Чёрная Баккара

Некоторое время спустя, когда Рафаэль действительно задумался о том, чтобы стать родителем — взвалить на плечи тяжкое, но благородное бремя отцовства, — в душе его начали прорастать сомнения. Медленно, неумолимо, словно тернии сквозь мягкую, податливую почву. Он ловил себя на том, что просыпается среди ночи и лежит без сна, глядя в потолок, а в голове, точно заезженная пластинка, крутятся одни и те же вопросы. Имеет ли он вообще право быть отцом? Не заложено ли в нём самом — в крови, в костях, в самом естестве — то же роковое семя эгоизма, что погубило Бенжамина? Станет ли он таким же родителем, каким был его собственный: любящим до удушья, заботливым до слепоты, а потом — отсутствующим навсегда? И главное — сможет ли он один, без женщины, без материнской ласки, нежности, заботы, без того тепла, которое когда-то дарила ему Ален, вырастить полноценного человека, а не покалеченную, замёрзшую душу? Стать единственным, от которого будет зависеть жизнь и будущее целой новой жизни — хрупкой, словно первый весенний цветок, и беззащитной, как птенец, выпавший из гнезда. Не просто питомца — котика, собачки, — нет, нечто неизмеримо большее. Жизнь человека, со своими мечтами, надеждами, страхами и переживаниями. Готов ли он взять на себя столь непосильную ответственность за новую душу, которую он приведёт в этот мир, полный страданий и несправедливости? Как именно появится этот ребёнок, как он увидит свет, француз уже давно продумал, взвесив все «за» и «против» с дотошностью, достойной архивариуса. Недаром ведь существовала такая вещь, как суррогатное материнство, дарующая возможность обрести счастье родительства тем, кто по каким-либо причинам лишён этой благословенной возможности. Да, стоило сие удовольствие, признаться, недёшево, требовало немалых финансовых затрат, но иного, более подходящего выбора у мужчины на данный момент попросту не имелось. Хотя друг его, Гаспарт, лет так на пять-шесть старший, а, следовательно, и более искушённый в житейских делах, неоднократно, с назойливостью, достойной торговца коврами, советовал Эскофье просто закрутить непродолжительный роман с какой-нибудь милой, добросердечной дамой, не обременённой глупыми предрассудками, а не мучиться с бесчисленным количеством утомительных процедур, необходимых для суррогатного материнства. Да и к тому же, по словам его друга, так выходило значительно дешевле, экономнее и практичнее. Однако Рафаэль в глубине души чувствовал необъяснимое, почти физиологическое отвращение к подобному решению, словно предчувствуя недоброе, и потому упорно отвергал эту идею, предпочитая ей более сложный, но в то же время более чистый, более честный путь. — Раф, — протянул Гаспарт, чьи глаза, словно изумруды, загадочно мерцали в полумраке кабинета. Он восседал, подобно патрицию, небрежно откинувшись на спинку элегантного, обитого тёмной кожей кресла. — Ну вот сам подумай своей светлой головой: нужна ли тебе эта суматоха, эти хлопоты, эти бесконечные заботы? К тебе в постель, мой любезный друг, прыгнет любая, стоит лишь свистнуть, стоит лишь бросить один многообещающий взгляд. Ты — аристократ, волшебник благородных кровей, обладатель несметных богатств, наследник, которому завидует добрая половина магического мира, — он сделал театральную паузу, подавшись вперёд и сверля собеседника проницательным взором, — и ты на полном серьёзе, не в шутку, будешь ещё и платить за подобное удовольствие? — Да, буду, — спокойно, с неколебимым достоинством промолвил блондин, столь же благородный и статный, резко поднявшись с кресла, подобно пробуждающемуся ото сна льву. Сие стремительное движение заставило его собеседника, сидевшего прямо напротив, инстинктивно откинуть голову назад, дабы не упустить из виду ни единой эмоции на лице своего друга. — И... как ты там изволил выразиться? Благородные крови, превосходное происхождение... Тогда отчего, по-твоему, я должен растрачивать всё это на всякую даму, которой только приспичит? Может статься, я желаю кого-то под стать себе, а не случайную барышню невесть какой родословной, друг мой? — Фа-а-антазёр, — с усмешкой, переходящей в мягкий, почти оперный напев, пропел в ответ шатен, чьи губы кривились в лукавой, понимающей улыбке. — Дорогой мой Рафаэль, ты на полном серьёзе полагаешь, что такие девушки, о коих ты грезишь, будут согласны на сию авантюру? Родить дитя от незнакомого мужчины лишь для того, чтобы у него появился наследник? Да, за деньги, разумеется, за звонкую монету... но не задумывался ли ты, приятель, с чем ещё ты их оставишь? Как минимум, подобные особы рискуют распрощаться со своей прекрасной, точеной фигурой года так на два, уж поверь моему опыту. Ибо вынашивание ребенка, как и сами роды, — процесс весьма сложный, требующий колоссальных сил и могущий принести известные осложнения, для борьбы с которыми организму понадобится немало времени, терпения и заботы. А тебе, как я погляжу, лишь бы «всунуть да достать». — Я к тебе за советом пришёл, а не за отговорками, Гаспарт, — возмутился блондин, обиженно фыркнув, словно ребёнок, у которого отобрали заветную игрушку. — А кто, если не лучший друг, сначала вдоволь посмеётся над твоей дерзкой идеей, чтобы потом, с чистой совестью и лёгким сердцем, помочь в её исполнении, Раф? — усмехнулся в ответ француз, в зелёных очах которого сверкнул некий дерзкий огонёк, искра врождённого авантюризма. — Если тебе нужен наследник, — продолжил он уже серьёзнее, и его низкий голос утратил ернические нотки, — то будь готов сначала долгое время ухаживать за его будущей матерью. Вне зависимости от твоих дальнейших планов на неё. Он помолчал, сделал глоток вина, и Рафаэль заметил, как на мгновение дрогнули его пальцы, сжимающие бокал — совсем чуть-чуть, почти незаметно. — Даже если от неё тебе нужен только наследник и ничего более, — продолжил шатен тише, — самый минимум, который от тебя потребуется, — это искреннее уважение. Готовность помогать ей во всём. Как бы ни резала тебе глаза та сумма, что ты ей отвалишь за этого ребёнка. Понимаешь? Он поднял взгляд на друга, и в его зелёных глазах, обычно искрящихся смехом, промелькнуло что-то тёмное, давно похороненное. — Хотя бы для того, чтобы тебе не было мучительно стыдно после. Когда твой ребёнок спросит о матери. О её жизни. О том, кто она и почему её нет рядом. Стыд — страшная вещь, мой друг. Он преследует нас всю жизнь. Прямо как назойливый бывший, который однажды купил тебе бутылку воды на первом свидании, а потом напоминает об этом каждое чёртово Рождество. — Он хитро прищурился и, вернув себе прежний насмешливый тон, добавил: — Кстати говоря, будешь платить за продление сеанса? — Платить? Я к тебе как к другу пришёл! — негодовал блондин, и в его лазурных очах промелькнула тень праведного возмущения. — Любовь разбита, как бокал, и смысла нет в дальнейшей жизни. Я пригласил тебя на бал, а ты сказала: «Час — три тыщи». Гаспарт, всё ещё усмехаясь, лениво повёл рукой в воздухе, и из стоящего на дубовом столике графина, повинуясь безмолвному приказу, в два хрустальных бокала полилась густая, рубиновая жидкость. Вино — старое, терпкое, с ароматом вишни и дубовой коры — наполнило комнату своим благородным дыханием, на мгновение перебив даже запах книжной пыли и дорогого табака, что вечно витал в этом кабинете. — Ну, будет тебе дуться, Раф, — протянул шатен, и в его низком, с лёгкой хрипотцой голосе зазвучали примирительные нотки. Он поднялся с кресла — высокий, поджарый, словно гончая, — и одним плавным движением вложил бокал в холёную, чуть дрогнувшую ладонь блондина. Пальцы их на мгновение соприкоснулись: горячие, живые пальцы Гаспарта и ледяные, словно фарфор, пальцы Рафаэля. — Я же не со зла. Я из любви. Из чистой, бескорыстной, почти материнской любви к тебе и твоему кошельку. Эскофье принял бокал, но пить не стал. Он задумчиво повертел его в руке, наблюдая за тем, как рубиновые блики играют на гранях хрусталя, отбрасывая крошечные, кровавые зайчики на белоснежную манжету его сорочки. В камине тихо потрескивали дрова, и тёплый, золотистый свет огня плясал на его лице, смягчая острые, аристократические черты, но не в силах растопить лёд, застывший в его лазурных очах. — Я не дуюсь, — наконец произнёс он тихо, и в его голосе, обычно звучном и уверенном, прорезалась едва уловимая, надтреснутая нотка усталости. — Я пытаюсь понять, Гаспарт, как мне быть. Не с деньгами. Не с процедурами. Денег у меня хватит на десяток наследников. А с этим... — он поднёс свободную руку к груди и легонько постучал кончиками пальцев по тому месту, где под дорогим сукном сюртука билось его сердце. — С пустотой вот здесь. Сможет ли ребёнок её заполнить? Или я только приведу в этот мир ещё одну несчастную душу, которая унаследует не только мои богатства, но и мою... — он запнулся, подбирая слово, и губы его скривились в горькой усмешке, — ...мою фамильную прохладцу? Гаспарт, не спеша отвечать, обошёл свой массивный, заваленный свитками стол и, присев на его край, скрестил руки на груди. Пламя камина отражалось в его изумрудных глазах, придавая им какой-то демонический, колдовской блеск. Он долго, изучающе смотрел на друга, словно видел его впервые за много лет. — Знаешь, Раф, что я тебе скажу, — произнёс он наконец, и его голос утратил привычные ернические интонации, став серьёзным и даже каким-то... усталым. — Твой отец оставил тебе поместье, сейфы в Гринготтсе и фамильные артефакты. Твоя мать оставила тебе любовь к розам и это дурацкое обращение на «Вы». А свою «фамильную прохладцу» — то, что ты называешь неспособностью любить, — ты взрастил в себе сам. Своими руками. Из страха. Из гордости. Из желания никогда больше не испытывать ту боль, которую ты испытал, когда тебе было пятнадцать. Он помолчал, покрутил бокал в пальцах, и рубиновое вино плеснулось о хрустальные стенки. — Я тебя понимаю, мон ами. Я сам такой же. Мы все носим эту ледяную кольчугу под рубашкой и думаем, что она нас защищает. Но она не защищает. Она просто не даёт нам двигаться. Гаспарт поднял глаза на друга, и на дне его зрачков, в самой их глубине, плескалась какая-то старая, затаённая боль. — Ребёнок тут ни при чём, Раф. Он не лекарство. Он не спасательный круг. Он — человек. Маленький, орущий, требовательный человечек, которому будет абсолютно плевать на твои метания и терзания, когда он захочет есть в три часа ночи. И если ты решишься на это — а ты, я знаю, уже решился, иначе бы не пришёл ко мне, — то будь готов к тому, что этот человечек разобьёт твой идеальный, вылизанный до блеска мирок на тысячу осколков. И тебе придётся собирать его заново. Уже вместе с ним. По кусочку. По осколку. Голыми руками. Он замолчал. В камине треснуло полено, и сноп искр взметнулся вверх, к тёмному жерлу дымохода. — И это, поверь мне, — закончил он почти шёпотом, — самый страшный и самый прекрасный акт творения, на который ты только способен. Рафаэль молчал. Вино в его бокале давно потеряло тепло, но он всё ещё не сделал ни глотка. Где-то в глубине дома, в восточном крыле, раздался приглушённый грохот — кажется, Эспоми опять передвигал свою любимую вазу, невзирая на протесты домовых эльфов. А может, и не вазу. Может, прадед просто давал понять, что он всё слышал и ему уже есть что сказать по этому поводу. Но это будет потом. А сейчас будет сейчас. А то, что будет потом, уже не будет ебать его из «сейчас».