжества. Чонгук, поймав кураж, решил поиграть. Он резко крутанул ручку газа, и мотоцикл, встав на заднее колесо всего на долю секунды, рванул вперед. Тэхён от неожиданности вскрикнул, еще сильнее вжимаясь в альфу, и услышал, как Чонгук негромко рассмеялся под шлемом. Чонгук начал закладывать байк, описывая на пустой дороге широкие зигзаги. Он то уходил в глубокий крен, почти касаясь коленом асфальта, то внезапно выравнивался, притираясь бок о бок к байку Юнги. В эти моменты Тэхён и Чимин оказывались так близко, что могли бы коснуться друг друга руками. Лицо Чимина, раскрасневшееся от холода и счастья, мелькало в паре сантиметров. Они обменивались короткими, безумными взглядами, в которых читалось всё: и страх перед отцом, и боль вчерашней ночи, и это невероятное, пьянящее чувство победы. Воздух становился всё холоднее и влажнее. Запах сосновой смолы сменился ароматом озерной тины и свежести. Дорога сменилась гравием, заставив байки мелко вибрировать. Под колесами захрустели ветки и камни. Чонгук первым вылетел на открытую поляну. Впереди, в свете луны, раскинулось озеро — огромное, неподвижное, словно отлитое из жидкого свинца. Над самой водой висел густой, молочный туман, из-за которого казалось, что у этого мира вообще нет берегов. Байки затормозили у самой кромки воды, взрывая влажный песок. Чонгук заглушил мотор, и тишина, наступившая вслед за этим, была почти болезненной. Было слышно только, как тяжело и часто дышат четверо подростков, и как потрескивает раскаленный металл остывающих двигателей. Тэхён не спешил слезать. Он сидел, обнимая Чонгука, и слушал, как в этой тишине постепенно просыпаются звуки леса: плеск рыбы в камышах и далекий крик ночной птицы. Белая рубашка на его плечах больше не казалась ему чужой, она была пропитана запахом этой ночи. Рядом с байком Чонгука, взрывая влажный песок и мелкую гальку, с глухим рыком припарковался мотоцикл Юнги. Как только моторы затихли, тишина не просто наступила, она обрушилась на них тяжелым, прохладным одеялом, в котором отчетливо слышалось лишь потрескивание остывающего металла. Чимин соскочил с сиденья первым. Его глаза лихорадочно блестели в лунном свете, он сразу же потянулся к Тэхёну, готовый снова обнять его, засыпать вопросами и убедиться, что друг в порядке. Но не успел он сделать и пары шагов, как Юнги, не снимая шлема, перехватил его. С коротким, хриплым смешком Юнги подхватил Чимина под бедра, вскидывая на руки, словно тот ничего не весил. — Эй! Юниии..! Поставь меня! — Чимин звонко расхохотался, молотя кулачками по широким плечам альфы, но тот лишь крепче перехватил его. Юнги, не обращая внимания на протесты, развернулся и напролом бросился к воде. Его тяжелые ботинки с брызгами врывались в озерную гладь, поднимая мириады серебряных капель, которые вспыхивали под луной, как россыпь алмазов. Чимин что-то восторженно кричал, запрокинув голову к звездам, пока холодная вода не окатила их обоих. Они остановились там, где озеро доходило Юнги до колен. Вода вокруг них пошла широкими, ленивыми кругами, разбивая молочный туман. Юнги наконец опустил Чимина в воду, но не выпустил из своих рук. В этой первобытной тишине, окутанной ночной прохладой, Чимин прижался к Юнги, обвивая его шею руками. Его мокрая одежда мгновенно потяжелела, липкая и холодная, но он этого не замечал. Юнги обхватил его лицо ладонями, и в его взгляде, обычно таком закрытом и жестком, сейчас было столько нескрываемой страсти, что воздух вокруг них, казалось, начал плавиться. Они столкнулись губами, жадно, отчаянно, выплескивая в этом поцелуе весь стресс, страх и напряжение последних суток. Луна, висевшая прямо над озером, освещала их силуэты, превращая всё вокруг в кадр из старого кино. Брызги воды на их коже сияли, а тихие всплески и прерывистое дыхание сливались в единую симфонию свободы. Это был поцелуй людей, которые знают цену этой ночи. А на берегу, у матового байка, остались Тэхён и Чонгук. Тэхён сидел, всё еще не в силах пошевелиться, глядя на то, как его лучший друг тонет в объятиях своего альфы посреди ночного озера. Белая рубашка Тэхёна пропиталась влагой тумана, и он чувствовал, как Чонгук, стоящий рядом, медленно протягивает к нему руку. Чонгук не стал предлагать воду. Он видел, как Тэхён ёжится от влажного холода, как его пальцы судорожно перебирают ткань тонкой рубашки. Здесь, у самой кромки озера, они всё еще были на виду у плещущихся в воде друзей, а Чонгуку нужно было пространство, где тишина не будет прерываться чужим смехом. Он осторожно коснулся ладони Тэхёна, переплетая свои пальцы с его. Его рука была горячей, почти обжигающей по сравнению с ледяными пальцами омеги. — Пойдем, — тихо сказал Чонгук. — Здесь слишком сыро. Он повел его прочь от берега, туда, где начиналась стена старого леса. Под ногами захрустел сухой мох и ветки, а густой туман остался позади, зацепившись за прибрежные кусты. Чем дальше они заходили вглубь, тем тише становились всплески воды и крики Чимина, пока, наконец, лес не поглотил все звуки. Лес встретил их оглушительным шелестом столетних сосен, которые надежно укрыли влюбленных от остального мира. Туман у озера остался позади, зацепившись рваными клочьями за прибрежные кусты, а здесь, в глубине, воздух был сухим, терпким и наполненным ароматом хвои. Свет луны едва пробивался сквозь плотные кроны, ложась на землю неровными серебристыми пятнами, превращая лесную чащу в декорации к старой сказке. Тэхён шел, чувствуя, как его пальцы до боли переплетены с пальцами Чонгука. Ладонь альфы была горячей, грубой от мозолей, но омеге было плевать. Чонгук остановился у поваленного ствола дерева, густо поросшего мягким изумрудным мхом. Он резко обернулся к Тэхёну, и в этом движении было столько подавленной энергии, что омега невольно замер. Чонгук молча снял свою тяжелую кожаную куртку и накинул на плечи Тэхена. Омега мгновенно утонул в этой куртке. Она была огромной, тяжелой, еще сохранившей жар тела Чонгука. Тэхён судорожно вцепился в отвороты воротника, вдыхая родной запах, и почувствовал, как по телу наконец-то разливается блаженное тепло. — Тэ... — голос Чонгука в лесной тишине прозвучал низко и хрипло, вибрируя где-то под ребрами омеги. — Я весь день не находил себе места. Я смотрел на свои руки и ненавидел их за то, что они не вырвали тебя из той машины сразу. Я проклинал свой язык за каждое слово, которое выплюнул тебе в лицо на трассе. Тэхён поднял голову. В полумраке его лицо казалось фарфоровым, а глаза, всё еще влажные от недавних слез, отражали редкие блики луны. Чонгук сделал резкий шаг вперед, сокращая последнее расстояние. Его руки легли на плечи Тэхёна, поверх куртки, и он слегка встряхнул его, заставляя смотреть прямо в глаза. — Юнги вправил мне мозги так, что я чуть не сдох от осознания того, какой я кретин. Я испугался, Тэхён. Я увидел тебя с ним, и моя ревность перекрыла весь кислород.— Чонгук опустил голову, прижимаясь своим лбом к лбу Тэхёна. Их дыхание смешалось, становясь общим. — Твой отец...  Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как ресницы щекочут кожу. — Он сказал, что ты уже забыл обо мне. Что такие, как ты, не знают, что такое преданность. — Пускай катится к черту со своими выводами, — прорычал Чонгук, и его руки переместились с плеч на талию омеги, притягивая его вплотную. — Я залез на второй этаж особняка Кимов не для того, чтобы «развлечься на одну ночь». Я пришел за тобой. И я буду приходить столько раз, сколько потребуется, пока ты не поймешь: ты — не «трофей» и не чья-то собственность. Ты Тэхен, просто Тэ. Тэхён всхлипнул, окончательно сдаваясь. Вся горечь, вся обида этого бесконечного дня растворились в этом лесу. Он прижался щекой к груди Чонгука, слушая, как бешено и неровно бьется сердце альфы, точно так же, как его собственное. В лесу воцарилась тишина, прерываемая лишь далеким плеском воды в озере. Здесь, под защитой вековых деревьев, они были просто двумя людьми, которые нашли друг друга вопреки всему. Тэхён поднял лицо, и в его взгляде Чонгук прочитал то самое прощение, которое не нужно было облекать в слова.  Он медленно сократил последние миллиметры. Его ладони, всё еще пахнущие металлом и дорогой к озеру, бережно обхватили лицо Тэхёна. Кожа омеги была ледяной, но под пальцами Чонгука она мгновенно начала теплеть. Альфа замер на долю секунды, вглядываясь в глаза напротив, безмолвно спрашивая разрешения, и, увидев в них лишь бесконечную жажду быть любимым, наконец накрыл его губы своими. Этот поцелуй не был похож на их первый поцелуй, или поцелуй на крыше. В нем не было той легкой игры или азарта. Он был горьким от соли недавних слез, тяжелым от пережитого унижения и отчаянным, как последний глоток воздуха перед погружением в воду. Чонгук целовал его медленно, глубоко, вкладывая в это прикосновение всё свое раскаяние. Он просил прощения за каждое злое слово, за каждый подозрительный взгляд, за то, что оставил его в ту ночь. Тэхён всхлипнул прямо в его губы, и этот звук окончательно сломал плотину. Он вцепился в отвороты тяжелой кожаной куртки Чонгука, притягивая альфу к себе еще ближе, будто пытаясь спрятаться в нем от всего мира. Его руки дрожали, пальцы сминали грубую кожу, а поцелуй становился всё более жадным. Тэхён словно пытался выпить из Чонгука всю ту уверенность и силу, которой ему так не хватало в стенах особняка. Лес вокруг них перестал существовать. Не было больше ни шороха сосен, ни плеска воды в озере, ни страха перед отцом. Существовал только этот жар, плавящий их обоих, и тяжелое, рваное дыхание, одно на двоих. Чонгук переместил одну руку на затылок Тэхёна, запуская пальцы в его мягкие, спутанные ветром волосы, а другой прижал его за талию так сильно, что Тэхён почти оторвался от земли. Омега издал прерывистый, почти болезненный вдох, когда Чонгук приподнял его, заставляя обхватить свою талию ногами. В этом жесте было столько собственничества и отчаянной нужды, что у омеги закружилась голова. Тонкая ткань белых брюк едва разделяла их, и Тэхён кожей чувствовал твердость и силу альфы, его сокрушительный напор. Куртка упала на мягкий слой хвои и мха, и омега  невольно вздрогнул, когда ночной холод коснулся его кожи, тут же сгорая под обжигающим взглядом альфы. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый в этом лунном свете, — хрипло выдохнул Чонгук. Его пальцы, коснулись верхней пуговицы рубашки. Он действовал медленно, почти мучительно, словно снимал обертку с самого дорогого подарка в своей жизни. Одна за другой пуговицы поддавались, открывая взору бледную, фарфоровую грудь Тэхёна, которая судорожно вздымалась от каждого вдоха. Когда рубашка наконец соскользнула с плеч, оставшись висеть на локтях, Чонгук замер, подавленный этой хрупкостью и чистотой. Тэхён сам сделал шаг навстречу. Его руки, тонкие и изящные, легли на плечи Чонгука, пальцы судорожно впились в черную футболку альфы. Вся та боль, весь тот ледяной ужас запертой комнаты и унизительных слов отца сейчас трансформировались в одну острую, лихорадочную потребность, принадлежать этому человеку целиком, без остатка. Чонгук подхватил его под бедра, и Тэхён инстинктивно обхватил его талию ногами, прижимаясь к нему всем телом. Альфа усадил его на поваленный ствол дерева, поросший изумрудным мхом, который ощущался под кожей как холодный бархат. Их поцелуй стал другим — в нем больше не было горечи извинений, только чистый, неразбавленный огонь. Чонгук целовал его шею, ключицы, спускаясь ниже к бледным отметинам, которые оставили на коже Тэхёна чужие, грубые руки в клубе. Он целовал их так, словно хотел выжечь саму память о том позоре, заменяя её своим жаром и своей любовью. Когда одежда окончательно перестала существовать, осталась лишь первобытная честность леса. Тэхён выгибался под руками Чонгука, зарываясь пальцами в его густые волосы, и из его горла вырывались тихие, надрывные стоны, которые ветер тут же подхватывал и уносил в кроны деревьев. В этот момент он не был «золотым выпускником» или «гордостью семьи». Он был просто омегой, нашедшим своего альфу среди теней и ночного тумана.  Чонгук слегка отстранился, чтобы заглянуть в лицо Тэхёна, и его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу омеги. В воздухе, до этого пахнувшем лишь хвоей, начал медленно расцветать и сгущаться аромат Тэхёна — сладкая, тягучая ваниль, которая теперь, в моменты его наивысшего доверия и возбуждения, стала почти осязаемой, обволакивающей. Чонгук медленно провел ладонью по бедру Тэхёна, чувствуя, как того бьет мелкая дрожь. Когда его пальцы коснулись сокровенного, он почувствовал, насколько сильно омега готов к нему. — Тэ… посмотри на меня, — хрипло прошептал Чонгук. Он опустил взгляд вниз, и на его губах заиграла дерзкая, торжествующая улыбка. Его пальцы стали влажными от естественной смазки омеги, которая блестела в лунном свете, как жидкий жемчуг. Это было лучшее доказательство того, что, несмотря на весь страх и дневную боль, сейчас Тэхён жаждал его каждой клеткой. Чонгук начал медленно, тягуче растягивать его, давая телу омеги привыкнуть к своей силе. Тэхён выгнулся, его пальцы судорожно впились в предплечья альфы, а из горла вырвался рваный, тихий стон, в котором смешались наслаждение и облегчение. В этот момент Чонгук перестал сдерживать себя. Его собственный запах — тяжелый, животный аромат терпкого сандала — хлынул наружу, заполняя всё пространство вокруг них. Этот запах подавлял, подчинял и в то же время дарил невероятное чувство защиты. Феромоны альфы смешивались с ванилью Тэхёна в один безумный, дурманящий запах, который выжигал из головы последние мысли о реальности. Чонгук улыбался, наблюдая, как зрачки Тэхёна расширяются, поглощая радужку. Он видел, как сильно омега реагирует на его запах, как он непроизвольно подается навстречу руке альфы, ища еще большего контакта. — Ты пахнешь так сладко… — Чонгук прижался губами к его виску, продолжая свои неспешные, сводящие с ума движения. — Я чувствую, как ты хочешь меня. Больше не бойся. Здесь только я и ты. Тэхён запрокинул голову, и его шея в лунном свете казалась бесконечно длинной и хрупкой. Он тонул в этом запахе сандала, в этой горячей смазке, в этих сильных руках. Белая рубашка окончательно превратилась в тряпку под ними, но она больше не имела значения. В центре черного леса, под сводом сосен, рождалось нечто такое, что было сильнее любого социального статуса. Чонгук замер, удерживая себя на грани, хотя его собственный пульс уже выбивал бешеный ритм в висках. Он продолжал медленно и мучительно-плавно растягивать Тэхёна, доводя его до предела. Его пальцы, влажные от густой, сладкой смазки, заставляли омегу содрогаться в руках альфы. Запах ванили стал невыносимо концентрированным, омега буквально светился своими феромонами, его тело горело, а внизу всё тянуло от нестерпимой нужды. Чон  же намеренно не спешил. Он хотел, чтобы Тэхён сам перешагнул эту черту, чтобы он сам пожелал этого сокрушительного обладания. — Чонгук… — голос Тэхёна сорвался на хриплый всхлип. Он судорожно выгибался, втираясь бедрами в крепкое тело альфы, ища того самого заполнения. — Пожалуйста… не надо больше… Чонгук приподнялся на локтях, нависая над ним. Его глаза в лунном свете казались абсолютно черными, а запах  окутывал Тэхёна, лишая последних остатков воли. — Чего «пожалуйста», Тэ? — вкрадчиво прошептал Чонгук, дразняще касаясь своим жаром входа, но не двигаясь дальше. На его лице играла та самая дерзкая улыбка хищника, который знает, что добыча уже сдалась. — Скажи мне. Что ты хочешь? Тэхён зажмурился, его пальцы до побелевших костяшек впились в плечи Чонгука, оставляя на коже красные следы. Его трясло от вожделения, от того, как густо и жарко пахло вокруг. — Войди… прошу тебя… — Тэхён наконец открыл глаза, и в них Чонгук увидел тотальное, безграничное желание. — Чонгук, сейчас же… я больше не могу. Пожалуйста, войди в меня! Это была мольба, от которой у Чонгука окончательно сорвало предохранители. Он издал низкий, утробный рык, в котором слышалось торжество и дикая страсть. Он больше не сдерживался. Одним мощным, уверенным движением он вошел в него до самого упора, заполняя Тэхёна целиком, заставляя того вскрикнуть, запрокинув голову и выгибаясь дугой на мягком мху. В этот миг лес вокруг них будто перестал существовать. Существовал только этот неистовый ритм, тяжелое дыхание и смешение ванили с горьким сандалом.  Лес вокруг замер, словно боясь шелохнуться и нарушить эту интимную, дикую сцену. Тэхён лежал на мягкой траве, его бледная кожа в серебристом свете луны казалась почти прозрачной, светящейся на фоне темного мха. Теперь на омеге ничего не было, его одежда валялась где то в стороне. Чонгук нависал над ним, тяжело дыша, его кожа блестела от пота. Он двигался мощно и ритмично, с каждым разом толкаясь всё глубже, заставляя Тэхёна содрогаться всем телом.  Альфа перевернул его, заставляя уткнуться лицом в пахнущую сыростью траву и пружинящий мох. Тэхён едва успел выставить руки, упираясь ладонями в холодную землю. В этой позе он чувствовал себя абсолютно беззащитным, открытым, и от этого его чувства обострились до предела. Темп нарастал, превращаясь в безумную гонку без тормозов. Хруст сухих веток под ними и глухие удары тел сливались в один первобытный звук.  Чонгук не давал передышки: он начал наращивать темп, и каждый его толчок буквально вжимал омегу в землю. Пальцы Тэхёна впились в густую траву, он судорожно сжимал кулаки, вырывая стебли с корнем вместе с комьями влажной почвы. Голова металась по земле, губы были искусаны, а из глаз нескончаемым потоком лились слезы. Тэхён плакал. Слезы падали прямо на траву, смешиваясь с ночной росой. Это был надрыв, из него выходила вся тяжесть этого дня, всё то ледяное разочарование, которое отец вбивал в него словами. А Чонгук выбивал это физически, заменяя пустоту своим жаром. Это не были слезы горя,  это был эмоциональный передоз, выход всей той боли, что копилась в нем в запертой комнате, смешанный с невыносимым, обжигающим удовольствием. Он всхлипывал, почти задыхаясь, запах альфы буквально заполнял его легкие, не оставляя места для страха. — Тише, тише, лучик… — хрипло выдохнул Чонгук ему в затылок. Он на мгновение замедлился, перехватывая руки Тэхёна. Чонгук сплел свои пальцы с его, накрывая их своими ладонями и с силой прижимая к земле, фиксируя его, не давая больше терзать траву. Он припал губами к покрасневшей шее омеги, прямо туда, где пульсировала вена, и начал оставлять там свои метки. — Я здесь, Тэ… Я тебя держу, — шептал он, и его голос вибрировал в каждой клетке тела Тэхёна. Чонгук снова прибавил скорость, и теперь их движения стали единым целым с этим диким лесом. Тэхён выгибался, подставляясь под каждый удар, чувствуя, как внутри него разливается огненная лава. Ритм стал неистовым, почти болезненным в своей остроте. Чонгук чувствовал, как Тэхён под ним плавится, как его тело, до этого скованное страхом и домашним арестом, теперь полностью раскрывается навстречу этой грубой, спасительной силе. Запах Чонгука  стал настолько тяжелым, что вытеснил весь кислород, а сладкая ваниль Тэхёна пульсировала в воздухе в такт его судорожным вздохам. Чонгук понял, что больше не может сдерживаться. Его пальцы до боли впились в бедра омеги, фиксируя его, не давая пошевелиться. Он замер на долю секунды, натягиваясь как тетива, и с последним, сокрушительным толчком выплеснул всё своё накопившееся безумие, всю свою ярость и нежность внутрь него. Это был не просто финал. Это был взрыв. Тэхён вскрикнул, впиваясь ногтями в землю, когда почувствовал этот обжигающий, невыносимый жар, заполняющий его до самого предела. Его тело пробила мощная электрическая судорога, сознание на мгновение погасло, оставив только ощущение абсолютной, первобытной полноты. Чонгук, издав низкий, гортанный рык, прижался к его спине, накрывая омегу своим весом и вжимая в пахнущую росой траву. Тэхена  собственное наслаждение накрыло его следом, ослепительное, сокрушительное, лишающее чувств. Это была не просто физическая разрядка, а настоящий взрыв свободы. Тэхён содрогался в руках альфы, чувствуя, как по животу и белой ткани рубашки, лежащей под ним, разливается его собственное тепло. Он принадлежал этой ночи и этому лесу.  Чонгук тяжело рухнул на спину Тэхёна, прижимая его к земле, пряча лицо в его спутанных волосах. Было слышно только, как бешено колотятся два сердца, пытаясь настроиться на один ритм, и как остывает в жилах адреналин. Тэхён лежал, уткнувшись лицом в ладони, чувствуя на губах вкус земли и соли. Его тело мелко дрожало, а внутри всё еще пульсировало эхо того неистового жара, который подарил ему Чонгук. Чонгук осторожно отстранился и, сев на колени, потянул Тэхёна к себе, усаживая его спиной к своей груди и накрывая их обоих своей курткой. Он целовал его в плечо, в затылок, в кончики ушей, шепча что-то бессвязное и нежное. Тэхён посмотрел на свои руки: под ногтями была земля, на запястьях — красные отпечатки пальцев Чонгука. Он выглядел «грязным» в понимании своего отца, но впервые в жизни он чувствовал себя абсолютно чистым. Белая рубашка, валяющаяся рядом, теперь казалась просто ненужной тряпкой. — Мы должны ехать… — тихо прошептал Чонгук, хотя его руки сжимали Тэхёна так, будто он никогда не собирался его отпускать. — Скоро начнет светать. *** Возвращение от озера к гаражу было наполнено вязким, предутренним молчанием. Когда два байка наконец затормозили у знакомых ворот, в воздухе уже висел тот особый холод, который всегда предвещает рассвет. Голубоватый туман стлался по щербатому асфальту промзоны, смешиваясь с едким запахом остывающих двигателей. Слезая с байка, Чимин подошел к Тэхёну, который всё еще сидел за спиной Чонгука, кутаясь в его огромную кожанку. Белая рубашка Тэхёна, выглядывающая из-под куртки, была безнадежно испорчена: испачкана травой, землей и пропитана запахом леса и Чонгука. Он вцепился в руки друга, и его глаза мгновенно наполнились слезами. В этом тусклом свете он видел, как изменился Тэхён: его взгляд больше не был затравленным, в нем появилось что-то взрослое, глубокое и непокорное. — Тэхён, всё будет хорошо. Не переживай так сильно, слышишь? — Чимин судорожно сжал его ладони, шмыгая носом. — Твой отец... он ведь не чудовище. Он просто ослеплен своей важностью. Он исправится, Тэ. Он поймет. Обязательно поймет. Тэхён лишь слабо улыбнулся, глядя на друга с нескрываемой любовью. Он знал, что Чимин говорит это, чтобы успокоить его, но реальность за высоким забором особняка была куда суровее. — Время, — коротко и жестко бросил Юнги. Он стоял чуть поодаль, глядя на полоску неба, которая на востоке уже начала окрашиваться в грязно-серый цвет. — Через сорок минут в элитных кварталах выключат фонари. Если Чон не успеет сейчас, Тэхёна найдут пустым местом. Юнги подошел к Чимину и, не терпя возражений, обхватил его за плечи, буквально отрывая от Тэхёна. Чимин зарыдал в голос, пряча лицо на груди Юнги. Весь страх за друга, который он сдерживал во время веселья на речке, теперь вырвался наружу. Он махал рукой вслед, когда Чонгук нажал на стартер, и этот звук прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета в гонке со временем. Чонгук гнал байк так, словно за ними гнались все демоны ада. Он вел его предельно аккуратно, но скорость была такой, что Тэхёну казалось, будто ветер хочет сорвать с него кожу. Он прижался к Чонгуку всем телом, чувствуя каждый его вдох. Это были их последние минуты вдвоем, последние глотки воздуха, не отравленного правилами семьи Ким. Когда впереди показались безупречно подстриженные живые изгороди и кованые ворота, Чонгук заглушил мотор еще на подступах. Дальше они катились по инерции, бесшумно, как две тени, пока мотоцикл не замер в густой тени раскидистой сирени у той самой «слепой зоны» забора. Тишина пригорода была пугающей, стерильной, почти хирургической. Чонгук помог Тэхёну слезть и на мгновение прижал его к себе, закрывая своим телом от холодного тумана. — Мы на месте, лучик, — прошептал он, и в его голосе было столько боли, сколько Тэхён не слышал никогда. Но, времени на долгое прощание не было. Воздух в саду особняка был настолько неподвижным, что каждый шаг по идеально подстриженному газону казался Тэхёну оглушительным. Они двигались в тени деревьев, стараясь не попадать в полосы света от садовых фонарей, которые в предрассветный час светили особенно ярко и холодно. Чонгук шел впереди, постоянно оглядываясь и придерживая Тэхёна за руку. Он чувствовал, как омегу снова начинает бить крупная дрожь, не от холода, а от осознания того, что клетка вот-вот захлопнется. Когда они подошли к стене под окном второго этажа, Чонгук остановился. Он обернулся к Тэхёну, и в его взгляде, обычно дерзком, сейчас было столько невысказанной боли, что Тэхёну захотелось закричать. — Придется снимать куртку, Тэ, — хрипло прошептал он. Тэхён медленно стянул с плеч тяжелую кожу. Холод тут же впился в его тело сквозь тонкую, измятую белую рубашку, заставляя зубы мелко застучать. Чонгук перекинул куртку через плечо и внимательно осмотрел стену. — Видишь ту кованую решетку на окне первого этажа? — он указал на мощные декоративные прутья. — И козырек над террасой? Сначала я подсажу тебя на решетку, оттуда ты перемахнешь на карниз козырька. А там я уже буду под тобой, подстрахую. Чонгук сцепил руки «замком», создавая опору. Тэхён поставил ногу на его ладони, и альфа одним мощным, выверенным движением подбросил его вверх. Тэхён вцепился в холодный металл решетки, чувствуя, как пальцы немеют. — Лезь, не останавливайся, — командовал Чонгук снизу, уже сам цепляясь за выступы камня, чтобы быть как можно ближе к омеге. Тэхён карабкался, чувствуя, как дрожат мышцы. Он наступил на узкий выступ декоративной кладки, подтянулся и, затаив дыхание, перевалился на широкий козырек террасы. Теперь до его окна оставалось всего метра два. Чонгук, как тень, следовал за ним. Он подтянулся на руках, повиснув на краю козырька, чтобы в случае чего поймать Тэхёна, если тот сорвется. — Еще немного, Тэ. Хватайся за подоконник. Тэхён вытянулся в струнку, его пальцы коснулись белого камня. Последний рывок, отчаянный и тихий, и он буквально ввалился в проем своего открытого окна. Омега рухнул на ковер, тяжело дыша, и на мгновение закрыл глаза, чувствуя под собой привычный ворс.Чонгук остался снаружи, зацепившись пальцами за край карниза. Его лицо в предрассветном сумраке было сосредоточенным и бледным. — Закрой окно, — одними губами произнес он. — И спрячь рубашку. Тэхён приподнялся, глядя на него сверху вниз. В его глазах стояли слезы. Он протянул руку, в последний раз коснувшись костяшек Чонгука, а затем медленно потянул раму на себя. Щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Чонгук разжал пальцы и бесшумно спрыгнул вниз, в густую тень сирени. Тэхён замер посреди комнаты. В этот момент под его дверью вспыхнула тонкая полоска света, и в коридоре раздались тяжелые, мерные шаги отца. Тэхён судорожно посмотрел на свои грязные руки и испачканные траве брюки с рубашкой. Тэхён замер посреди комнаты, и звук собственного пульса в ушах казался ему громче, чем шум мотора Чонгука минуту назад. Холодная полоска света под дверью медленно расширялась, разрезая мрак спальни. Тяжелые, размеренные шаги отца приближались, этот звук Тэхён узнал бы из тысячи, он означал конец его короткой свободы. Секунды потекли, как густая смола. — Скорее… — прошептал он сам себе, едва шевеля онемевшими губами. Он сорвал с себя всю грязную одежду, которая теперь казалась ему клеймом позора. Ткань, пропитанная запахом ночного леса и мазута, полетела в самый дальний угол шкафа, под груду старых свитеров. Тэхён лихорадочно схватил чистую пижаму, путаясь в рукавах, и в тот же миг дверная ручка начала медленно поворачиваться. Он нырнул под одеяло в ту самую секунду, когда дверь со скрипом открылась. Тэхён зажмурился, стараясь выровнять дыхание, которое всё еще было рваным после опасного подъема на второй этаж. Он чувствовал, как по спине стекает холодная капля пота, а кровать под ним всё еще казалась слишком холодной для человека, который пролежал в ней всю ночь. Отец не вошел. Он остановился на пороге, и Тэхён кожей чувствовал его тяжелый, сканирующий взгляд, направленный на кровать. В комнате пахло лавандой, но Тэхёну казалось, что запах бензина от его рук сейчас заполнит всё пространство. — Тэхён? — негромко позвал отец. Омега не шелохнулся, имитируя глубокий сон. В голове билась только одна мысль: «Уходи. Пожалуйста, просто уйди». Прошло несколько бесконечных секунд, прежде чем шаги снова зазвучали, на этот раз удаляясь. Свет под дверью погас, и Тэхён услышал, как в замке снова повернулся ключ. Он открыл глаза. Темнота комнаты снова стала его единственным союзником. Он лежал под шелковым одеялом, в своем «идеальном» доме, но его пальцы всё еще помнили шероховатость коры деревьев и тепло кожи Чонгука. Он знал: это была их последняя спокойная ночь. Завтра всё изменится.