Борьба
3 мая 2026 г., 12:39
Весть пришла тихим, будничным утром.
За окнами особняка кружил редкий, ленивый снег — первый в этом году, запоздалый и какой-то особенно мягкий. В гостиной потрескивал камин, на столе остывал нетронутый чай, а Барбара сидела в своём кресле, закутавшись в небесно-голубую кашемировую шаль, и смотрела на Рафаэля таким взглядом, что он сразу всё понял. Она ничего не сказала — просто взяла его за руку и положила его ладонь себе на живот. Ещё плоский, ещё ничем не выдающий тайны, но уже хранящий внутри крошечную, едва зародившуюся жизнь.
Рафаэль замер. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули. Он поднял на неё глаза, и в этих лазурных глазах, видавших столько горя и столько чудес, вспыхнуло что-то совершенно новое. Что-то, чему он ещё не успел подобрать названия.
— Вы уверены? — прошептал он, и голос его, его бархатный, хорошо поставленный тенор, предательски сорвался.
— Целительница была сегодня утром, — так же тихо ответила Барбара, и на её щеках проступил слабый, тёплый румянец. — Она подтвердила. У нас будет ребёнок, Рафаэль.
Он медленно, словно во сне, опустился перед ней на колени — прямо на пол, не замечая ни холода, ни неудобства, — и прижался лбом к её руке. Плечи его, всегда такие прямые, безупречные, задрожали.
— Барбара... — выдохнул он. — Родная моя. Я... я даже не знаю, что сказать. Я столько лет боялся этого момента. Боялся, что не справлюсь. Но теперь...
Он поднял голову, и она увидела в его глазах слёзы — те самые, которые он так упорно прятал от всего мира, от самого себя.
— Теперь я просто счастлив, — закончил он. — Так счастлив, как никогда в жизни.
Она наклонилась и нежно поцеловала его в лоб. И в этот самый момент за дверью гостиной раздался сначала грохот, потом торопливые шаги, а затем — возмущённый вопль, в котором смешались французская брань, латынь и что-то совершенно нецензурное, но произнесённое с истинно аристократическим прононсом.
— Что значит — крёстным буду я?! — взвился голос Гаспарта, и дверь распахнулась настежь, явив обоих спорщиков в самом разгаре баталии.
Шатен стоял посреди коридора, уперев руки в бока и сверкая изумрудными глазами так, словно готов был испепелить собеседника на месте. Его обычная невозмутимость, его ленивая, кошачья грация — всё слетело, как шелуха, обнажив праведное негодование.
— Я, Гаспарт, — отчеканил он, тыча пальцем в сторону призрака, — живой человек. У меня есть опыт. У меня есть связи. У меня, в конце концов, есть возможность держать ребёнка на руках, не роняя его сквозь пальцы! А что есть у тебя?
Эспоми, парящий в нескольких дюймах над полом со скрещёнными на груди руками и выражением глубочайшего, ледяного презрения на точеном лице, ответил не сразу. Он выдержал паузу — ровно настолько, чтобы собеседник начал закипать, — и лишь затем процедил сквозь зубы:
— У меня, mon cher Гаспарт, есть четыре столетия фамильной мудрости. Есть опыт общения с новорождёнными — я, в отличие от некоторых, присутствовал при рождении четырёх поколений Эскофье. И у меня, — он сделал особое ударение на этом слове, — есть кровное родство с этим ребёнком, в то время как ты — всего лишь друг. Друг! — он выплюнул это слово, как ругательство. — Кто ты такой, чтобы быть крёстным наследнику рода Эскофье? Ты, который советовал моему правнуку «просто закрутить роман» и «всунуть да достать»?
— Я советовал практичное решение! — взревел Гаспарт, делая шаг вперёд и угрожающе нависая над призраком — хотя нависать над тем, кто парит в воздухе, было, мягко говоря, затруднительно. — А ты... ты вообще мёртв! Ты — сгусток эфира с завышенной самооценкой и дурными манерами! Ты не сможешь даже подержать ребёнка! Какой из тебя крёстный?!
— Я найду способ, — холодно парировал Эспоми, не поведя и бровью. — Магия, знаешь ли, творит чудеса.
— Ах, магия? — Гаспарт криво усмехнулся и сделал шаг назад. — Ну, раз магия, то у меня тоже есть пара козырей в рукаве. Ты не забыл, надеюсь, что я знаком с одним весьма компетентным экзорцистом? Очень, очень компетентным. Он, знаешь ли, специализируется на неупокоенных духах, которые слишком много о себе возомнили. Один сеанс — и ты будешь вести светские беседы с дементорами где-нибудь на окраине Азкабана.
Эспоми расхохотался — коротко, зло, словно рассыпал по мраморному полу горсть битого стекла.
— Экзорцистом? Мне? — он всплеснул руками и театрально, по-балетному, развернулся в воздухе. — О, Гаспарт, ты превзошёл самого себя! Какая изысканная угроза! Почти такая же изысканная, как та куча, что я когда-то оставил под дверью аврора, который имел глупость меня разозлить. И, знаешь, — он наклонился вперёд, приблизив своё полупрозрачное лицо к самому лицу шатена, и понизил голос до заговорщицкого шёпота, — я с удовольствием повторю этот маленький акт творчества на пороге твоего дома. Ты ведь помнишь, чем это закончилось для того аврора? Он, кажется, до сих пор вздрагивает при слове «дверь». А у тебя, насколько я знаю, порог из белого мрамора? Чудесный, дорогой, итальянский мрамор... Как жаль будет, если он... испачкается.
— Ты не посмеешь! — выдохнул Гаспарт, и в его зелёных глазах промелькнуло что-то среднее между ужасом и восхищением.
— Я — Эспоми-Прамиэль-Бонидис Джозеф Эскофье, — произнёс призрак с таким достоинством, словно объявлял себя императором Галактики. — Я посмею всё. И, поверь, моё дерьмо — единственное в этом мире, что обладает родословной длиннее, чем твоя.
Гаспарт, осознав, что словесная перепалка зашла в тупик, резко развернулся и влетел обратно в гостиную, едва не снеся дверь с петель.
— Раф! — выпалил он, указывая дрожащим пальцем в сторону коридора, где всё ещё парил Эспоми с видом триумфатора. — Твой прадед только что угрожал обгадить мой порог!
Рафаэль, всё ещё стоящий на коленях перед Барбарой, медленно поднялся, отряхнул брюки и взял со стола бокал с вином, который Гаспарт заботливо наполнил себе минутой ранее, но так и не успел пригубить.
— Я в курсе, — отозвался он, делая неторопливый глоток с видом человека, который давно смирился с неизбежным. — Я слышал. И, честно говоря, советую тебе не проверять, блефует ли он.
— Я никогда не блефую, — подтвердил Эспоми, вплывая в гостиную вслед за Гаспартом и расплываясь в довольной, змеиной улыбке. — Особенно в вопросах дефекации и чести рода.
— Это не имеет отношения к чести рода! — взвился Гаспарт, и его голос сорвался на фальцет от возмущения. — Это имеет отношение к твоей... твоей... твоей абсолютно несдержанной, бесконтрольной, варварской натуре! Ты хочешь оставить кучу дерьма у моего порога — и ты называешь это честью?!
— Именно так, — кивнул Эспоми, ничуть не смутившись. — Ты угрожаешь мне изгнанием из этого дома? — он скрестил руки на груди и посмотрел на Гаспарта сверху вниз, хотя парил лишь на пару дюймов выше. — Ты грозишь мне экзорцистом — этим жалким, бесталанным шарлатаном, который не смог бы изгнать даже домового? Так вот, слушай меня внимательно, друг семьи. Ты угрожаешь мне изгнанием — я угрожаю тебе дерьмом. Это древний, освящённый веками принцип справедливости.
— Какой ещё принцип?! — взвыл Гаспарт.
— Око за око. Дерьмо за экзорциста.
Барбара, которая всё это время молча наблюдала за перепалкой, не выдержала. Она расхохоталась — звонко, заливисто, откинувшись на спинку кресла и схватившись за живот обеими руками. Слёзы текли по её щекам, и она не могла остановиться, как ни пыталась.
— О Господи... — выдохнула она сквозь смех, — о Господи, я сейчас рожу раньше времени! Прекратите!
Гаспарт и Эспоми одновременно обернулись к ней. Гаспарт — с выражением человека, только сейчас осознавшего, что он, кажется, только что на полном серьёзе спорил о дерьме с призраком в присутствии беременной женщины. Эспоми — с выражением глубочайшего удовлетворения и лёгкого самодовольства, словно кот, который только что опрокинул вазу и ни капли об этом не жалеет.
— Мадемуазель, — произнёс призрак, изящно поклонившись, — прошу меня простить. Я не хотел вызвать у Вас преждевременные роды. По крайней мере, не раньше, чем этот недостойный господин признает моё право быть крёстным.
— Я никогда этого не признаю! — отрезал Гаспарт.
— Тогда дерьмо у твоего порога — лишь вопрос времени!
— Раф! — Гаспарт в отчаянии повернулся к другу. — Ты слышал?! Он только что пообещал мне дерьмо у порога! При Барбаре! При беременной Барбаре!
Рафаэль невозмутимо сделал ещё один глоток вина, посмаковал его и лишь затем ответил:
— Я слышал. И, как я уже говорил, советую тебе не проверять, блефует ли он. Прадед, насколько я знаю, ни разу не блефовал в вопросах... как он выразился? Дефекации и чести рода.
— Это потому, что я в принципе никогда не блефую, — вставил Эспоми. — Я просто предупреждаю. А предупреждён — значит вооружён. Или, в данном случае, предупреждён — значит застели свой драгоценный итальянский мрамор газеткой.
— Я этого не переживу, — простонал Гаспарт и рухнул в кресло, закрыв лицо руками. — Я член уважаемого рода, друг наследника Эскофье... и мне угрожают кучей дерьма. От призрака. Который на спор трахался с Наполеоном.
— Между прочим, — вклинился Эспоми, подняв указательный палец, — Наполеон не жаловался. У него, знаешь ли, тоже были свои недостатки, но в постели он был...
— Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО СЛЫШАТЬ! — взревел Гаспарт, зажимая уши, ведь уже и так слышал эту историю сто раз подряд. Во всех её подробностях, о которых в кругу людей со здоровой головой не рассказывают.
— ...весьма энергичен, — закончил Эспоми с мечтательной и даже немного (нет) злорадной улыбкой.
— Господа, — тихо произнесла Барбара, и оба спорщика мгновенно замолчали, обернувшись к ней. — Я предлагаю компромисс.
— Компромисс? — неуверенно переспросил Гаспарт.
— Компромисс? — эхом отозвался Эспоми, и в его разноцветных глазах блеснул интерес.
— Да, компромисс, — она улыбнулась, положив ладонь на свой всё ещё плоский живот. — Гаспарт будет крёстным по документам, по закону, по всем бумагам. А Эспоми будет крёстным... по духу. По крови. По призванию.
— По духу? — протянул Эспоми, пробуя слово на вкус. — Звучит... поэтично. Мне нравится.
— А мне не нравится, — проворчал Гаспарт. — Потому что «по духу» — это значит, что он будет являться к ребёнку по ночам и учить его всяким... всяким непристойностям!
— Я буду учить его истории рода, — возразил Эспоми с достоинством. — Тому, чего не пишут в учебниках. Тому, что передаётся из уст в уста. Из поколения в поколение. А то, что некоторые эпизоды этой истории связаны с... пикантными обстоятельствами, — он пожал плечами, — что ж, такова жизнь. И смерть.
— Вот именно этого я и боюсь! — простонал Гаспарт.
— Решено, — твёрдо произнёс Рафаэль, хлопнув в ладоши. — Гаспарт — крёстный отец на бумаге. Эспоми — крёстный отец по духу. И оба вы прекратите этот балаган до того, как родится ребёнок. Иначе, — он выдержал паузу, глядя на каждого по очереди, — я назначу крёстной матерью портрет прабабки Маргариты из восточного крыла, которая, как вы знаете, глуха, слепа и разговаривает исключительно гекзаметром.
— Только не Маргарита! — в ужасе вскричал Эспоми. — Она меня ненавидит! Она до сих пор помнит тот случай с павлином и пуншем!
— Я даже не буду спрашивать, — пробормотал Гаспарт.
— И не надо, — отозвался Рафаэль. — Просто примите компромисс. И перестаньте уже пугать мою будущую жену. — Он осёкся, поняв, что сказал. Медленно обернулся к Барбаре. — То есть... если Вы, конечно, не против... стать моей женой? Я, признаться, планировал сделать предложение иначе. С кольцом. С розами. С музыкой. Не в окружении двух скандалистов, спорящих о дерьме и экзорцистах. Но... раз уж так вышло...
Барбара смотрела на него, и в её карих глазах, всё ещё влажных от смеха, сияло столько тепла, столько любви, что у него перехватило дыхание.
— Да, — сказала она просто. — Да, я согласна.
Эспоми издал торжествующий вопль и начал аплодировать — вернее, создавать хлопающий звук, сводя призрачные ладони. Гаспарт открыл рот, закрыл и снова открыл, а затем, решив не портить момент очередной колкостью, просто поднял бокал.
— За семью, — произнёс он.
— За семью, — эхом отозвался Эспоми, всё ещё паря в воздухе с видом триумфатора. А затем, не удержавшись, наклонился к самому уху Гаспарта и прошептал: — И всё-таки я старше по званию. «По духу» звучит куда весомее, чем «на бумаге». Дух вечен, бумага — тлен.
— Только попробуй, — прошипел Гаспарт, не поворачивая головы.
— Попробую что? — ангельским тоном уточнил призрак.
— Что-нибудь. Вообще что-нибудь.
— О, я непременно, — улыбка Эспоми стала шире, и он, грациозно растаяв в воздухе, оставил после себя лишь слабый аромат увядших лепестков и тихое, удаляющееся бормотание: — Какие вы все напряжённые, messieurs... А ребёнку нужен наставник с фантазией. И я ему эту фантазию обеспечу...
Гаспарт проводил его взглядом, полным бессильной ярости, и, дождавшись, пока последние отголоски призрачного смеха стихнут, тихо, почти жалобно произнёс:
— Раф, у меня один вопрос: если он начнёт учить ребёнка латыни — это ещё ладно. Но что, если он начнёт учить его... остальному?
— Остальному? — переспросил Рафаэль, приподняв бровь.
— Искусству соблазнения, — раздельно произнёс Гаспарт. — Я требую, чтобы искусство соблазнения было исключено из его крёстной программы!
— А я требую, чтобы оно было включено! — донёсся из стены возмущённый голос Эспоми, который, судя по всему, и не думал удаляться. — Это базовый навык для любого уважающего себя Эскофье! Мой пра-пра-правнук не будет ходить и мяться в углу, пока другие кавалеры уводят у него из-под носа лучших дам! Твой отец, между прочим, тоже мялся! И посмотри, к чему это привело!
— К тому, что он женился на прекрасной женщине и прожил с ней счастливую жизнь! — отрезал Рафаэль.
— К тому, что он застрелился! — парировал Эспоми, вновь материализуясь в углу. — Потому что не умел жить без неё! А если бы я научил его искусству соблазнения, у него был бы выбор! Множество вариантов! Он бы понял, что мир не сходится клином на одной, пусть даже самой прекрасной, розе! Так, ладно, — призрак осёкся, заметив выражение лица правнука, — прости, это было лишнее. Но мысль ты понял.
— Я понял, — сухо ответил Рафаэль, — что ты только что сравнил мою мать с «одной из множества». И на правах будущего отца я говорю тебе: ещё одно такое сравнение — и будешь видеть ребёнка только через портреты.
— Всё, молчу! — Эспоми поднял руки в примирительном жесте. — Молчу, как партизан. Как рыба. Как тот русский, которого я обматерил в будущем — он тоже молчал, кстати, весьма красноречиво.
— Ты же сказал, что молчишь, — напомнил Гаспарт.
— Это была последняя реплика.
— Ты уже третью «последнюю реплику» произносишь!
— Четвёртую, — поправил Рафаэль, делая глоток вина.
И тут Барбара, которая всё это время наблюдала за ними с тихой, сияющей улыбкой, вдруг подняла руку и, дождавшись, пока все трое обернутся к ней, негромко, но отчётливо произнесла:
— Мальчики, — она обвела взглядом всех троих: Рафаэля, всё ещё стоящего с бокалом в руке; Гаспарта, замершего с открытым ртом; и Эспоми, который так и завис в воздухе, не успев договорить очередную колкость. — Я, конечно, всё понимаю. Эспоми — призрак с четырёхсотлетним стажем. Гаспарт — лучший друг семьи. Вы оба хотите как лучше. Но... — она сделала паузу, и в её карих глазах блеснул тот самый огонёк, который Рафаэль так любил, — ребенку нужен и тот, кто будет учить его жизни.
Эспоми медленно расплылся в улыбке. Очень медленно. Очень широко.
— Мадемуазель Валлен-Деламот, — произнёс он с расстановкой, — я начинаю подозревать, что Вы только что описали меня.
— Я никого не описывала, — ответила она с самым невинным выражением лица. — Я просто сказала, что ребёнку нужен кто-то, кто научит его жизни.
— И этот кто-то, — Эспоми приосанился, словно павлин, распускающий хвост, — разумеется, я. Кто, как не я — человек, который прожил всего двадцать лет, но каких! — впихнул в этот краткий срок столько приключений, что иному не снилось за столетие? Кто, как не я, похищал маховики времени, соблазнял императоров, материл незнакомых русских в будущем и оставлял сюрпризы под дверями авроров? Кто, как не я, способен научить этого ребёнка той самой науке жизни — яркой, дерзкой, безрассудной? Кто, как не...
— НЕТ! — хором вскричали Рафаэль, Гаспарт и Барбара.
В наступившей тишине, повисшей в гостиной, словно грозовая туча, раздался четвёртый голос — глухой, надтреснутый, доносящийся откуда-то из восточного крыла. Голос, который не звучал уже лет двести:
— ...NON...
Все замерли.
— Это что сейчас было? — шёпотом спросил Гаспарт, и его зелёные глаза расширились до размера блюдец.
— Это, — медленно, с благоговейным ужасом произнёс Рафаэль, — прабабка Маргарита. С портрета. В восточном крыле.
— Она же глухая! — взвился Эспоми, и его призрачная фигура, впервые за вечер, утратила свою обычную невозмутимость. — Она глухая, слепая и разговаривает исключительно грёбаным гекзаметром! Как она услышала?!
— Видимо, — тихо ответила Барбара, прикрывая рот ладонью, чтобы скрыть улыбку, — ты говорил достаточно громко.
— «Non», — повторил Гаспарт, всё ещё переваривая услышанное. — Прабабка Маргарита, которая глуха, слепа и разговаривает гекзаметром, только что сказала «нет». Тебе, Эспоми. Из восточного крыла. Сквозь две стены и коридор.
— Это заговор, — прошептал Эспоми, и в его голосе прозвучало что-то, чего никто из присутствующих никогда раньше не слышал: искренняя, неподдельная растерянность. — Это заговор всего рода против моего педагогического таланта. Вы сговорились. Вы все. Даже Маргарита. А она меня ненавидит.
— Она тебя ненавидит за тот случай с павлином, — напомнил Рафаэль.
— Павлин сам был виноват! — возмутился призрак. — Он зашёл в бальный зал без приглашения и нагадил на паркет! Надорогой, мать его, паркет! Я просто... ускорил процесс.
— Ты напоил павлина пуншем, — сухо уточнил Рафаэль.
— Я предложил ему освежиться! Откуда я знал, что у него непереносимость алкоголя? Он был французским павлином, в конце концов! Французским! Я думал, у него есть хоть капля достоинства и умения пить!
— Господа, — тихо, но отчётливо произнесла Барбара, и все трое мгновенно замолчали. — Я предлагаю другой компромисс.
— Опять компромисс? — простонал Гаспарт. — Сколько можно компромиссов? Мы тут не ООН, в конце концов!
— Компромисс — это основа семейной жизни, — наставительно произнёс Рафаэль и, поймав взгляд Барбары, добавил: — По крайней мере, мне так кажется. Я только учусь.
— Учишься, — эхом подтвердила она и, повернувшись к Эспоми, продолжила: — Культурное воспитание наследника мы оставляем за вами, прадедушка. Историю рода. Музыку. Языки. Всё то, что Вы перечислили и на что Рафаэль, — она бросила быстрый взгляд на мужа, — дал своё согласие.
— Включая латынь? — уточнил Эспоми с проблеском надежды.
— Латынь — безусловно. Стихи Горация, речи Цицерона — всё, что угодно. Но, — она подняла указательный палец, — без нецензурной лексики.
— Это невозможно! — взвился призрак. — Латынь без нецензурной лексики — это не латынь! Это... это... это как бордо без алкоголя! Как Париж без Эйфелевой башни! Как Наполеон без амбиций!
— Кстати, о Наполеоне, — вклинился Гаспарт, и в его голосе послышалось плохо скрываемое злорадство. — У меня тоже есть условие.
— У тебя? — Эспоми развернулся к нему, и его разноцветные глаза сузились. — Ты — никто в этом доме. Ты — даже не родственник. Ты — так, приблудный друг, которого терпят из милости. Какие у тебя могут быть условия?!
— У меня есть условие, — повторил Гаспарт, ничуть не смутившись, — что ты никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в каком виде, ни устно, ни письменно, ни через портреты, ни через домовых эльфов, ни через фамильные гобелены не будешь рассказывать ребёнку о том, как ты...
— Боже, — перебил его Рафаэль, — Гаспарт, пожалуйста, не начинай опять...
— ...трахал Наполеона! — закончил Гаспарт с чувством глубочайшего удовлетворения.
Повисла пауза.
— Это дискриминация, — произнёс наконец Эспоми ледяным тоном.
— Это защита детской психики, — парировал Гаспарт.
— Ребёнок должен знать историю своего рода!
— История рода — это не порнография!
— Порнография? — Эспоми картинно прижал руку к груди. — Ты назвал мой роман с императором порнографией? Это была высокая страсть, а не порнография! Это была...
— Господа! — возвысила голос Барбара, и оба спорщика снова замолчали. — Культурное воспитание, — повторила она, глядя на Эспоми, — включает историю рода. Но не включает историю вашей личной жизни. По крайней мере, до совершеннолетия ребёнка.
— До шестнадцати? — с проблеском надежды уточнил Эспоми.
— До семнадцати, — отрезала Барбара.
— В магическом мире совершенно...
— До семнадцати, — повторила она с той непреклонной мягкостью, которая была страшнее любого крика.
Эспоми вздохнул. Тяжело. Трагически. Так, словно его только что лишили смысла загробного существования.
— Хорошо, — произнёс он наконец, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Пусть будет семнадцать. Я подожду. У меня, в конце концов, есть вечность. — Он помолчал и добавил едва слышно: — Но в семнадцать лет и один день я расскажу ему всё. В подробностях. С иллюстрациями. Я, может быть, даже найду портрет Наполеона.
— Договорились, — быстро сказала Барбара, пока Эспоми не начал развивать эту тему дальше.
Гаспарт открыл рот, явно собираясь возразить, но, поймав взгляд Барбары, передумал и ограничился лишь тихим, страдальческим стоном.
— За семью? — предложил Рафаэль, поднимая бокал.
— За семью, — эхом отозвались все.
И где-то в восточном крыле прабабка Маргарита, довольная тем, что её мнение наконец-то учли, пробормотала что-то одобрительное гекзаметром — кажется, про павлинов и про то, что справедливость всё-таки существует. Но никто этого не слышал.
Кроме Эспоми. Который, бросив быстрый взгляд в сторону восточного крыла, пробормотал себе под нос:
— Я тебе ещё припомню это «non», старая карга. Устрою тебе дуэль на гекзаметрах. Посмотрим, кто кого...
И, растаяв в воздухе, исчез — оставив после себя лишь слабый аромат увядших лепестков, невысказанную угрозу и стойкое ощущение, что спокойствие в этом доме — вещь временная. Очень, очень временная.
