На грани скорости.

Когда отец наконец ушел, и тяжелый щелчок дверного замка в конце коридора возвестил о начале его временной свободы, Тэхён обессиленно расслабился в своей кровати. Он лежал в полной темноте, слушая, как бешено колотится сердце, отдаваясь пульсом в самых кончиках пальцев. Тэхен так и не смог уснуть, он пролежал в кровати а ближе к утру, наконец поднялся. На  ощупь добрался до ванной и заперся там на засов. Щелкнул выключатель, и резкий, холодный свет галогеновых ламп ударил по глазам, заставляя зажмуриться. Первым делом Тэхён включил воду. Ледяные струи с шумом ударились о дно душевой кабины, наполняя комнату влажным гулом. Он встал под душ прямо в одежде, чувствуя, как накрахмаленная ткань рубашки липнет к телу, становясь тяжелой и холодной. Ему нужно было смыть этот лихорадочный жар,который, казалось, пропитал его до самых костей. Вода стекала по волосам, смывая пыль ночных дорог, но она была бессильна против того, что горело внутри.  Спустя полчаса он вышел из душа, дрожа от холода. Обмотав бедра полотенцем, Тэхён подошел к запотевшему зеркалу и провел по нему ладонью. В очищенном стекле отразился он сам, с лихорадочным блеском в глазах и припухшими губами. Он медленно поднял подбородок, и воздух в легких внезапно закончился. На бледной, почти прозрачной коже шеи и ключиц, как кровавые цветы, расцветали густые багрово-синие пятна. В этом ослепительном свете они выглядели вызывающе, почти вульгарно. Чонгук не просто оставил на нем следы, он заклеймил его, впечатал свою принадлежность в каждое движение, в каждый хриплый вздох. Засосы горели на коже, как живое напоминание о том, как Тэхён вырывал траву руками, задыхаясь от его запаха. — Боже… — прошептал он, касаясь пальцами одного из пятен. Кожа там была всё еще горячей, пульсирующей. Тэхён лихорадочно выудил из потайного ящика плотный консилер и грим. Пальцы скользили по тюбику, сердце снова пустилось вскачь. Он начал методично, с какой-то пугающей точностью вбивать пигмент в кожу. Слой за слоем он закрашивал свою единственную ночь настоящей жизни. Маскировал ваниль и сандал, прятал лесной мох и вкус свободы под слоем мертвенно-бледного крема. Через десять минут шея снова стала безупречной. Идеальной. Белой, как фарфор. Под этим слоем косметики Тэхён похоронил всё, что произошло, превращая себя обратно в послушную куклу отца. Он натянул свежую рубашку, застегнул ее до самой верхней пуговицы и замер, глядя на свое «новое» лицо. Он выглядел так, будто никогда не покидал эту комнату. И только дикий, непокорный блеск в глубине зрачков выдавал, что «золотой мальчик» Кимов этой ночью окончательно перестал существовать. Примерно через час в двери сухо щелкнул замок. Тэхён не вздрогнул, он уже давно сидел на краю заправленной кровати, сосредоточенно разглядывая свою прошлую работу по математике. Лист с аккуратными рядами формул в его руках казался чем-то из прошлой жизни, но он заставлял себя вчитываться в каждую цифру, лишь бы не выдать лихорадочный блеск в глазах. Господин Ким зашел в комнату, ожидая увидеть сына подавленным или спящим, но замер на пороге, удивленно вскинув брови. Тэхён выглядел пугающе безупречно: свежая белая рубашка застегнута на все пуговицы, волосы аккуратно уложены, а на лице застыла маска спокойной покорности. Под плотным слоем грима на шее надежно пряталась правда о прошедшей ночи, а под накрахмаленной тканью всё еще ныли мышцы. — Доброе утро, — произнёс отец, внимательно сканируя его взглядом. — Вижу, ты уже взялся за дела. Это похвально. Тэхён медленно поднял голову, отрываясь от тетради. Он знал, что сейчас нужно играть самую важную роль в своей жизни — роль идеального сына, который осознал ошибку. — Доброе утро, папа, — ответил он ровным, почти бесцветным голосом. — Учитель из академии будет здесь через двадцать минут. Мне приказать, чтобы тебе принесли завтрак в комнату? Тэхён на мгновение замер. Одиночество в этих четырех стенах сейчас пугало его больше, чем холодный взгляд отца. Ему нужно было почувствовать пространство дома, убедиться, что он всё еще может выходить за пределы этой комнаты, даже если это всего лишь кухня. — Нет, — Тэхён закрыл тетрадь и аккуратно положил её на тумбочку. — Я хочу покушать с тобой и с мамой на кухне. Отец коротко кивнул, и в его глазах промелькнуло подобие удовлетворения. Он воспринял это как капитуляцию, не подозревая, что под этой маской смирения Тэхён впервые чувствует себя по-настоящему свободным. Это был первый раз за долгое время, когда Тэхён сам проявил инициативу. Господин Ким еще несколько секунд задержал на нем взгляд, словно пытался разглядеть за этой внезапной покорностью подвох, но Тэхён лишь вежливо улыбнулся, поправляя идеально ровный воротник. — Хорошо. Ждем тебя через пять минут, — коротко бросил отец и вышел, на этот раз не запирая дверь на ключ. Как только шаги стихли, Тэхён рвано выдохнул. Он подошел к зеркалу в последний раз, проверяя, не скатался ли грим. Его шея выглядела безупречно, мертвенно-бледная полоска кожи, скрывающая под собой жаркие метки Чонгука. Столовая встретила его звоном серебра о фарфор и тяжелым запахом крепкого кофе. Мать сидела напротив отца, ее глаза были слегка припухшими, но, увидев сына, она слабо улыбнулась. Завтрак проходил в гнетущей, стерильной тишине, которую нарушал лишь тихий голос диктора из телевизора в углу, вещавшего о новостях бизнеса. Тэхён механически резал омлет, чувствуя, как под накрахмаленной рубашкой ноют мышцы. Каждое движение напоминало ему о том, как он карабкался по стене, о руках Чонгука на его талии. Ему казалось, что от него всё еще пахнет бензином и ночной влагой, несмотря на литры вылитого на себя парфюма. — Тэхён, — голос отца заставил его вздрогнуть. — Я рад, что ты пришел в себя. Твоя выходка... мы забудем о ней, если ты докажешь, что это было лишь временное помешательство. Директор академии пошел нам навстречу, но ты должен быть безупречен. Отец отложил салфетку и внимательно посмотрел на сына. — Сегодня после занятий приедет портной. Тебе нужен новый костюм для благотворительного вечера в субботу. Это твой шанс очистить имя. Тэхён медленно кивнул, не поднимая глаз. Он знал: это затишье, иллюзия. Его просто пытаются зацементировать в этой идеальной жизни еще крепче. Ровно через двадцать минут в холле раздался приглушенный звонок. Ли Сохён вошла в дом с привычной ей грацией, собранная, в строгом темно-сером костюме, с кожаной папкой, прижатой к локтю. Она была не просто учителем; она была одной из немногих, кого господин Ким уважал за непоколебимый профессионализм и умение держать дистанцию. В столовой она застала всю семью. Сохён поправила очки в тонкой оправе и замерла на мгновение, переводя взгляд с сурового хозяина дома на Тэхёна. — Доброе утро, господин Ким. Миссис Ким, — она вежливо поклонилась, ее голос звучал мягко, но уверенно. — Простите за столь ранний визит. — Доброе утро, Сохён-сан, — отец Тэхёна поднялся, жестом приглашая её к столу. — Мы ценим, что вы согласились на частные уроки в это... непростое время. Ли Сохён перевела взгляд на Тэхёна. После туманных объяснений отца по телефону о «недомогании и нервном истощении» сына, она ожидала увидеть бледную тень своего лучшего ученика. Но перед ней сидел юноша с прямой осанкой, чьи глаза, обычно печальные и опущенные, сегодня светились странным, лихорадочным, почти торжествующим блеском. — Тэхён-и, — она чуть улыбнулась, подмечая, как аккуратно он застегнут и как спокойно держит руки на столе. — Кажется, домашний режим идет тебе на пользу. У тебя удивительно хорошее настроение для человека, который пропустил контрольную работу. — Спасибо, Сохён-сан. Я просто... выспался, — ответил Тэхён, и в его голосе промелькнула едва заметная хрипотца, напоминавшая о ночном холодном ветре. Отец довольно кивнул, принимая это за результат своей «воспитательной работы». Мать Тэхёна лишь молча поджала губы, украдкой разглядывая сына, она, в отличие от мужа, чувствовала, что за этой безупречной белизной рубашки скрывается что-то чужое. — Мы подготовили кабинет на втором этаже, — произнес господин Ким, — но если Тэхёну удобнее в спальне, я не возражаю. Там тише. — Думаю, в спальне будет продуктивнее, там все его справочники, — ответила Сохён. Они поднялись по широкой мраморной лестнице. Тэхён шел впереди, чувствуя на затылке тяжелый, сканирующий взгляд отца, который, казалось, пытался прожечь дыру в его спине. Каждый шаг по знакомым ступеням отдавался в теле глухим эхом и воспоминанием о том, как он карабкался по этой стене пару часов назад. Ноги, всё еще хранившие напряжение ночного спуска, едва заметно подрагивали, но Тэхён держал спину ровно, боясь выдать себя хоть малейшим жестом. Когда они вошли в комнату, замок за их спинами не щелкнул, отец решил больше не закрывать, дверь. Создавая иллюзию доверия, которая на деле была лишь еще одним способом контроля. Ли Сохён по-деловому расположилась за письменным столом, раскладывая свои материалы. Она не стала задавать лишних вопросов, понимая, что в этом доме тишина ценится выше искренности. — Садись, Тэхён. Нам нужно нагнать программу, — спокойно произнесла она, открывая тяжелый задачник. Тэхён опустился на стул рядом. Поверхность стола казалась непривычно холодной. Перед ним лег чистый лист бумаги и остро заточенный карандаш. Сохён начала объяснять тему, её голос звучал ровно и монотонно, заполняя пространство спальни сухими математическими терминами. Тэхён послушно кивал, записывал формулы и решал уравнения. Со стороны казалось, что он полностью погружен в учебу. Его рука быстро выводила цифры, графики строились идеально ровно, но в голове по-прежнему рокотал мотор байка. Каждый раз, когда он наклонял голову над тетрадью, воротник рубашки касался загримированной кожи, и это физическое ощущение возвращало его в лесную чащу, в объятия Чонгука. Математика всегда была для него логичной и понятной, но сегодня цифры казались просто серыми значками на белом фоне. Он решал сложные интегралы на автомате, пока его мысли строили совсем другие маршруты, от этого окна до старого гаража в промзона. Ли Сохён внимательно следила за его работой, лишь изредка поправляя ход решения. В комнате слышалось только шуршание бумаги и сухой стук грифеля. Эта стерильная рабочая атмосфера должна была успокаивать, но Тэхён чувствовал себя натянутой струной. Он знал, что за дверью, в тишине коридора, отец может стоять и слушать. — Хорошо, этот блок закончен, — произнесла Сохён, переворачивая страницу. — Перейдем к тригонометрии. Тэхён кивнул, подвигая к себе новый лист.  Он понимал, что этот урок, его идеальное алиби. Пока он здесь, в четырех стенах, решает задачи под присмотром учителя, он остается «золотым мальчиком». Но под столом его свободная рука судорожно сжимала край штанины *** Ночной туман над озером стал настолько плотным, что очертания припаркованных байков казались размытыми тенями. У самой кромки воды стояли Юнги и Чимин. Их волосы были насквозь мокрыми после того, как они дурачились в воде, тяжелые пряди облепили лица, а с кончиков то и дело срывались холодные капли, блестящие в лунном свете. Одежда липла к телам, но они, казалось, совсем не чувствовали холода. озера царила тишина, нарушаемая лишь тихим плеском волн и тяжелым дыханием Чимина и Юнги, чьи волосы всё еще были мокрыми, а пряди липли к лицам, блестя в лунном свете. Юнги облокотился на сиденье своего байка и обвел всех серьезным, почти свинцовым взглядом. — Послушайте меня внимательно, — начал он, и его голос в этой пустоте прозвучал как судебный приговор. — Если мы просто заберем Тэхена сейчас, его отец сотрет нас в порошок. Он поднимет полицию, обвинит Чонгука в похищении, и через сутки Тэхен будет в закрытом интернате на другом конце света, а Чон — за решеткой. Нам нужно не просто бежать. Нам нужно, чтобы Ким-старший сам открыл двери и вышвырнул Тэхена из своей жизни. Чонгук крепче прижал к себе Тэхена, чувствуя, как омега замер, ловя каждое слово. — Репутация — это единственное божество, которому молится твой отец, Тэ, — Юнги прищурился. — В субботу благотворительный бал Кимов. Весь высший свет, пресса, камеры. Это его триумф. Но мы превратим его в его же похороны. — План такой, — Чимин шагнул вперед, отжимая край мокрой футболки, с которой всё еще капала вода. — Тэхен, ты возвращаешься. Сейчас. Ты играешь роль «сломленного и осознавшего вину сына». Будь безупречен. Усыпи его бдительность, чтобы он сам вывел тебя под свет софитов в субботу. Юнги кивнул, продолжая: — Пока ты будешь строить из себя пай-мальчика, мы подготовим «подарок». У меня есть доступ к архивам компании твоего отца, там хватает грязи. Но главное, ты. В середине вечера, когда он выйдет на сцену гордиться тобой, мы перехватим сигнал экранов. Весь зал увидит видео: как тебя запирают, как твой отец угрожает Чимину.  А потом ты сам выйдешь к микрофону. Ты расскажешь правду. — В этот момент, — голос Чонгука стал низким и вибрирующим, — когда он поймет, что ты больше не его «золотой актив», а ходячий позор, который уничтожает его акции и репутацию в прямом эфире... он сам захочет, чтобы ты исчез. Ему будет проще откупиться и забыть о твоем существовании, лишь бы остановить этот скандал. — Это риск, Тэ, — Юнги посмотрел прямо в глаза омеге. — Ты должен будешь стоять там, один, под прицелом сотен глаз, пока мы не ворвемся за тобой. Ты готов уничтожить свою прошлую жизнь, чтобы получить настоящую? Тэхен посмотрел на Чонгука, затем на мокрого, дрожащего от холода, но решительного Чимина. В голове всплыла стерильная белая комната. — Я готов, — выдохнул он. — Я буду играть так, что он поверит. Это был идеальный, пугающе логичный план. Ударить по самому дорогому — по имиджу. Сделать Тэхена «нерентабельным» для семьи Ким. *** Преподавательница Сохён медленно складывала исписанные формулами листы, и шорох бумаги в застывшем воздухе спальни казался Тэхёну звуком аплодисментов за его идеальную игру. Она подняла на него взгляд, в котором читалось искреннее облегчение. — Тэхён, ты сегодня превзошёл сам себя, — мягко произнесла она, защёлкивая тугой замок кожаной папки. Металлический звук эхом отразился от пустых стен. — Такой сосредоточенности и ясности ума я не видела у тебя давно. Похоже, вынужденный отдых действительно пошёл тебе на пользу. Ты стал… собраннее. Тэхён вежливо склонил голову, пряча за ресницами холодный блеск. Он не был собраннее, он был наэлектризован ожиданием. Они вышли в коридор, где их уже поджидал господин Ким. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. В дорогом домашнем халате он выглядел как хозяин, осматривающий свои владения. Его поза казалась расслабленной, но взгляд, острый и сканирующий, не упускал ни единой складки на рубашке сына. Услышав похвалу, он медленно выпрямился, и на его губах промелькнула тень довольной, почти хищной улыбки. — У Тэхёна прекрасное воспитание, господин Ким, — Сохён вежливо кивнула отцу, проходя к лестнице. — Вы можете по праву гордиться своим сыном. С таким рвением и дисциплиной он блестяще справится с любым испытанием. Академия может спать спокойно. — Благодарю, Сохён-сан. Я всегда знал, что правильная дисциплина и изоляция от дурного влияния — единственный залог успеха, — ответил отец. Его голос вибрировал от самодовольства. Когда входная дверь внизу захлопнулась, отрезав последний контакт с внешним миром, в особняке снова воцарилась та самая стерильная, звенящая тишина. Господин Ким обернулся к сыну. Он подошёл вплотную, и Тэхён почувствовал тяжелый запах его дорогого одеколона, смешанный с запахом власти. Отец положил тяжёлую, властную ладонь на плечо Тэхёна. Раньше этот жест заставлял омегу сжиматься, ожидая удара или упрека, но сейчас он вызывал лишь глухое, ледяное отвращение. — Я вижу, как ты сожалеешь о своих прошлых глупостях, сынок, — голос отца звучал непривычно тепло, с той вкрадчивой добротой, которую он приберегал для прессы и важных партнеров. — Я искренне рад, что сейчас с тобой всё хорошо. Ты наконец-то дома, Тэхён. Там, где тебе и место, в чистоте и порядке. Продолжай в том же духе, и в субботу на балу мы покажем всем, на что способен истинный наследник семьи Ким. Ты будешь моей главной гордостью. Тэхён заставил себя улыбнуться, мягко, покорно, именно так, как ожидал от него этот человек. — Спасибо, папа. Я сделаю всё, чтобы ты не разочаровался. Он стоял неподвижно, провожая отца взглядом, пока тот не скрылся в своём кабинете. Как только за ним закрылась дверь, маска вежливости мгновенно сползла с лица Тэхёна. Он резко развернулся и скрылся в ванной, заперев дверь на замок. Тэхён включил воду на полную мощность, шум падающей воды заполнил тесное пространство, создавая надежный звуковой барьер между ним и остальным домом. Он не стал смывать грим. Напротив, он осторожно коснулся кончиками пальцев замаскированного участка на шее, чувствуя под слоем крема легкую припухлость. Для всего мира это была идеальная кожа, но для него, под этим слоем фарфоровой лжи, всё еще горело клеймо Чонгука. Тэхён обхватил колени руками и уткнулся в них лбом. В этой искусственной тишине, созданной шумом воды, он позволил себе наконец-то перестать играть. Перед глазами тут же всплыл образ Чонгука: его растрепанные ветром волосы, дерзкая ухмылка и тот отчаянный, полный нежности взгляд, которым он смотрел на Тэхёна в лесу. «Потерпи еще немного, лучик», — казалось, шептал голос альфы сквозь шум воды. Тэхён закрыл глаза, вызывая в памяти запах сандала и табака. Он вспоминал, как Чонгук обнимал его, как защищал от ночного холода своей курткой, и как обещал, что больше никто не закроет его на замок. Каждая клетка тела ныла от желания снова оказаться на заднем сиденье байка, лететь по ночному шоссе, чувствуя спиной мощь мотора и надежность рук Чонгука. Он надеялся. Впервые за многие годы в его груди жила не тупая обреченность, а ясная, острая надежда. План Юнги казался безумным, но Тэхён готов был сжечь всё дотла, лишь бы в конце этого пепелища его ждал Чонгук. Ему нужно было выдержать еще несколько дней. Быть идеальным, быть послушным, быть тем, кем его хочет видеть отец. Главное, не дать этой надежде просочиться во взгляд, не позволить отцу увидеть, что за маской покорности живет человек, который уже давно сбежал из этого дома. Гул льющейся воды в ванной должен был стать для Тэхёна спасительным белым шумом, за которым можно было спрятать свои истинные чувства и лихорадочно бьющееся сердце. Он стоял у раковины, опустив голову, и слушал, как струи разбиваются о фаянс, пытаясь убедить себя, что всё прошло идеально. Отец поверил. Учительница похвалила. План Юнги работал. Но даже сквозь плотную завесу водного шума до его слуха долетел звук, от которого внутри всё превратилось в лёд. Бам. Глухой, тяжелый удар. Так падает не книга и не мелкий предмет. Так падает стопка плотной, влажной ткани. А следом, резкий, до боли знакомый скрежет выдвигаемого ящика шкафа.Тэхён замер, перестав дышать. Ладони мгновенно стали влажными. Он медленно потянулся к ручке двери, чувствуя, как каждый градус тепла покидает его тело. Он приоткрыл дверь ванной лишь на узкую щель. Клубы пара лениво вытекли в спальню, смешиваясь с холодным светом утра. В центре комнаты стоял отец. Его фигура в безупречном костюме казалась неестественно застывшей, словно каменное изваяние. Он не смотрел на дверь. Его взгляд был прикован к полу. Там, прямо на белоснежном ворсе дорогого ковра, лежала она — та самая белая рубашка. В этом стерильном интерьере она выглядела чудовищно, как гниющее пятно на холсте. Бурые разводы лесной грязи на локтях, разорванный в клочья воротник и отсутствие нескольких пуговиц. Рядом валялись брюки, покрытые пятнами от сочной травы и влажной земли. Улика была неоспоримой. Она буквально кричала о том, что этой ночью «золотой мальчик» Кима не спал в своей постели. Господин Ким медленно поднял голову. В его глазах не было ярости, которую Тэхён видел вчера. Там было нечто более страшное, ледяное, расчетливое бешенство человека, чей идеальный проект оказался осквернен. — Я ведь заходил к тебе ночью, Тэхён, — голос отца был тихим, почти шепотом, и от этой вкрадчивости по позвоночнику омеги пробежал настоящий мороз. — Ты так красиво спал. Я даже на мгновение позволил себе слабость поверить, что ты осознал свой позор. Но ты ведь не спал под этим одеялом, верно? Тэхён вышел из ванной, чувствуя себя абсолютно голым под этим взглядом. Маска «паиньки» осыпалась прахом. — Где ты был? — отец сделал шаг вперед, и воздух в комнате словно сгустился. — С кем ты был, пока я сторожил твою дверь, как верный пес? Отец не стал дожидаться ответа. Он резко сократил расстояние, и прежде чем Тэхён успел отшатнуться, его пальцы мертвой хваткой впились в челюсть сына, с силой задирая его голову вверх. В жестком дневном свете, который так не вовремя заливал комнату, слой грима на шее Тэхёна выглядел неестественной, матовой маской. Господин Ким с силой, до боли, провел большим пальцем по нежной коже шеи, сдирая плотный слой консилера. Под бежевой массой, как раскаленное клеймо, обнажился багрово-синий, свежий след — яркая метка Чонгука, которую невозможно было спутать ни с чем другим. — Так вот какую «геометрию» ты изучал ночью, — прошипел отец, и его лицо исказилось от дикого отвращения. — Ты притащил грязь этого уличного пса в мой дом? Ты позволил ему пометить тебя, как скотину на бойне? Ты бегал к нему тайком, пока я планировал твоё будущее?! Он с силой оттолкнул Тэхёна. Омега ударился лопатками о косяк двери, но на этот раз он не опустил голову. Он выпрямился, стирая тыльной стороной ладони остатки грима с лица, глядя отцу прямо в глаза, открыто и вызывающе. — Я не бегал к нему, отец, — голос Тэхёна зазвучал неожиданно твердо, вибрируя от накопившейся правды. — Я бежал отсюда. От этого запаха лаванды, от твоих замков и от твоей «любви», которая душит меня каждый день. Ярость господина Кима перешла ту черту, за которой заканчивается человеческий облик и начинается первобытное безумие. Его лицо, всегда напоминающее застывшую маску из дорогого фарфора, теперь побагровело, вены на висках вздулись, а в глазах вспыхнуло нечто настолько страшное и дикое, что воздух в комнате, казалось, мгновенно выгорел. Он не просто сорвал ремень, он вырвал его из шлевок брюк с резким, свистящим звуком. Тяжелая металлическая пряжка с глухим стуком ударилась о ладонь. — Шлюха! — этот крик, сорвавшийся на хриплый рев, заставил стекла в рамах жалобно звякнуть. — Ты отдал свою невинность этому байкеру?! Этому отбросу?! Первый удар пришелся на спину Тэхёна, когда тот попытался отвернуться. Ремень с сухим, хлестким свистом рассек воздух и тонкую ткань свежей рубашки. Боль была мгновенной и ослепляющей, она прошила позвоночник раскаленным током. Тэхён вскрикнул, теряя равновесие и оседая на ковер, но отец уже не мог остановиться. Его рука взлетала снова и снова, обрушивая на сына всю ту ярость, которую он копил годами за каждое мелкое неповиновение. — Я выстраивал твою репутацию по крупицам! Я сделал тебя лицом этой семьи! — выкрикивал отец, и каждый его удар был ритмичным, безжалостным. — А ты пошел и раздвинул ноги перед первым встречным мусором в грязном переулке? Ты опозорил мою фамилию! Ты уничтожил всё, во что я вкладывал деньги! В этот момент в распахнутую дверь спальни вбежала мать. Она замерла на пороге, прижав ладони к лицу, и ее глаза расширились от немого ужаса. Она видела, как ее муж, всегда такой безупречный и холодный, превратился в мясника, истязающего собственную плоть и кровь. — Сын...  Джунхо…  остановитесь! — ее голос был едва слышным писком на фоне этого хаоса. Она хотела броситься вперед, закрыть Тэхёна собой, но ледяной, парализующий страх перед гневом мужа пригвоздил ее к месту. Она видела, как на белой рубашке сына начинают проступать первые алые полосы, как его тело судорожно вздрагивает от каждого удара. Тэхён перестал кричать. Он сжался в клубок на полу, закрывая голову руками, и только хрипло, надрывно выдыхал воздух после каждого соприкосновения кожи с ремнем. Скальп всё еще горел после того, как отец тащил его за волосы, щека пульсировала от пощечины, а теперь спина превращалась в сплошное месиво из боли. — Ты не выйдешь отсюда до субботы! — прохрипел отец, занося руку для финального удара. — Ты выползешь на ту сцену, даже если мне придется привязать тебя к скрипке! Ты вернешь мне мой долг, даже если будешь дохнуть от боли! Тэхён лежал на полу, прижимаясь щекой к холодному ворсу ковра.  Боль в спине была пульсирующей, ослепляющей, но внутри него внезапно что-то окончательно перегорело. Последний страх, который сковывал его годами, рассыпался пеплом под ударами отцовского ремня. Отец, тяжело дыша и поправляя сбившийся халат, уже развернулся, чтобы выйти и запереть дверь, оставив сына в этой темноте. Его рука легла на дверную ручку, когда голос Тэхёна, низкий, хриплый и пропитанный ядовитым торжеством, заставил его замереть на месте. — Да… я с ним трахался, пока ты спал, — Тэхён медленно приподнялся на локтях, превозмогая боль. Он поднял голову, и сквозь спутанные, мокрые волосы взглянул прямо в спину отца. — Понял, сука? Господин Ким медленно, почти механически обернулся. Его лицо, до этого багровое от гнева, вдруг стало мертвенно-бледным. Он не мог поверить, что этот сломленный, избитый мальчик посмел не просто огрызнуться, а плюнуть ему в лицо самой запретной правдой. — Пока ты видел свои идеальные сны о акциях и репутации, — продолжал Тэхён, и на его губах, разбитых в кровь, расцвела безумная, пугающая улыбка. — Он брал меня, я чувствовал его руки там, где ты запрещал мне даже думать. И знаешь что? Это было лучшее, что случалось со мной.  Мать Тэхёна, всё ещё стоявшая в дверях не смела произнести и слова. Она смотрела на сына так, будто у него выросли крылья дьявола. Отец сделал шаг назад в комнату. Ремень, который он уже собирался убрать, снова натянулся в его кулаке. Его трясло от неописуемого, запредельного унижения. — Повтори… — прошипел он, и его голос был похож на предсмертный хрип. — Ты проиграл, отец, — Тэхён выпрямился, несмотря на то, что каждое движение причиняло агонию. Он стер кровь с губы и посмотрел на него с таким ледяным презрением, что господин Ким впервые в жизни почувствовал себя ничтожным.  — Ты можешь запереть меня, можешь убить, но ты никогда не смоешь с меня его запах. Он уже внутри. А ты… ты просто старик, который боится тени байка за своим забором. Это признание стало последней каплей. Господин Ким замер, и на мгновение в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как кровь стучит в висках. Лицо отца больше не было багровым, оно стало серым, как пепел. Унижение было настолько глубоким, что ярость сменилась ледяной, хирургической решимостью, оно выжгло в нем остатки родительских чувств.  — Ты думаешь, что победил, потому что позволил уличному псу коснуться себя? — голос отца звучал пугающе ровно, почти шепотом. — Нет, Тэхён. Ты просто подтвердил, что твоя воля ничего не стоит. Ты не «выбрал свободу», ты просто выбрал другую грязь. Он медленно сложил ремень и затянул его на ладони, глядя на избитого, окровавленного сына с высоты своего холодного превосходства. — Никакой субботы не будет. Ты больше не опозоришь эту фамилию своим присутствием. Я не дам тебе шанса на публичный скандал. Отец обернулся к матери, которая задыхалась от слез в дверях, и бросил ей через плечо, как прислуге: — Собери его документы. Только самое необходимое. Остальное — потом. Затем он снова перевел взгляд на Тэхёна. В его глазах омега прочитал свой окончательный приговор. — Завтра на рассвете тебя здесь не будет. Машина отвезет тебя прямо в аэропорт, — отчеканил господин Ким. — Ты отправляешься в закрытую академию-интернат «Сент-Бернар» в швейцарских Альпах. Это место для таких «неуправляемых» отпрысков, как ты. Там нет байков, нет связи с миром и нет жалости. Там из тебя либо выбьют эту дурь окончательно, либо ты проведешь остаток юности в изоляции, о которой даже не мечтал. Тэхён почувствовал, как внутри всё обрывается. Швейцария. Это тысячи километров. Это граница, которую не пересечь на мотоцикле. План Юнги рушился прямо сейчас, рассыпаясь пеплом под ледяным тоном отца. У них больше не было трех дней. У них оставалось всего несколько часов. — Посмотрим, как запоет твой «лучший ученик», когда единственным звуком в его жизни станет шум ветра в горах, — прошипел отец. Взгляд Тэхена пустой и холодный, в последний раз мазнул по окну, за которым все еще вибрировала свобода. Но, отец словно заметил как он смотрит туда. — Раз ты так любишь смотреть в окно, мы решим эту проблему раз и навсегда, — процедил господин Ким. Он подошел к распахнутым створкам, из которых в комнату врывался свежий, пахнущий свободой воздух. Одним резким, грубым движением отец захлопнул тяжелые рамы. Звук удара дерева о дерево прозвучал в тишине как выстрел. Следом он с силой повернул стальные задвижки, которые годами не использовались, и те поддались с противным, ржавым скрежетом. Но этого ему было мало. С бешеной, пугающей методичностью отец начал задергивать тяжелые, многослойные портьеры. Он рвал ткань так сильно, что кольца на карнизе жалобно звенели. Через мгновение комната погрузилась в искусственную, душную ночь. Последний лучик предрассветного солнца исчез, оставив Тэхена в абсолютной темноте. — Завтра ты улетаешь в Швейцарию, — голос отца доносился из мрака, холодный и отстраненный. — И до этого момента ты не увидишь ни неба, ни этого своего мусора. Я лично прослежу, чтобы ты не сделал ни шага к этим окнам. — Джунхо! Это слишком! Остановись! — голос матери сорвался на крик, который она подавляла годами.  Она видела, как Тэхён, её единственный сын, сжимается в клубок у ног отца, и эта картина наконец пробила броню её страха. Миссис Ким, пошатываясь, бросилась вперед.  Она рухнула на колени прямо на холодный ворс ковра, её руки, унизанные дорогими кольцами, судорожно потянулись к Тэхёну. Она хотела закрыть его собой, спрятать под своими руками это избитое, дрожащее тело, которое когда-то качала на руках. Её глаза были полны слёз, а пальцы почти коснулись спины сына. — Тэхён-и… сыночек… — прошептала она, и её слезы капнули на окровавленное плечо омеги. Но господин Ким был быстрее. Его реакция была молниеносной и жестокой. Он мертвой хваткой вцепился в запястье жены, едва та успела коснуться сына, и рывком вдернул её вверх, заставляя подняться. — Идем, Миён! — прорычал он, и в его взгляде не осталось ни капли человечности, только голая, первобытная ярость. — Оставь его. Тэхён сделал свой выбор. Миён попыталась вырваться, она смотрела на Тэхёна, который лежал неподвижно, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и только его рваные, хриплые выдохи доказывали, что он еще жив. — Джунхо, отпусти, ему нужна помощь! — взмолилась она, но муж лишь сильнее сжал пальцы на её запястье, буквально волоча её к выходу. — Тэхён сделал свой выбор в ту секунду, когда перелез через забор к этому отребью, — процедил господин Ким, бросая последний ледяной взгляд на сына. — Теперь он — не часть этой семьи. Он мусор, который я завтра же вышлю из Кореи. Ему больше не нужны твои слезы. Он вытащил жену из комнаты. Тэхён слышал, как она всхлипывала в коридоре, как её шаги удалялись, заглушаемые тяжелой походкой отца. Затем последовал оглушительный грохот дубовой двери. Щелк. Щелк. Два оборота ключа в скважине. Приговор был подписан. Тэхён остался лежать в абсолютной, удушливой тишине своего «склепа». Отец не просто запер его, он уничтожил саму надежду на субботу. Швейцария. Завтра на рассвете. Тэхён с трудом повернул голову к окну, за которым всё еще висела мертвая, искусственная темнота штор. После ухода отца и матери, Тэхен потерял счет времени. В наглухо запертой комнате, погруженной в искусственную бархатную ночь, секунды растягивались в вечность. Боль в спине сначала была острой, обжигающей, как прикосновение раскаленного железа, а затем сменилась тяжелым, изматывающим пульсом. Он лежал на боку, боясь пошевелиться, уткнувшись лицом в ворс ковра, который теперь казался ему жестким и колючим. В этой темноте не было ни звуков, ни ориентиров, только тиканье крови в ушах. Прошли часы или всего несколько минут? Он не знал. Тяжелый мрак спальни внезапно разрезал тонкий, а затем расширяющийся поток света из коридора. Тэхён невольно зажмурился, когда дверь тихо скрипнула. Он ожидал снова увидеть тяжелые ботинки отца, услышать его ледяной приговор, но шаги были другими, мягкими, осторожными, почти невесомыми. В комнату вошла мама. В руках она судорожно сжимала небольшую аптечку и тюбики с мазями. Её лицо, обычно безупречное и холодное, сейчас было опухшим от слёз и совершенно бледным. Она закрыла за собой дверь, не защелкивая замок, и поспешила к сыну, опускаясь на колени прямо в полосу света. — Тэхён-и… о боже, мой мальчик… — её голос сорвался на хриплый шепот. Она дрожащими руками потянулась к его рубашке. Белая ткань местами присохла к коже, и когда Миён попыталась её приподнять, Тэхён судорожно выдохнул сквозь зубы, содрогаясь всем телом. — Прости, прости меня, — запричитала она, и новые слезы закапали прямо на израненную спину сына. Мама начала обрабатывать раны. Когда она открыла тюбик с мазью, в комнате распространился резкий, аптечный запах ментола и антисептика, который мгновенно вытеснил аромат ночного леса. Её пальцы, холодные и влажные от слез, едва касались багровых полос, оставленных ремнем. Она плакала навзрыд, не в силах сдержать рыдания, которые сотрясали её плечи. Каждое её прикосновение было наполнено невыносимой виной, виной матери, которая не смогла защитить. — Он сошел с ума… он действительно отправляет тебя завтра, Тэ, — шептала она, нанося прохладный крем на воспаленную кожу. — Самолет в шесть утра. Я ничего не могу сделать, он запер все счета, он… он не слушает меня. Тэхён лежал неподвижно, чувствуя, как мазь начинает приятно холодить спину, притупляя пожар. Он смотрел в одну точку на стене, и в его глазах, отражающих свет из коридора, застыла пугающая пустота. — Мама, — его голос прозвучал как шелест сухой листвы. — У тебя есть телефон? Миён замерла, её рука с окровавленной салфеткой задрожала еще сильнее. Она испуганно оглянулась на дверь, понимая, что если муж застанет её за помощью сыну, последствия будут ужасными. Казалось, сам дом следит за ними сотнями скрытых камер и микрофонов. — Тэхён-и... Джунхо забрал мой основной телефон, — прошептала она, и её губы задрожали. — Он запретил мне даже говорить с тобой… Просто обработать раны. Тэхён медленно, превозмогая вспышку боли в позвоночнике, повернул голову. На его бледном лице, испачканном в дорожной пыли, гриме и высохших слезах, отчетливо выделялись глаза. В них больше не было покорности, только холодная, расчетливая решимость человека, который уже одной ногой стоит над пропастью. — Мама, завтра в шесть утра меня не будет в этой стране. Ты понимаешь это? — его голос прозвучал как шелест сухой листвы, но в нем звенела сталь. — Это твой последний шанс помочь мне. Всего одно сообщение. Если ты не дашь мне его сейчас, ты больше никогда меня не увидишь. Миён смотрела на израненную спину сына, на багровые полосы, которые она только что бережно обрабатывала. В её душе, скованной годами страха перед властным мужем, что-то окончательно надломилось. Она лихорадочно залезла в глубокий карман своего шелкового халата и вытащила старый, запасной смартфон с треснувшим экраном. Её руки тряслись так сильно, что телефон едва не выскользнул на ковер. — Десять минут, Тэхён. Только десять минут, — выдохнула она, вкладывая холодный корпус устройства в его ладонь.— Я буду стоять в коридоре. Если услышишь, что я кашляю или поправляю вазы — прячь его немедленно. Она быстро поднялась с колен, прижала ладонь к губам, чтобы сдержать новый порыв рыданий, и выскользнула из комнаты, прикрыв дверь лишь до легкого щелчка. Тэхён остался один в удушливом полумраке запертой спальни. Яркий свет экрана, вспыхнувший в темноте, больно ударил по глазам, привыкшим к сумраку задернутых штор. Он взглянул на верхнюю панель и замер, забыв, как дышать. 20:12. Ледяной пот мгновенно выступил на лбу. Его обдало жаром осознания: отец ворвался в комнату и начал экзекуцию в два часа дня. Тэхён пролежал в этом беспамятстве, в этой глухой, душной темноте больше шести часов. Шесть часов Чимин и Юнги, возможно, думали, что всё идет по плану, и Тэхён просто занят учебой. Времени почти не осталось. До рейса в Швейцарию, меньше десяти часов, а до того момента, как за ним приедет машина, и того меньше. Пальцы, немеющие от боли, лихорадочно заскользили по сенсору. Он не помнил номер Чонгука наизусть, они всегда общались через мессенджеры в его собственном телефоне, который отец разбил еще днем. Но номер Чимина был вбит в память намертво, как единственный код доступа к жизни. Он открыл окно сообщений и начал печатать, промахиваясь по буквам из-за дрожи в руках: «Чимин, это Тэхён. План рухнул. Отец нашел грязную рубашку. Он избил меня и запер окна. Завтра в 06:00 самолет в Швейцарию, Сент-Бернар. Меня повезут в аэропорт на рассвете, скорее всего в 4 утра. Чонгуку... скажи Чонгуку, что я не сдался. Помогите мне, умоляю. Это мой последний шанс». В коридоре раздался резкий, нарочитый звук, мама громко задела фарфоровую статуэтку на консоли. Тэхён вздрогнул, нажал «Отправить» и увидел, как полоска загрузки мучительно медленно ползет по экрану. Каждая секунда казалась вечностью. Сообщение зависло в статусе «Отправка...» из-за толстых стен и плохого сигнала. Тэхён сжал телефон так сильно, что костяшки побелели «Ну же, ну же, уходи...» — шептал он разбитыми губами.  Наконец, раздался короткий системный звук, сообщение ушло.В ту же секунду в замке двери спальни послышался тяжелый скрежет ключа. Тэхён едва успел засунуть телефон под подушку и натянуть одеяло на окровавленную спину, как дверь распахнулась, и на пороге возник темный силуэт отца.