Змея, проглатившая гранат

Иу посмотрел на Найна, неподвижно лежавшего среди подушек, почти как мертвец, и невольно вспомнил события нескольких дней назад. Когда по Храму разнеслась весть о том, что Амон призвал Реша Гвен в своё святилище, тут же начали ходить слухи о приступе ревности и наказанных слугах. Говорили, будто Найн в ярости сорвался на невинных рабах. Но Иу знал правду. Найн почти никогда не выходил из себя. Его характер был на удивление мягким — терпеливым и всепрощающим. Будучи выходцем из простолюдинов, Иу слишком хорошо понимал, как знать обращается с теми, кто стоит ниже неё. Простолюдины, пусть и жили лучше рабов, которых могли высечь плетьми или оставить умирать под палящим солнцем, всё равно оставались беззащитными перед чужой жестокостью. Их эксплуатировали, избивали едва ли не до смерти, а одного недовольства дворянина или местного лорда хватало, чтобы человек на всю жизнь остался калекой. И Великий Храм ничем не отличался от остального мира. Разве что простолюдины почти никогда не попадали внутрь — слишком строгими были требования к служителям. И потому весь накопленный гнев чаще всего обрушивался на рабов. Порка здесь считалась обыденностью, а сломанные конечности — едва ли не лёгким наказанием. Иу однажды собственными глазами видел, как хрупкий на вид Реша — столь прекрасный, что казалось, будто он не способен даже сорвать цветок, — приказал подвесить раба вниз головой над колодцем. Тело снова и снова окунали в воду, пока лицо несчастного не побледнело окончательно и жизнь не покинула его. В другой раз Иу стал свидетелем того, как раб, наказанный во имя Ша, рухнул на землю с пеной у рта после бесконечных поклонов под палящим солнцем. Для многих жрецов Великий Храм был священным раем. Но для рабов он оставался самым настоящим адом на земле. Однако даже внутри Храма было одно место, где жизнь рабов была сносной: Святилище Ша Найна. К службе там допускались лишь рабы с безупречной внешностью — почти без шрамов, с незапятнанным прошлым и без серьёзных проступков. Но даже им не позволялось прислуживать Ша напрямую. Под неусыпным надзором жрецов с ними обращались скорее как с дорогими предметами обстановки или удобными инструментами, чем как с людьми. Они носили шкатулки с драгоценностями, переносили тяжёлые товары и блюда, служили носильщиками паланкинов. И всё же эти рабы были счастливы. Их одевали в чистую одежду и хорошо кормили, чтобы сохранить здоровый и привлекательный вид. Их не избивали. Даже за ошибки их чаще просто отстраняли от службы, а не калечили и не отправляли на казнь. Все это происходило благодаря доброте и мягкости их хозяина — Найна. Иу порой казалось, что Найн был соткан лишь из тех человеческих черт, которые Амон решил не сохранять в себе. Однажды Найн пожаловался, что от носильщиков паланкина пахнет потом, — и с тех пор им позволили ожидать в тени. Со стороны это могло показаться обычной прихотью избалованного аристократа, однако любой, кто знал Найна достаточно долго, понимал: так он просто избавлял рабов от лишних мучений и бессмысленной суеты. Не так уж много господ угощали холодным вином тех, кого считали не людьми, а всего лишь полезными инструментами. Даже если бы Найн по капризу приказал убить десятки рабов, никто не посмел бы возразить. Более того — Храм, скорее всего, лишь молчаливо одобрил бы подобное проявление власти. И всё же Найн никогда так не поступал. Именно это делало Ша Найна столь необычным существом в Трастасе — и временами мучительно жалким. Словно ощутив на себе взгляд Иу, Найн медленно приподнял голову. А затем — что многие сочли бы почти кощунством по отношению к Ша — бросил на него ленивый, чуть дерзкий взгляд исподлобья, прежде чем неспешно сесть. — Расческа. Односложная команда заставила жрецов всколыхнуться. Один взял расческу Найна, в то время как другой взял у дрессировщика гребень для ухода за пантерами. Найн, конечно, хотел последнего. Когда он начал расчесываться, пантера Нафа положила голову ему на колени и замурлыкала. Ру, его поклонник и помощник священника, одарил Иу самодовольным взглядом, нежно поглаживая взъерошенные волосы Найна. «Что за шутка», — подумала Иу, даже отдаленно не удивившись. Ру выставлял напоказ свое положение — единственному, кому разрешалось прикасаться к телу Ша, — как бы в знак своего заявления. Иу это не впечатлило. Чтобы хотя бы получить право служить Ша в качестве жреца, человек должен был оставаться абсолютно «чистым». Стоило завести любовника или утратить невинность — и следовали наказание и изгнание. Ногти на руках и ногах требовалось постоянно коротко стричь. Все волосы на теле, кроме волос на голове, полностью удалялись. Для этого приходилось терпеть болезненную депиляцию — даже в самых интимных местах. И это было лишь началом. Список запретов, обязательств и бесконечных предписаний был настолько длинным, что у Иу от одной мысли о нём начинала болеть голова. Глядя на всё это, он неизменно думал лишь одно: какая же это жалкая жизнь. — Моя милая кошечка. Тебе это нравится, не так ли? Найн мягко улыбнулся, продолжая вычёсывать шерсть Нафы. Затем легко хлопнул её по боку, и огромная пантера тут же перевернулась на спину. В раскрытой пасти сверкнули длинные, смертоносные клыки, отчего жрец, расчёсывавший волосы Найна, невольно вздрогнул. Каждый раз, когда Найн играл с пантерой, и Сейнка, и Иу невольно напрягались. Даже один удар лапы или случайный укус этого зверя могли стать смертельными. И всё же именно эта пантера — та самая, что однажды растерзала собственного дрессировщика и изувечила нескольких жрецов, — становилась удивительно покорной рядом с Найном. Похоже, даже звери способны чувствовать, когда перед ними кто-то по-настоящему необычный… Золотые глаза, отмеченные самой божественностью, были лишь у Амона и Найна. И дело заключалось не просто в необычном цвете. Стоило Амону взглянуть на человека — и колени сами подгибались от ужаса. Взгляд Найна действовал иначе: от него в груди разливалась странная, щемящая тоска. Их глаза сияли таким глубоким и ярким золотом, что даже ночью в них мерцал слабый хищный отблеск — словно во тьме светились глаза зверя. Когда несколько дней назад Найн тренировался в стрельбе из лука, Иу был по-настоящему поражён. Дело было не просто в его мастерстве — он совсем не походил на человека, впервые взявшего в руки лук. Напротив, он двигался как опытный стрелок с редким, почти пугающим талантом. Но больше всего в Найне, что заставляло ощущать его не-человеческим, было… — ...Иу. Его мысли были прерваны, когда Найн окликнул его. — Да, Ша. Что вам нужно? Иу поспешил вперед. Теперь Найн держал в руке большую кисть и указывала на Нафу. — Открой ей рот. — Да, Ша... Иди сюда, ты, большой котенок. Нафа зарычала, сопротивляясь, но в конце концов позволила Иу разжать челюсти. В конце концов она сдалась и позволила Найну почистить свои острые зубы. Когда он закончил, она надулась и угрюмо облизала лапу. Выражение лица Найна все это время оставалось спокойным. Оно было таким же, как тогда, когда он впервые услышал о том, что Амон призвал Реша в свое святилище: ни гнева, ни слез. Все та же безмятежная маска. Но Иу увидел кое-что еще — такую огромную глубину печали, что у него похолодело в глазах. По мнению Иу, с разумом Найна происходило что-то тревожное. Причин тому могло быть множество, но сильнее всего на него влиял тайный ежемесячный ритуал Оссен Ияд. Во время церемонии Найна погружали в глубокий сон, а помещение постепенно наполнялось густым дымом от ядовитых трав. Эти травы обычно использовали для усмирения крупных зверей — они не причиняли телу видимого вреда, но лишали воли и сознания. Даже слон не выдержал бы подобных испарений и рухнул без чувств; некоторые животные и вовсе погибали от них. И всё же Найн часами вдыхал этот тяжёлый дым, оставаясь в живых и не теряя рассудка окончательно. После ритуала он некоторое время блуждал словно во сне, отстранённый и затуманенный, пока постепенно к нему не возвращалась ясность мысли. И странным образом именно тогда его вечная, тянущаяся изнутри меланхолия ненадолго отступала, позволяя ему впервые за долгое время ощутить почти непривычное спокойствие. Но взамен Найн потерял фрагменты своей памяти. Подобно странице с прожженными дырами, его воспоминания стали пятнистыми и фрагментарными. Иу был шокирован этим. Но помощники священников, такие как Ру и Попо, и даже другие священнослужители, привыкли к этому. Они умело восполнили его недостающие воспоминания, чтобы Найн ничего не заметил. Будь то пояс с эмблемой льва, который он заказал для Амона, или ужасные человеческие жертвоприношения во время ритуалов, потерянные воспоминания Найна охватывали как тривиальное, так и ужасающее. Одной из причин, по которой Иу думал о Великом Храме как о рае для зелотов и аде для всех остальных... были эти жертвы. В других храмах человеческие жертвоприношения были чрезвычайно редки. Простолюдины были ценным трудом. Но не здесь. Здесь люди жертвовали собой и чужими жизнями так же легко, как мотыльки летят в огонь, — во имя Ша. Иу помнил, как однажды наблюдал за Найном во время одного из ритуалов: его лицо было смертельно бледным, а в глазах застыл неподдельный ужас перед происходящим. Когда-то Сейнка сказал, что Найн подобен ребёнку — юному божеству, ещё не достигшему зрелости. Со временем, говорил он, Найн станет таким же совершенным и величественным, как Амон. Но Иу не верил в это. Ему казалось, что страдания Найна рождались вовсе не из незрелости. Их источником была куда более простая и болезненная истина: его душа слишком остро чувствовала чужую боль и потому не могла смириться с жестокостью этого мира.