Змея, проглатившая гранат

— Не мог бы ты попробовать сыграть ту пьесу, что я сыграл? «Я?» Чуть не спросил Найн, но вспомнил, что это было бы неприлично, поэтому вместо этого сел. Он принял лиру из рук Амона и прижал ее к груди. Научившись у ритуальных жрецов, он знал, как играть, по крайней мере, простые пьесы. Он медленно перебирал струны. В то время как ноты песни Амона отчетливо приходили в голову, его пальцы колебались и не могли правильно следовать за ними. Призадумавшись, Найн неловко рассмеялся: — Я не могу сыграть ее как следует, так как слышал ее впервые. — ...Это так. Слегка разочарованный тон заставил сердце Найна упасть. Он прикусил внутреннюю сторону щеки и осторожно спросил: — Могу я вместо этого сыграть другую песню? — Продолжай. Найн начал играть, представляя человека, которого Амон однажды встретил на берегу реки, где пятьсот лет назад кричали ржанки. Это было красивое, лирическое произведение, которое он когда-то выучил у ритуального жреца. Что это был за человек? Мужчина или женщина? Он или она были высокого роста? Что произвело такое неизгладимое впечатление на Амона? Когда он закончил песню, Амон обернулся. Из-за игры Найна священники, которые собирались принести еду, опустились на колени, оставаясь почтительно распростертыми ниц. Один из них вежливо спросил: — Можем ли мы представить блюдо Ша? — Сделай это. Только после того, как Амон дал разрешение, жрецы поднялись и продолжили движение. Удивительно, но они принесли оленя с длинной шеей и жаровню. Найн потрясенно уставился на это, недоумевая, с какой стати они притащили в дом живого оленя. Возможно, одурманенный наркотиками, олень, пошатываясь, вошел медленными шагами. Он был не очень большим — вероятно, недавно выращенным — и был тщательно вымыт, так как обычного запаха травоядного почти не ощущалось. Один жрец протянул ему зеленые листья, и пока олень спокойно моргал и жевал, другой жрец, стоявший позади, вытащил кинжал. Словно поглаживая шею оленя, он внезапно перерезал ее одним движением. Олень пошатнулся, но жрецы поддержали его и удержали в вертикальном положении. Кровь ручьем текла из его шеи, и другой жрец собрал ее в большой золотой кубок. Найн наблюдал за разделкой в оцепенении, как будто одно из его чувств онемело. Что-то было на грани того, чтобы всплыть в его сознании, но тут же было сметено странной сонливостью. Обычно он испытывал бы отвращение — но, возможно, он привык к такого рода жестокости, больше не будучи полностью человеком. Он смотрел на мясо, которое жарилось над жаровней, и чувствовал, что его клонит в сон. Вскоре другие священники выстроились в шеренгу, каждый держал тарелку. Они аккуратно расставляли их на столе один за другим. Был приготовлен обильный пир. От каждого блюда исходил восхитительный аромат. Поскольку был вечер, выбор блюд был намного больше, чем на завтрак. Среди угощений были жареная свежая оленина и сырое мясо с приправами. Амон несколько раз попробовал тартар из оленины, но не проявил особого интереса к остальному. Найн, не испытывая особого аппетита, откусил всего несколько кусочков от своего любимого блюда, прежде чем остановиться. Он не чувствовал себя расточителем, зная, что остатки будут разделены между священниками. Лениво развалившись на скамейке, потягивая сладкое вино и любуясь последними лучами заката, Найн вскоре был встречен Оссеном Иядом, который появился во главе процессии священников. Почтительно поклонившись, он поприветствовал: — Я выражаю свое почтение Великим Ша Амону и Ша Найну. Амон даже не взглянул на него, но Оссен Ияд продолжал говорить естественно, как будто ожидал такого безразличия. — Несколько мастеров прислали свои работы для Ша. Не хотите взглянуть? В секции ворот Шестой Башни Высокого Храма жило большинство ремесленников, которые посвятили себя исключительно созданию подношений для Ша и Храма. Найн иногда получал от них работы, как и Амон. Вместо того, чтобы ответить Оссену Ияду, Амон повернулся к Найну и спросил: — Ты хотел бы на них взглянуть? — Да, повелитель Амон. Мне любопытно, какие произведения они создали. Быстро ответил Найн, подумав, что работы, посвященные Амону, должны быть еще более красивыми и экстравагантными. Обрадованный Оссен Ияд снова вежливо спросил: — Прикажете принести их сюда, Ша? — Нет, мы сами пойдем к ним. Когда Найн поднялся со скамейки, обычная пост-ритуальная усталость сковала его конечности, как болото. Тем не менее, это было не так уж плохо, что он не мог ходить, поэтому он следовал за Амоном медленным шагом, не жалуясь. Работы мастеров были выставлены один за другим между колоннами, выстроившимися вдоль большого коридора. Каждое произведение чтило великого Ша и поклонялось ему — картины, скульптуры и изделия тонкой работы, украшенные крупными мерцающими драгоценными камнями. Вид изумрудов, опалов, рубинов, сапфиров и бриллиантов, сверкающих в золотых и серебряных украшениях, поднял настроение Найна. — Это работы, восхваляющие величие Ша. Что вы думаете? — спросил Оссен Ияд, низко поклонившись. Найн сначала посмотрел на бюсты Амона и на себя. Два бюста стояли бок о бок, но бюст Амона был примерно в полтора раза больше бюста Найна. Эта схема сохранялась на протяжении остальных работ. Во всех них Амон неизменно изображался в полтора раза крупнее Найна. Это часто давало Найну ощущение, что он был просто аксессуаром Амона. В произведениях искусства он всегда доходил Амону только до плеча. Спокойно изучая картины, Найн взглянул на Амона. «...Это действительно точное изображение?» Он действительно доходил Амону примерно до плеча... Приглядевшись повнимательнее, стало ясно, что принадлежность к Ша была единственной причиной, по которой Найна вообще изображали таким высоким. На одном изображении жрец — предположительно, Оссен Ияд — едва доставал Амону до лодыжки. Остальные жрецы были показаны вдвое ниже этого роста. Обычные люди, изображенные склоняющимися в знак поклонения, по сравнению с ними были крошечными, как муравьи, но выражения, вырезанные или нарисованные на их лицах, были такими нежными и ясными, полными благоговения. Чувствуя себя неуютно под этими пристальными взглядами, Найн перешел к следующему произведению. Он наслаждался произведениями искусства, как настоящий ценитель, но внезапно остановился. Между его бровями пролегла морщинка. — Что это значит? Когда Найн задал этот вопрос, Оссен Ияд, казалось, слегка заколебался. Он снова низко поклонился и ответил с предельной официальностью: — Это изделие, предложенное мастером Кеннером Сиккой. Это сложно интерпретировать, но оно воплощает смелый и доблестный дух Ша... а также великую силу природы... Найн прервал его и отругал. — Вызывающе это или нет, но как мог ремесленник осмелиться представить Ша такую позорную работу? Если у тебя есть глаза, ты, конечно, можешь это увидеть. Оссен Ияд несколько раз взволнованно поклонился. — Да, Ша. Найн снова посмотрел на картину. Привыкнув ко всему прекрасному и роскошному, он не мог ощутить даже намека на смелость, доблесть или величие. Пропорции были нарушены, детали неузнаваемы — казалось, что это ребенок, который старается изо всех сил. — Посмотрите на эти колючие линии. По сравнению с мазками других художников, это абсурдно грубо. И черты лица так близки друг к другу — как у лорда Амона могло быть такое суровое лицо? Этот художник, должно быть, родился с дефектными глазами и руками. Бюсты Амона были выставлены не только в Высоком Храме, но и по всей Трастасе. Они были настолько реалистичны, что даже те, кто никогда не встречал Амона, могли легко узнать его лицо. Видеть портрет настолько искаженный — это было невероятно. Как Оссен Ияд, у которого явно был наметанн глаз, судя по его обычной одежде, допустил это? — Кто разрешил выставлять на всеобщее обозрение нечто подобное? Когда Найн резко спросил, взгляды священников рассеялись, как при землетрясении. И все же никто не осмеливался заговорить, все были слишком напряжены, чтобы даже нормально дышать, глаза были прикованы к полу. Найн, что-то почувствовав, медленно повернулся к Амону. Амон спокойно смотрел на картину, которую Найн только что резко раскритиковал. Затем заговорил: — Найн, похоже, тебе это не нравится. Найн взглянул на Оссена Ияда, который едва заметно кивнул. Губы Найна приоткрылись в смятении. Конечно же… эта картина не понравилась Амону? С трудом сглотнув, Найн осторожно спросил: — ...Повелитель Амон, тебе… нравится это произведение? — Не знаю. Получив неопределенный ответ, Амон окинул взглядом другие работы и равнодушно добавил: — Эта или вон та — для меня они все выглядят одинаково. Найн не мог согласиться. Как он мог сказать, что они выглядят одинаково? Он не осмелился сказать это вслух, но подумал: «У повелителя Амона напрочь отсутствует чувство эстетики». Затем в его голове внезапно мелькнула мысль. — Дело в том, что… тебе нравится этот художник? — Я даже никогда не видел того, кто это нарисовал. Найн знал, что ему следует помалкивать. Но в окружении такого количества блестящих работ это гротескное произведение было таким бельмом на глазу, что он не смог сдержаться и нерешительно спросил: «Тогда… почему именно это...?» Ему едва удалось удержаться от того, чтобы не сказать эту ужасную вещь вслух. Но, когда Найн все-таки осмелился спросить, Амон еще раз посмотрел на грубую картину. Однако, в его взгляде не было ни намека на эмоции.