Змея, проглатившая гранат

— Повелитель Амон, ах, это больно... — Скоро я заставлю тебя почувствовать себя хорошо, — прошептал Амон и снова взял в рот теперь уже теплую мочку уха, увлажняя ее. Вскоре наполовину выскользнувший член грубо вошел обратно с глухим стуком! Чвок. Изо рта Найн вырвался крик. Среди боли, его макушку пронзило молниеносное наслаждение. Его разум, и без того затуманенный после пробуждения, затуманился окончательно. — А...а! Из его приоткрытых губ срывались прерывистые, тёплые вздохи, будто он тонул в нахлынувших ощущениях. Каждое движение отзывалось в нём глубокой волной — сначала резкой, почти невыносимо болезненной, но постепенно растворяющейся в странном, тягучем наслаждении, которое заполняло всё его тело. После нескольких попыток Найн, полностью растаяв от этого ощущения, перестал отталкивать бедра Амона. — Хороший мальчик. Оценив этот жест, Амон схватил Найн между ног. В отличие от острого удовольствия, от которого у него покалывало позвоночник, член Найна безвольно повис. Как и его кожа, пространство между его ног было влажным от бесчисленных оргазмов. Когда рука Амона коснулась его, тело Найна дернулось и чутко отреагировало. От нежной ласки его голова откинулась назад, и он судорожно вдохнул. Толстый стержень и наконечник терлись о мягкую влажную плоть, издавая похотливые звуки. Крепко зажатый в объятиях Амона, Найн корчился от смеси боли и удовольствия. Хорошо зная, что пик выше, когда боль, как подсластитель, смешивается с чистым удовольствием, Амон схватил грудь другой рукой. Пока он непрерывно дергал и шипал, крутя воспаленный сосок между пальцами, раздался пронзительный крик. Амон наслаждался ароматом возбуждения, оставляя следы укусов везде, где касался его рот. Он сильно прижался носом к затылку Найна и глубоко вдохнул, почти расплющив его. Один только запах вызывал в Амоне возбуждение и удовольствие. — Ах, ах! Аа-а, повелитель Амон, ххк... нет, не надо! От интенсивных толчков и безжалостной стимуляции промежность и бедер, Найн задрожал, словно в спазмах. Это была сухая кульминация — ничего не вышло. Сосредоточенность исчезла из его золотистых глаз, а губы, больше не способные даже стонать, лишь слабо шевелились. Амон просунул свой длинный язык в приоткрытые губы и поцеловал его. Он лизнул изнутри с влажными, непристойными звуками, затем внезапно нахмурился. Он заметил, что язык у другого был суше, чем обычно. Тук, тук, тук! Тело Найна яростно затряслось под Амоном. После сухого оргазма его захлестнула еще более сильная волна. Стоны, которые прекратились, возобновились снова. — А-а-а-а! Аа! Кульминационное наслаждение напоминало боль, и Найн издал мучительный крик, когда начал дергаться. Хотя его глаза были открыты, зрение затуманилось, и всепоглощающее наслаждение пронзило все его тело. Словно человек, падающий в пропасть, он размахивал руками, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь. Прижимая его к себе, Амон издал удовлетворенный, томный вздох от собственного удовольствия. После кульминации Найн вздрогнул и обмяк. Мокрые от пота волосы беспорядочно прилипли ко лбу и затылку, но у него не было сил даже смахнуть их. Когда Амон вытащил свой скользкий, набухший член из красной, набухшей дырочки, фонтан белой спермы выплеснулся наружу и пропитал одеяло. — Воды. — Да, Ша, — тут же послышался ответный голос жреца, когда Амон отдал команду. Пока Найн лежал, ошеломленный затянувшимся оргазмом, Амон взял чашу у священника и выпил. Затем, опустив голову, он прижался губами к губам Найна. Когда сладкая вода с привкусом трав медленно увлажнила его язык и губы, Найн наконец осознал, насколько хотел пить. Амон целовал его снова и снова, пропуская воду между их губами, пока Найн не был полностью удовлетворен. Как только жажда утолилась, к нему осторожно подошли священники с льняными салфетками, смоченными в теплой воде. Опустившись на колени, не смея поднять глаз, они начали очищать тело Амона. Затем они повернулись к Найну, безвольно лежащему на кровати. От его мокрого от пота лица до измазанной спермой кожи, вплоть до ног, они вымыли его преданными и нежными руками. Непонимающе моргая, Найн медленно приходил в себя. Как человек, выныривающий на поверхность за воздухом после долгого погружения, он наконец сделал глубокий вдох. То ли из-за затянувшихся последствий их союза, то ли нет, прошло некоторое время, прежде чем в его голове всплыл вопрос. — ...Как я попал в священные покои повелителя Амона? — Я принес тебя сюда, пока ты спал. Услышав ответ Амона, Найн с трудом вспомнил ночь, произошедшую три дня назад. После завершения ритуала, Найн отдыхал в постели, когда за ним пришел Амон. Из-за воздействия ритуала его сонливость была глубокой, оставляя его воспоминания расплывчатыми. И с тех пор, как они вошли в святилище Амона, они были вместе без перерыва, днем и ночью. Даже после тщательного очищения священниками Найн некоторое время оставался слаб и вял. Только съев небольшой кусочек хлеба и несколько ломтиков дыни, он, наконец, обрел немного энергии. Собрав воедино свою память, он спросил Амона: — Твоя охота на монстров прошла хорошо? — Как всегда, — ответил Амон, нежно поглаживая Найна по волосам. Его черные пряди мягко скользнули между пальцами Амона. Проведя по ним еще несколько раз, он отдал приказ священнику: — Принеси расческу. — Да, Ша. Священник ответил глубоким поклоном и вскоре вернулся с личным гребнем Найна. Амон взял прядь волос Найна и начал расчесывать их с кончиков. Найн вспомнил, как в первый раз, когда Амон причесывал его, жрецы были явно встревожены. Теперь никто из них, казалось, не был обеспокоен. Амон отложил расчесанную прядь и взялся за другую, продолжая медленно и методично. Как только он это сделал, веки Найна начали тяжелеть. Хотя он говорил себе не засыпать, вскоре его сознание погрузилось в глубокий сон. Когда он снова пришел в себя, солнце уже опускалось за горизонт. Ветерок, окрашенный теплом заката и прохладой сумерек, шевелил длинные льняные шторы, свисавшие с потолка. Пробудившись от глубокого сна, Найн смотрел на развевающуюся белую ткань и слушал звуки прекрасной музыки. Кто бы ни играл на лире, он явно был искусен. Найн повернул голову и удивленно моргнул — человеком, игравшим на лире, был никто иной, как Амон. Увидев, что Найн проснулся, Амон перестал играть и подошел. — Не хочешь ли чего-нибудь поесть? — Да. Хм, но… твоя игра была поистине прекрасна. — Так оно и было. Амон слабо улыбнулся и погладил Найна по щеке. Даже золотистые глаза, которые всегда казались холодными, как металл, излучали слабое тепло, и Найн смотрел на него, как загипнотизированный. Он был кем-то, кого Найн не мог полностью понять - кем-то, кого он боялся. И все же, именно из-за этого, тот факт, что такой безжалостный человек, как Амон, любил только его, был опьяняющим. Чувствуя себя в безопасности от страха, Найн нежно потерся щекой о ладонь Амона с благоговением и любовью. Амон сел на край кровати и отложил лиру. Хотя лира, которой пользовался Ру, была прекрасной, она не могла сравниться с этим инструментом. Лира Амона была сделана из редкого белого дерева, покрытого красивыми узорами с замысловатой гравировкой, а драгоценные камни-топазы сверкали там, где были закреплены струны. Найн протянул руку и легонько коснулся струн. Когда он подцепил его ногтем и слегка дернул, раздался слабый звон. — Но я никогда раньше не слышал эту песню. Ее сочинил священник нового ритуала? Мелодия была непохожа на обычную священническую музыку — ее тон и настроение совершенно отличались. Найн, слышал эту мелодию впервые, но почему-то она показалось ему знакомой. Где он слышал ее раньше? Когда он задумчиво склонил голову набок, Амон ответил: — Нет, это песня, которую играет кто-то, кто когда-то где-то жил. — Кто-то, кто жил... где-то? — в замешательстве спросил Найн. Услышал ли он ее, когда охотился на монстров? Лира не ограничивалась Высоким Храмом; на ней играли и простолюдины. Амон понял вопрос Найн и ответил просто: — Человек, который жил на берегу реки, где громко кричали ржанки. Даже услышав ответ, Найн все еще был озадачен. Обычно Амон никогда не проявлял интереса к чужой музыке. Найн попыталась представить, как Амон подходит к кому-то, живущему у шумной реки, чтобы научиться играть на лире. Это было странно — совершенно на него не похоже. — Ты встречался с этим человеком во время твоей последней охоты? — Нет... Ах, да, это было, должно быть, лет пятьсот назад. Амон редко, очень редко, предавался воспоминаниям, и это поразило Найна. В то же время в его сердце поднялись волны. Если Амон все еще помнил кого-то, кто играл на лире пять веков назад, этот человек, должно быть, имел для него какое-то значение. Действительно ли дело было только в том, чтобы научиться играть? Или... было что-то еще? Он считал себя единственным для Амона. Но, что если это не так...? Когда такие мысли шевельнулись в Найне, Амон протянул ему лиру.