Чёрная Баккара

Первые дни Барбара почти не выходила из своей комнаты. Рафаэль не настаивал. Он знал: травма, укоренившаяся за годы, не лечится парой ласковых слов. Если запуганный зверёк прячется в норе, нельзя вытаскивать его силой — надо просто сидеть рядом, не двигаясь, и ждать, пока он сам решится выглянуть наружу. Он терпеливо ждал. Каждое утро, просыпаясь, она находила у своей двери поднос с горячим завтраком. Неизменно: свежая булочка, ещё тёплая, только из печи; маленькая розетка с лавандовым мёдом; несколько ломтиков сыра, нарезанных аккуратно, как в хорошем ресторане; и записка. Записки были короткими, написанными убористым, изящным почерком на плотной кремовой бумаге. Без фамильярности, но и без холодной официальности. «Доброе утро. Сегодня солнечно — быть может, Вам будет угодно прогуляться в саду после полудня? Там расцвели поздние хризантемы. Р.» Или: «К завтраку — круассаны. Повара у нас нет, так что прошу не судить строго: это моих рук дело. Р.» Читая эти записки, Барбара ловила себя на странном, забытом чувстве — словно что-то крошечное и тёплое ворочалось под сердцем. Она не могла дать этому чувству названия. Но однажды, днём, когда он постучался к ней с очередным чаем, она впервые не вздрогнула от стука. — Войдите, — произнесла она тихо, почти одними губами, и это было её первое «войдите» за многие годы, произнесённое без страха. Рафаэль вошёл — медленно, как всегда; поставил поднос на столик у окна и, отойдя на безопасное расстояние, заговорил о пустяках. О погоде. О том, что в саду объявился ёж и теперь каждую ночь шуршит под окнами, пугая домовых. О том, что он, кажется, пересолил суп, и если мадемуазель не побрезгует, он заменит его на что-нибудь более съедобное. Барбара слушала его, опустив глаза, но на губах её — впервые — промелькнуло нечто похожее на тень улыбки. — Вы готовите сами? — спросила она, и в её голосе прозвенело искреннее, детское удивление. — Вы... аристократ. У Вас, должно быть, целый штат прислуги в фамильном поместье. — Здесь, как я уже говорил, прислуга не задерживается. Слишком много... гостей из прошлого. — Он усмехнулся, но тут же, заметив, как она нахмурилась, добавил: — К тому же, я нахожу в готовке своего рода медитацию. Мытьё посуды, например, меня успокаивает. А Вас? Она замерла. Вопрос был простым, почти бытовым, но никто и никогда не спрашивал её о таких вещах. Никому не было дела до того, успокаивает ли её что-то. — Я... — она запнулась, покрутила в пальцах край шали. — Я тоже. Мытьё посуды. Там, дома... это было единственное время, когда меня не трогали. Рафаэль ничего не ответил. Он только едва заметно кивнул и перевёл разговор на другую тему, чтобы не заставлять её задерживаться в болезненных воспоминаниях дольше, чем она сама того хотела бы. Но вечером, придя на кухню за чаем, она обнаружила на столе новый, только что купленный сервиз — такой же изящный, с цветочным узором, как тот, что она разбила. А рядом, на отдельном блюдце, лежала записка: «Эти — для того, чтобы Вы могли мыть их без страха. Разбить можно. Купить новые — не проблема. Р.» На следующий вечер Рафаэль пришёл в гостиную с гитарой. Барбара сидела в своём кресле у камина — том самом, что он называл «самым уютным», — и читала. Читала она, впрочем, не очень внимательно: глаза скользили по строчкам, а мысли витали где-то далеко. Услышав его шаги, а затем мягкий, пробный перебор струн, она подняла голову и замерла. — Вы играете? — вырвалось у неё. — Пытаюсь, — отозвался он с той самоиронией, которую она уже научилась распознавать как признак хорошего настроения. — Когда-то, в юности, хотел даже поступать в консерваторию, но отец настоял на более «практичном» образовании. С тех пор играю только для себя... и для гостей. Он устроился на низком пуфике напротив камина, пристроил гитару на колене и пробежался пальцами по струнам. Инструмент отозвался нестройным, чуть дребезжащим аккордом. Рафаэль поморщился — едва заметно, одними уголками губ, — и принялся подкручивать колки. — Сейчас, секунду. Она, кажется, немного расстроилась. Капризный инструмент. — Это не инструмент капризный, — раздался откуда-то из-за каминной полки томный, до боли знакомый голос, в котором бархат мешался с желчью, — это у тебя руки не из того места растут, mon petit-fils. Барбара вздрогнула и обернулась на звук. Из тени за камином, медленно, словно нехотя, проступила фигура. Малиновые волосы до плеч, рассыпающиеся по невесомым плечам. Один глаз зелёный, другой голубой — и оба смотрят на Рафаэля с выражением глубочайшего, почти родственного презрения. Призрак — она поняла это мгновенно, и сердце её пропустило удар, — скрестил руки на груди и привалился плечом к каминной полке с видом пресыщенного жизнью критика, которого затащили на провинциальный концерт. — Эспоми, — произнёс Рафаэль, не оборачиваясь. Голос его прозвучал ровно, но в нём слышалась нотка обречённости человека, который уже знает, что сейчас произойдёт, и ничего хорошего от этого не ждёт. — Я занят. — О, я вижу, как ты занят, — фыркнул призрак и, отлепившись от камина, начал неторопливо, по-кошачьи грациозно, вышагивать по воздуху, заложив руки за спину, словно лектор перед нерадивым студентом. — Ты занят тем, что собираешься музицировать перед дамой. Дама, бедняжка, и без того настрадалась — так ты решил добить её окончательно. Гуманно. Весьма в духе Эскофье. — Мадемуазель Валлен-Деламот, — Рафаэль наконец обернулся к Барбаре, и в его лазурных глазах читалась смесь извинения и тихого, бессильного раздражения, — позвольте представить Вам моего прадеда. Эспоми-Прамиэль-Бонидис Джозеф Эскофье. Призрак этого дома. И, к моему глубочайшему сожалению, он сегодня, кажется, в ударе. — Я всегда в ударе, — отмахнулся Эспоми, не удостоив правнука даже взглядом. Вместо этого он склонился к Барбаре — так близко, что она почувствовала исходящий от его призрачной фигуры лёгкий холодок и слабый, едва уловимый аромат увядших лепестков и старого вина. — Мадемуазель, — произнёс он, и его разноцветные глаза блеснули лукавством, — я приношу Вам свои глубочайшие соболезнования. Вы приготовились услышать музыку, но, боюсь, Вас ждёт разочарование. Этот юноша, — он мотнул головой в сторону блондина, — не может взять баррэ. Вообще. От слова «совсем». Я наблюдаю за его потугами уже несколько лет, и, поверьте, мои бедные аристократические уши, привыкшие к версальским оркестрам, до сих пор кровоточат. — Ничего у тебя не кровоточит, — сухо заметил Рафаэль, продолжая подкручивать колки. — Ты призрак. У тебя нет ушей в физическом смысле. — Не цепляйся к словам, правнук, — парировал Эспоми, грациозно присаживаясь — точнее, зависая в дюйме над подлокотником соседнего кресла и закидывая ногу на ногу. — Факт остаётся фактом: гитара расстроена. Ты расстроен. Единственная причина, по которой мадемуазель ещё не сбежала, — это её ангельское терпение. И, возможно, отчаяние. Но я бы на её месте уже аппарировал куда подальше от этого концерта. Барбара переводила взгляд с призрака на Рафаэля и обратно, и где-то глубоко внутри неё, под слоем страха и привычной настороженности, зарождалось совершенно новое, незнакомое чувство. Ей хотелось смеяться. Этот призрак — этот невероятный, невозможный, до абсурда нахальный призрак — говорил с правнуком так, словно тот был не главой рода, не аристократом, не её спасителем, а нашкодившим мальчишкой, которого отец застукал за кражей варенья. И Рафаэль — величественный, сдержанный, всегда такой безупречный Рафаэль — краснел. Самым настоящим образом краснел, и кончики его ушей, выглядывающие из-под светлых локонов, приобретали оттенок спелой вишни. — Спасибо за твоё экспертное мнение, Эспоми, — процедил он сквозь зубы. — Оно, как всегда, бесценно. А теперь, будь добр, дай мне возможность хотя бы попытаться. — Пытайся. Я рядом. Для моральной поддержки, — призрак широко, издевательски ухмыльнулся и сделал неопределённый жест рукой, словно давал королевское позволение. — Валяй, веучёк. Покажи мадемуазель, на что ты способен. Только сразу предупреждаю: если ты снова сфальшивишь на переходе в ми-миноре, я начну подпевать. А мой голос, знаешь ли, не предназначен для аккомпанемента. От моего пения в прошлый раз домовые эльфы рыдали и просились на вольную. Рафаэль глубоко вздохнул, прикрыл глаза — Барбара уже знала: так он делает, когда считает до десяти, чтобы не сорваться, — и, проигнорировав последнюю реплику, наконец коснулся струн. Зазвучала мелодия. Она была тихой и задумчивой, похожей на осенний дождь за окном. Не идеальной — Барбара, не разбираясь в музыке профессионально, всё же слышала, что кое-где аккорды выходят глуховатыми, а один раз палец блондина соскользнул со струны, вызвав короткий, неприятный скрежет. — Вот! — тут же вскинулся Эспоми, театрально прижимая ладони к вискам. — Вот оно! Я же говорил! Баррэ! Баррэ — твой личный враг, Рафаэль! Ты с ним борешься, как Дон Кихот с ветряными мельницами, и с тем же успехом! Послушай моего совета: брось ты эту гитару. Займись лучше пением. У тебя хотя бы голос не фальшивит... Иногда. — Ты обещал просто сидеть рядом, — напомнил Рафаэль, не прерывая игры. — Я солгал. Я призрак. Нам можно. Барбара не выдержала. Она тихо, едва слышно прыснула, прикрыв рот ладонью, — и тут же испугалась собственной смелости, бросила быстрый, виноватый взгляд на Рафаэля. Но он не сердился. Напротив: он смотрел на неё с таким выражением, словно её смех был для него дороже самой искусной, самой безупречной мелодии. Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Вы видите его? — спросил он негромко, продолжая перебирать струны. — Эспоми. Вы его видите? — Да, — прошептала Барбара, всё ещё не опуская ладони. — Я... я думала, это слуги всё выдумали. Что дом проклят... — Дом не проклят, — отозвался Эспоми, закатывая глаза. — Дом благословлён моим присутствием. Разница колоссальная. Проклятие — это когда в доме нет меня. А когда я здесь — это, мадемуазель, культурное обогащение. Вам несказанно повезло. — Ей повезло бы больше, если бы ты помолчал хотя бы десять минут, — пробормотал Рафаэль, переходя в новую тональность. — Десять минут? — призрак изобразил на лице глубочайшее, вселенское оскорбление. — Ты требуешь от меня невозможного. Я за четыре столетия ни разу не молчал так долго. Это противоречит моей природе. Это... это бесчеловечно! — Ты не человек. — Тем более! Блондин вздохнул — на сей раз почти театрально — и заиграл новую мелодию. На сей раз без ошибок. Медленная, тягучая, с лёгким испанским оттенком, она лилась из-под его пальцев мягко и ровно, словно тёплый мёд. Барбара, всё ещё улыбаясь, откинулась на спинку кресла и позволила музыке окутать себя. — Хм, — донёсся сбоку голос Эспоми, на сей раз лишённый привычной язвительности. — А вот это уже почти прилично. Почти. Чуть меньше скрежета — и можно будет пускать за деньги. Хотя, пожалуй, за деньги не стоит. За еду разве что. И то не в дорогом ресторане. — Спасибо, прадед. Твоя похвала много для меня значит, — сухо отозвался Рафаэль, но в его голосе теперь явственно слышалась улыбка. — Обращайся, правнук. Обращайся. Я здесь именно для этого — чтобы ты не забывал о смирении. Гордыня — страшный грех. А музыкальная гордыня — страшнее вдвойне. — Эспоми поднялся со своего призрачного насеста и, напоследок подмигнув Барбаре разноцветным глазом, начал медленно таять в воздухе. — Что ж... я, пожалуй, удалюсь. Не хочу мешать твоему триумфу, Рафаэль. К тому же, мои уши действительно устали. Я пойду, пожалуй, в восточное крыло — там, кажется, завелась новая партия мышей, и у них, уверен, музыкальный вкус получше твоего. Мадемуазель, — он склонил голову в изящном, почти королевском поклоне, — для меня было честью познакомиться. Если этот оболтус, — он мотнул головой в сторону Рафаэля, — начнёт играть что-нибудь совсем уж невыносимое, смело запустите в него подушкой. Я Вам разрешаю. Более того — настаиваю. Он исчез, растворившись в стене вместе с последними отголосками своего язвительного смеха. В гостиной воцарилась тишина. Только потрескивали дрова в камине да пальцы Рафаэля всё ещё бесшумно перебирали струны. Барбара смотрела на то место, где только что был призрак, и чувствовала, как её губы расплываются в улыбке — той самой, первой, не испуганной, а настоящей, широкой, искренней. — Он... он всегда такой? — спросила она наконец, и в её голосе прозвучало столько изумления, что Рафаэль тихо рассмеялся. — Всегда, — ответил он. — Вы даже не представляете, насколько «всегда». И с каждым годом — только хуже. Все надеялись, что после смерти он угомонится. Но, как видите, тщетно. — Мне кажется... — Барбара замялась, подбирая слова, — мне кажется, он Вас очень любит. Рафаэль перестал играть. Он поднял глаза на неё — и во взгляде его, устремлённом на эту хрупкую, рыжеволосую женщину, было что-то очень тёплое, очень уязвимое. — Знаю, — сказал он тихо. — Поэтому и терплю. Он вновь коснулся струн — и на этот раз заиграл ту самую колыбельную. Нежно, чисто, без единой ошибки. И Барбара, закрыв глаза, позволила себе просто слушать. Просто быть. И, впервые за много-много лет, чувствовать себя по-настоящему дома. — Вам нравится? — спросил он, не прекращая перебирать струны. — Очень, — прошептала она. — Никто... никогда не играл для меня. Он не стал отвечать на это — лишь улыбнулся краешком губ и заиграл новую мелодию, ещё более нежную, ещё более тихую, похожую на колыбельную. Подарки он делал без повода — и это, пожалуй, пугало её больше всего. К подаркам за хорошее поведение она привыкла: в её прежней жизни за каждую крупицу «доброты» приходилось платить. Но чтобы мужчина просто так, без причины, приносил ей томик стихов, который она однажды упомянула в разговоре? Чтобы он, услышав, что она мёрзнет, на следующий же день подарил ей кашемировую шаль небесно-голубого цвета — под цвет её карих глаз, по его собственным словам? Чтобы он заказал из Парижа коробку её любимых миндальных пирожных, о которых она рассказала ему за ужином, — рассказала случайно, между прочим, даже не надеясь, что он запомнит? Он запоминал всё. — Зачем Вы это делаете? — спросила она однажды, когда он вручил ей очередной свёрток — на сей раз с тёплыми лайковыми перчатками, подбитыми мехом. — Зачем Вы так... так заботитесь обо мне? Рафаэль помолчал, глядя в окно, где кружились первые снежинки. — Когда-то мой отец так же заботился о моей матери, — произнёс он наконец. — Он дарил ей розы, говорил с ней на «Вы», преклонялся перед нею. И я вырос, думая, что это — эталон. Что именно так мужчина должен относиться к женщине: как к божеству, как к хрупкому цветку. Потом, — он на мгновение запнулся, — потом я узнал, что эта любовь может быть удушающей. Что чрезмерная забота может стать клеткой. Но я не хочу быть как мой отец, Барбара. Я хочу найти свой путь. И пока что... — он обернулся к ней, и в его лазурных глазах блеснуло что-то тёплое, почти беззащитное, — пока что я просто хочу, чтобы Вы перестали бояться. Просыпаться без страха. Засыпать без страха. Есть без страха. Это всё, чего я хочу для Вас. Она не нашла, что ответить. Недели шли за неделями. Осень окончательно уступила место зиме, и снег укутал сад белым пушистым одеялом. Барбара больше не вздрагивала от его шагов. Она выходила к завтраку сама — иногда даже раньше, чем он успевал поставить поднос у её двери. Она начала помогать ему на кухне: сначала робко, спрашивая разрешения на каждое движение, потом — всё более уверенно. Однажды он застал её напевающей себе под нос старую французскую песенку, пока она нарезала овощи для супа. Заметив его, она замолчала и покраснела, но не убежала. Не спряталась. Только улыбнулась — робко, неуверенно, — и продолжила резать. Вечерами они сидели в гостиной. Он читал ей вслух — то стихи, которые она любила, то главы из маггловских романов, которые она находила забавными. Она вышивала: он подарил ей пяльцы и мулине, узнав, что когда-то, в детстве, она любила вышивать гладью. И вот теперь её тонкие пальцы, больше не дрожащие, выводили на ткани причудливые узоры — листья, цветы, маленьких птиц. Иногда он замолкал на полуслове и просто смотрел на неё. На то, как она склоняет голову над пяльцами, как мерцает золотистая прядь, выбившаяся из причёски, как тепло и спокойно светятся её глаза в отблесках каминного пламени. Он не говорил ей о своих чувствах. Не торопил. Не требовал. Но однажды вечером, когда она, осмелев, попросила его сыграть ту самую колыбельную, и он сыграл, и она, слушая, тихонько, едва заметно, коснулась пальцами его рукава, он понял: лёд тронулся. А два дня спустя, когда она сама — сама, без просьбы, без страха! — взяла его под руку во время прогулки по заснеженному саду, он понял и кое-что ещё. Она не просто переставала его бояться. В её сердце стал медленно подселяться и пускать свои корни ядовитый росток, который при лучшем раскладе нужно было вырывать с корнем. Но, увы, здравомыслие и влюблённость — антонимы по сути своей, поэтому она, вместо того, чтобы противиться, начинала теплить в себе это странное и, несомненно, опасное чувство. И когда он, стоя под голыми ветвями старой яблони, под снегопадом, тихим и невесомым, как благословение, наклонился и поцеловал её — нежно, трепетно, едва касаясь, — Барбара не отстранилась. Она лишь закрыла глаза и тихо, едва слышно выдохнула: — Останьтесь. Пожалуйста, останьтесь. И он остался.