Змея, проглатившая гранат

Перед трапезой Амон неторопливо снял с себя одежды. Жрецы, сопровождавшие его, почтительно приняли одежду и бережно очистили её от налипших листьев и лесной грязи. Найн, словно зачарованный, не сводил взгляда с его спины. Даже в спокойствии, даже в простой непринужденной позе тело Амона казалось воплощением совершенства. Среди всех воинов, которых доводилось видеть Найну, никто не мог сравниться с ним. Под широкими плечами пролегал безупречно выверенный V-образный силуэт торса. Ни единого шрама, ни малейшего изъяна не было на гладкой коже. Каждое движение мышц — то, как они перекатывались под кожей, напрягались и расслаблялись, — напоминало работу искусного мастера, создавшего идеальное тело не человека, а божества. У жрецов, прикасавшихся к Амону, дрожали пальцы. Благоговение перед ним было столь велико, что они не смели поднять глаз. Склоняя головы, они осторожно обтирали его влажными тканями с головы до ног, а затем аккуратно обернули длинную набедренную повязку вокруг сильных бедер и узких ягодиц. Найн давно привык переодеваться при слугах и потому почти не испытывал смущения. Амон же, казалось, был лишен стыда вовсе — не потому, что превосходил людей, а потому, что попросту не считал их достойными своего внимания. Для него жрецы были не более чем пылью под ногами. Порой Найн задавался вопросом: способен ли Амон вообще испытывать человеческие чувства? Стыд, печаль, сострадание… Всё то, без чего люди не могли существовать, словно отсутствовало в нём с самого рождения. Найн терпеливо дождался, пока жрецы закончат своё служение. Лишь тогда он лениво произнёс: — Я хочу побыть с Амоном наедине. Здесь слишком шумно. Священники удивлённо подняли головы. Никогда прежде Найн не просил о подобном. Однако, быстро спохватившись, они низко поклонились, скрывая изумление. Амон лишь раз взглянул на Найна и спокойно приказал: — Оставьте нас. — Да, Ша Амон. Когда жрецы удалились, сердце Найна, до этого напряжённо бившееся в груди, постепенно успокоилось. И почему он не сделал этого раньше? Всё оказалось до смешного просто. Возможно, дело было в лесном воздухе. Здесь, вдали от душной тяжести Великого Храма, он чувствовал себя смелее. Во время трапезы Найн исподтишка наблюдал за Амоном. Лицо бога оставалось привычно бесстрастным — ни удовольствия, ни раздражения. Отломив кусочек перепелиного мяса, Найн осторожно протянул его Амону. — Перепела очень вкусные. Не хочешь попробовать? Пальцы его едва заметно дрожали. Амон молча посмотрел на него, затем спокойно открыл рот, принимая подношение. Нежное мясо исчезло за его губами. Они продолжили есть. Несколько минут спустя Найн снова заговорил: — Виноград выглядит очень сладким… Но тарелка стоит слишком далеко. Не мог бы ты покормить меня? Просьба была почти дерзкой. Однако Амон не рассердился. Напротив — в золотых глазах мелькнуло редкое любопытство. Он придвинул блюдо ближе и начал кормить Найна виноградом, одну ягоду за другой, пока тот не насытился. Когда Найн захотел вина, Амон налил его сам. Когда попросил подвинуть блюдо — подчинился и этому. Казалось, Амона вовсе не раздражали эти капризы. Скорее, его забавляло внезапное поведение Найна — то, как тот нервничал и всё же продолжал просить. После еды Амон без усилия притянул Найна к себе и усадил на колени. Отведя в сторону его волосы, он медленно слизнул с губ остатки перепелиного жира и лениво спросил: — Итак? Чего ты ещё хочешь от меня? Продолжай. Его ладонь скользнула по бедру Найна — тёплая, тяжёлая, словно нагретый солнцем металл. Пальцы неторопливо погладили колено, крепко сжали икру и уложили ногу Найна себе на бедро. Даже привыкнув к этим прикосновениям, Найн всё равно вздрогнул и невольно вцепился в одежды Амона. — Завтра я хочу надеть украшения с изумрудами. Пожалуйста, надень их и ты. — Я прикажу слугам подготовить их. Что ещё? — Поужинай завтра в моей палатке. — Это несложно. И? — Отошли жрецов и побудь со мной наедине. Покажи мне существо, которого я никогда прежде не видел. Давай вместе прогуляемся по утреннему лесу. Дай измученным рабам достаточно еды и отдыха, чтобы никто не умер… и похвали боевых жрецов за их службу. Даже эти мелкие просьбы Амон принимал без возражений. Это оказалось удивительно легко — куда легче, чем утверждали священные писания, предупреждавшие никогда не обременять Ша Амона пустыми желаниями. Найн больше не смог сдержать вопрос: — Почему ты исполняешь все мои просьбы? — Потому что хочу этого. Разве нужна причина, чтобы делать то, что тебе нравится? Амон смотрел на него так, словно ответ был очевиден. Найн глубоко вдохнул. — Тогда… ты исполнишь всё, о чём я попрошу? — Пока это не причинит тебе серьёзного вреда. Собрав всё своё мужество, Найн тихо произнёс: — Тогда я больше не хочу причинять людям боль. И не хочу видеть, как страдают другие. Амон посмотрел на него так, будто изучал неизвестное существо. — Это прискорбно. Этого я позволить не могу. Найн закусил губу, но всё же продолжил: — Мне больно смотреть на их страдания. Не телу… душе. — Я знаю. Найн застыл. Он… знал? Знал, что чужая боль разрушает его изнутри? На миг Найн потерял дар речи. Взгляд Амона стал холодным и непостижимым. — Но подобное мышление однажды причинит тебе куда больше страданий. Его нужно менять постепенно. Эти слова ошеломили Найна. И вдруг он понял: Амон пытался убедить его — точно так же, как Найн пытался убедить Амона. Зачем растрачивать своё сердце на ничтожных людей? Их слишком много. Одни умрут — другие займут их место. Но ты и я… мы незаменимы. — Найн, — медленно произнёс Амон, растягивая его имя с почти пугающим удовольствием. — Если уж ты собираешься отдать кому-то своё сердце… отдай его мне. Золотые глаза неотрывно смотрели на него. — И тогда я дам тебе всё, что пожелаешь. Золото. Драгоценности. Верных слуг. Плодородные земли. Если ты продолжишь вести себя так же мило, как сегодня, я исполню любое твоё желание. Пока Амон говорил, Найн вдруг понял, что дышит слишком тяжело. Внутри всё смешалось в болезненный клубок — страх, благоговение, нежность, смирение, трепет. Ему хотелось одновременно прижаться ближе… и убежать как можно дальше. Это звучало почти как признание. Но Амон продолжил, словно не замечая его смятения: — Когда-нибудь ты тоже поймёшь, насколько забавно наблюдать за жалкой борьбой людей. Насколько смешны их бессмысленные попытки сопротивляться. Хотя слова предназначались не ему, грудь Найна болезненно сжалась. — Почему ты так говоришь? Разве ты не бог Трастасы? Ты ведёшь свой народ… обещаешь им покой после смерти… — Да. Я бог Трастасы. Улыбка Амона напоминала кровавый отблеск клинка. Найн прекрасно понимал: он не был обычным человеком. Он был Ша — существом, перед которым преклонялись все. Немногие в Трастасе жили роскошнее него. Даже не сопротивляясь Амону, он мог провести жизнь спокойно и счастливо. Но Найн всё ещё считал себя человеком. И потому не мог принять это счастье. Жестокость, с которой Амон говорил о людях, холодом растекалась по его сердцу. Может быть, всё дело в том, что Амон — бог войны? Эта мысль заставила Найна тихо спросить: — Тогда… тебе было бы интересно, если бы я тоже начал бороться? Как они? Золотые глаза Амона потемнели. Он посмотрел на Найна так, что по спине пробежал холод. В глубине его взгляда мелькнуло что-то страшное — не фантазия, а словно память о настоящем убийстве. — Ты и они — совершенно разные. Что в этом может быть забавного? Он медленно коснулся щеки Найна. — Ты — единственное, что имеет для меня ценность в этом мире. Найн лишь молча кивнул. Сегодня… этого ответа было достаточно. Пока достаточно. Он осторожно поднял руку и мягко погладил Амона по щеке. А затем медленно наклонился и поцеловал его.