Змея, проглатившая гранат

— Возможно, из-за такой жаркой погоды мне просто понравилось играть в воде, повелитель Амон. — Играть в воде? Услышав эти слова, Амон вновь перевёл взгляд на бамбуковые водяные пистолеты, покачивавшиеся на поверхности озера. Найн невольно смутился. Будучи самым близким к Амону человеком во всём Храме, он лучше других чувствовал малейшие перемены в его состоянии. Иногда это происходило, когда Амон вспоминал события, смысл которых Найн не мог постичь. Иногда — когда смотрел на Гвен. Или в ту ночь Охотничьего фестиваля, когда Найн, свернувшись калачиком на постели, никак на него не реагировал… Или когда руки Амона неторопливо и тщательно исследовали каждую часть его тела. На этом лице, словно неподвластном течению времени и неизменно прекрасном, порой мелькали едва уловимые эмоции. А может быть, всё это существовало лишь в воображении Найна. Он попытался заставить себя расслабиться, подавляя напряжение, которое неизменно возникало рядом с Амоном, и тихо произнёс: — Я не хотел заходить в озеро, поэтому просто играл со жрецами. Если тебе это не по душе, повелитель Амон, я больше не стану так делать. — Не имеет значения, как ты проводишь время. Голос Амона звучал столь равнодушно, словно даже прикажи Найн боевым жрецам утопиться, это не вызвало бы у него ни малейшего интереса. Найн мысленно вздохнул с облегчением. По крайней мере, никто не будет наказан или лишится жизни. Но в следующее мгновение Амон неожиданно спросил: — Ты всё ещё стесняешься смотреть на меня? Даже тихое дыхание жрецов словно замерло. Найн ошеломлённо приоткрыл губы, услышав вопрос, которого никогда прежде не ожидал. Он хотел что-то сказать, но губы лишь едва заметно дрогнули. Почти сразу он медленно покачал головой. — Нет, повелитель Амон. Я... Как я могу? — Эти уста по-прежнему искусно лгут. Амон мягко коснулся ладонью губ Найна, и на его лице появилась едва заметная улыбка. Найн невольно вспомнил ту ночь на Охотничьем фестивале, когда очнулся от кошмара в тёмном лесу. Тогда, уверяя, что не пытался сбежать от Амона, он услышал от него те же спокойные слова — что это ложь. — И этот язык тоже. Кончик пальца Амона скользнул между чуть приоткрытыми губами, легко коснулся застывшего языка и так же неспешно отстранился. После этого Амон медленно и глубоко выдохнул. На одно короткое мгновение показалось, будто он пытается подражать человеческому вздоху. Его ладонь едва заметно коснулась бледной щеки Найна. Затем Амон молча отвернулся и покинул их. Даже после того, как его фигура скрылась из виду, Найн продолжал неподвижно стоять на месте. Его взгляд всё ещё был устремлён вслед Амону, а в золотистых глазах смешалось множество противоречивых чувств. Сам того не замечая, он сделал шаг вперёд... но тут же остановился. Лишь спустя некоторое время Найн позволил распростёршимся ниц жрецам подняться. Гвен поднялся одним из последних. Он даже не попытался стереть с лица уже подсыхавшую синюю краску. Вместо этого он молча наблюдал за Найном, который всё ещё стоял, погружённый в свои мысли, не сводя взгляда с того направления, куда ушёл Амон. Многие годы отношения Амона и Найна следовали одному и тому же замкнутому кругу. После жестокого обращения Амона Найн, измученный и охваченный страхом, убегал в святилище. Затем приходил Оссен Ияд и проводил ритуал. После него, когда разум Найна вновь обретал покой, он сам отправлялся в святилище Амона и заключал его в объятия. Но теперь этот порочный круг впервые оказался разорван. Даже после ритуала Оссена Ияда Найн сохранил ясный рассудок и не утратил своих воспоминаний. И, что было ещё важнее, он больше не вернулся в святилище Амона по собственной воле. Найн сердился на Амона за унижение, которому тот его подверг. Каждый раз, когда Амон показывал свою жестокую сторону, внутри у Найна всё сжималось. Нередко его охватывал почти невыносимый страх. И всё же он не мог возненавидеть Амона до конца. Как бы безжалостно Амон ни проливал кровь и какие бы страшные поступки ни совершал без малейших колебаний, Найн никогда не чувствовал в его словах или действиях, обращённых к нему самому, злого умысла. Найн знал ледяную холодность Амона. Но вместе с тем он знал и его мягкость — ту, что была предназначена лишь ему одному. Иногда Найну казалось, что Амон относится к нему как к драгоценной вещи. В этой привязанности не было той человеческой теплоты, что рождается между людьми, но нельзя было отрицать ни его заботу, ни внимание, которыми Амон неизменно окружал его. Словно любовь бога по самой своей природе отличалась от любви смертных. Слушая проповеди жрецов, Найн порой начинал думать, что именно он слишком многого ждёт от бога, надеясь на какую-то иную любовь. Вот только такой холодной и пугающей любви он никогда не желал. Собственная жизнь представлялась ему крошечной стеклянной бусиной, покоящейся на ладони божества. Ресницы Найна дрогнули. Сидя в кресле на террасе и глядя на безупречно ухоженный сад, он тихо вздохнул и позвал: — Попо. — Да, лорд Найн? — Узнайте, могу ли я сейчас навестить повелителя Амона. — Как прикажете, лорд Найн. Я немедленно передам ваш запрос. Лицо Попо сразу просветлело. Даже без её реакции Найн и сам понимал, что ему пора навестить Амона. Говорят, разлука заставляет сердце тосковать. Но в случае Найна всё было ещё хуже: чем дольше он не видел Амона, тем настойчивее мысли вновь и вновь возвращались к нему. По ночам тревога не давала ему уснуть, и он часами ворочался в постели, не находя себе места. Даже днём Найну казалось, будто в его сердце впился рыболовный крючок и медленно тянул его за собой, заставляя снова и снова бросать взгляд в сторону святилища Амона. Наверное, всё потому, что впервые за долгое время он так долго избегал встречи с ним. Найн вновь тихо вздохнул и поднялся. Жрецы тут же поспешили к нему, неся одежды и украшения. Видимо, вдохновлённые недавней водной битвой, они украсили его ярко-розовыми топазами и голубыми фаянсовыми украшениями. Самому Найну такое сочетание показалось немного пёстрым, однако жрецы выглядели чрезвычайно довольными своей работой. К тому времени, когда его полностью облачили, из святилища Амона уже пришёл ответ: повелитель разрешил ему прийти. Впрочем, Амон ещё ни разу не отказывал Найну в аудиенции, так что подобное уведомление давно превратилось в простую формальность. — Ша, повелитель Амон сейчас находится в лесу. Найн молча кивнул, хотя и был слегка удивлён. Амон крайне редко покидал своё святилище. Под «лесом» подразумевался искусственно выращенный лес неподалёку от священного озера. Там выращивали редчайшие травы и деревья, а вход разрешался лишь немногим избранным. Разумеется, на Найна, как на Ша, это ограничение не распространялось. Лес был слишком густым, чтобы по его тропам можно было проехать в паланкине. Поэтому Найн вышел у берега озера и дальше отправился пешком по аккуратно ухоженной лесной дорожке. Через лес протекал ручей, берущий начало в озере. По обеим его сторонам росли фруктовые деревья и редкие травы, наполнявшие воздух тонким благоуханием. Разговаривать здесь запрещалось, поэтому жрецы, ухаживавшие за растениями, лишь молча склонялись перед Найном, почтительно приветствуя его. До центральной поляны он добрался примерно через десять минут. Почти половину её занимал ручей, разливавшийся в небольшой пруд рядом с заболоченным участком, отчего это место выглядело необычно и даже немного загадочно. Амон сидел на широком камне, наслаждаясь солнечным теплом. Хотя трудно было представить, чтобы ему вообще что-либо нравилось, солнце было редким исключением. После долгого пребывания под его лучами тело Амона становилось горячим, словно раскалённый металл. Вокруг него порхали белокрылые птицы: одни хлопали крыльями, другие прихорашивались, а третьи охотились в болотце на мелких водных существ. Найн не сразу окликнул Амона. Прохладный влажный ветерок мягко шевелил его волосы, пока он стоял в тени дерева. На его лице ясно читалось беспокойство. Согласно тому, что он услышал в Зале Лотоса, прошлой ночью Амон вновь вызвал к себе Гвен. Тот провёл в святилище около двух часов, прежде чем уйти. «О чём они говорили всё это время? Почему Амон вдруг проявил интерес к Гвен?» На лбу Найна появилась едва заметная складка. Его чувства были запутаннее, чем когда-либо прежде. Обида и непонимание по отношению к Амону, тревога и неловкость, связанные с Гвен... И среди всего этого таилось ещё одно, совершенно незнакомое чувство. Пытаясь понять, что именно он испытывает, Найн слегка наклонил голову. «...Ревность?» Но если это действительно была ревность, он не понимал ни к кому она была обращена, ни что именно её вызвало. Причина, по которой Найн поначалу так холодно относился к Гвен, заключалась скорее в дерзком поведении самого Гвен и настороженности к чужаку, пришедшему из далёких земель, чем в ревности. Конечно, его поразило и даже потрясло то, что Амон впервые проявил интерес к кому-то другому, но тогда это чувство быстро угасло. Когда Найн пытался представить, что Амон благоволит Гвену, его прежде всего охватывало беспокойство: не закончится ли всё это тем, что Гвен станет очередной жертвой? Иногда он думал, что ему было бы легче, если бы Амон избрал другого Ша или оставил рядом с собой любимого спутника. Но стоило лишь представить собственную жизнь без Амона, как перед глазами всё темнело. Его мысли были настолько спутаны, что ему хотелось полностью разделить судьбы Амона и Гвен, не позволяя им пересекаться. «...Супруга Ша Амона...» Найн беззвучно повторил эти слова про себя. Разумеется, так говорил только он сам. Жрецы никогда не называли Реша «супруга». Для них они были лишь самыми благородными существами, избранными, чтобы непосредственно служить богу. На самом же деле Найн не мог представить, чтобы Амон заботился о Гвен так же, как заботился о нём, или делил с ним постель. Или, возможно... Он просто не хотел этого представлять. Хотя Гвен говорил, что Амон его не интересует, разве можно быть уверенным, что человеческие чувства никогда не изменятся? Внезапно Найн представил, что однажды Гвен перестанет обращать на него внимание. Вся жизнь самого Найна была неразрывно связана с Амоном. Он просто не мог вообразить мир, в котором бог перестал бы о нём заботиться. Но Гвен...