Мой на'ви

Цейк развернулся и пошёл первым. Шестеро на'ви, всё это время стоявших полукругом, расступились, пропуская его, и двинулись следом — кто по бокам, кто позади, — окружая Сэма ненавязчиво, но плотно, как если бы взяли в коробочку. Сэм не сразу понял, что это не угроза. Это охрана. Он был в центре строя, и строй этот был выверен так, чтобы закрыть его со всех сторон. Он шёл, прижимая кофр к груди, и старался не отставать. Первые шаги давались тяжело. Ноги после трёх дней неподвижности всё ещё были ватными, мышцы налиты свинцом, а колени предательски подгибались на неровностях. Но движение постепенно разгоняло кровь, и с каждой минутой тело вспоминало, как функционировать. Дышать — вдох, выдох, вдох, выдох, — всё ещё странно, всё ещё чуждо, но уже почти привычно. Светиться грудью — он старался не смотреть вниз. Идти. Просто идти. Лес вокруг него оживал. Это было не то пробуждение, которое он видел из иллюминатора скиммера — сверху, с высоты четырёх тысяч метров, где мир казался акварельным ковром. Здесь, внизу, он был внутри. Внутри чащи. Внутри дыхания. Внутри света. Кроны смыкались над головой на высоте, которую Сэм не мог определить — пятьдесят метров? сто? — образуя многоярусный свод. Верхний ярус был залит сиреневым сиянием, просачивающимся сквозь листву, как через витраж. Нижний — погружён в полумрак, разбавленный биолюминесценцией мхов, грибов, лишайников. Каждый ствол светился: одни — холодным голубым, другие — тёплым зелёным, третьи — розовато-оранжевым, как закат. Свет пульсировал. Свет дышал. Свет перетекал по коре медленными волнами, как если бы деревья переговаривались друг с другом на языке, который Сэм мог видеть, но не мог понять. Он запрокинул голову и чуть не споткнулся о корень. Вовремя перехватил кофр поудобнее и выровнялся. Господи. Это же... Это же целая экосистема, построенная на биолюминесцентной коммуникации. Он читал об этом у Грейс — гипотеза биофотонной сигнализации, — но читать и видеть... Нет. Никакие статьи не могли подготовить его к этому. Каждое растение здесь было не просто растением. Оно было узлом. Нейроном. Частью сети, которая наблюдала за ним тысячами светящихся глаз. Он шёл и анализировал — почти против воли, потому что мозг учёного не умел иначе. Хлорофилл здесь, должно быть, замещён или дополнен фотопротеинами иного спектра — иначе как объяснить это свечение? Азотистый обмен в почве идёт через грибницы-посредники, которые Грейс называла «микоризальными мостами». Симбиоз. Всё здесь — симбиоз. Кроме, пожалуй, людей. Люди здесь — чужеродный элемент. Инородное тело. Вирус. Он поёжился. Красота вокруг была не просто красотой. Она была чужой красотой. Абсолютной, подавляющей, не знающей компромиссов. Она не была создана для человека. Она не была создана для кого-либо. Она просто была — и от этого её величие только усиливалось. Сэм чувствовал себя песчинкой. Нет, даже не песчинкой — бактерией, занесённой в стерильную операционную. Неправильной. Неуместной. Он отвёл взгляд от крон и перевёл его на землю — и замер. Метрах в десяти от тропы, на небольшой поляне, залитой пятном сиреневого света, рос цветок. Огромный — с хороший куст сирени в период цветения. Чашечка его была полупрозрачна и переливалась оттенками индиго и бирюзы. Тычинки светились золотым. Лепестки — широкие, бархатистые на вид — были распахнуты, как объятия. От цветка шёл запах — сладкий, тёплый, с нотками ванили и чего-то мускусного. Он был прекрасен. Он был — Сэм вдруг понял это совершенно отчётливо — самым красивым цветком, который он когда-либо видел. А затем на один из лепестков села древесная ящерица — маленькая, юркая, с перепончатыми лапками. Села и замерла, привлечённая, видимо, тем же запахом, что заворожил и Сэма. Цветок сомкнулся. Беззвучно. Мгновенно. Лепестки сложились, как створки капкана, и ящерица исчезла внутри. Ни писка. Ни трепыхания. Только едва заметная вибрация закрывшейся чашечки — и затем неподвижность. Сэм вздрогнул. Вздрогнул всем телом, от плеч до коленей, и невольно сделал шаг в сторону — ближе к на'ви, почти прижавшись плечом к бедру одного из воинов. Тот опустил на него взгляд — долгий, удивлённый, — и вдруг издал короткий гортанный звук. Смех. Сдержанный, почти беззвучный, но смех. Соседний на'ви — кажется, тот самый мужчина со шрамом — тоже хмыкнул, обнажив кончики клыков. Сэм вспыхнул. Щёки загорелись, но он не отодвинулся. Пусть смеются. Пусть считают его трусом. Он только что увидел, как цветок сожрал ящерицу за долю секунды, и если инстинкт говорит ему «ближе к большим», он будет ближе к большим. Это не трусость. Это базовая стратегия выживания. Он перевёл дыхание и пошёл дальше — теперь почти вплотную к Цейку.

***

Спуск занял около часа. За это время лес вокруг них изменился: уклон стал более пологим, деревья — реже, а воздух — теплее и влажнее. Где-то впереди, ещё невидимый, угадывался край горного плато — и за ним, должно быть, та самая долина, где их ждали остальные на'ви. Сэм набрался духу и ускорил шаг, чтобы поравняться с Цейком. Вернее — с его бедром. Для того чтобы поравняться с лицом, ему пришлось бы взять лестницу. — Цейк, — позвал он тихо. Цейк чуть наклонил голову — жест, который Сэм уже начинал распознавать: «я слушаю». — Куда мы идём? — спросил он, — Ты сказал, что мы идём к твоим. Но к кому именно? И... — он замялся, подбирая слова, — ...ты можешь рассказать, что вообще происходит? Я до сих пор не понимаю. Вы нашли меня. Вы спасли меня. Но зачем вы были там? В горах? Мне говорили, что на'ви туда не заходят. Цейк молчал несколько шагов. Затем заговорил — негромко, размеренно, как рассказывают историю у костра. — Мы были в горах, потому что там живут икраны. Горные банши. Ты знаешь, что это? — Да. — кивнул Сэм, — Летающие хищники. — Не просто хищники. — поправил Цейк, — Братья по духу. Каждый охотник Оматикайя должен пройти Икнимайя — обряд посвящения. Подняться в горы. Найти своего икрана. Связаться с ним через тсахейлу. Если икран выберет тебя — ты станешь воином. Если нет... — он развёл руками, и хвост его описал плавную дугу. — Что «нет»? — Тогда ты падаешь. Сэм сглотнул. — И многие падают? — Достаточно. — ответил Цейк. Голос его был ровен, но в нём слышался оттенок чего-то, что Сэм не смог опознать: то ли скорбь, то ли уважение к павшим, то ли и то и другое сразу, — Сегодня павших не было. Молодняк прошёл. Мы спускались вниз, чтобы соединиться с Мо'ат и вернуться домой. А потом... — А потом с неба упал я, — закончил Сэм. — Да. Цейк помолчал, перепрыгнул через выступающий корень — одним лёгким, пружинистым движением, которое человеку его габаритов показалось бы почти невесомым. — Мо'ат — наша цахик. — продолжил он, — Духовная лидерша. Толковательница воли Эйвы. Она была с нами в горах: благословляла посвящение. Когда мы нашли тебя, я принёс тебя к ней. Ты умирал. Твоя маска была сломана. Твоё дыхание — почти остановилось. Я спросил Мо'ат, что делать. Она посмотрела на тебя и сказала: «Эйва ещё не решила. Отнеси его к Древу Голосов. Она примет или отвергнет». — И вы отнесли, — прошептал Сэм. — Мы отнесли. — подтвердил Цейк, — А Мо'ат с молодняком я отправил вниз. Ждать. Там безопаснее, чем у Древа Голосов, когда рядом чужаки и их летающие машины. Сэм переваривал услышанное. В голове складывалась картина — более объёмная, чем прежде. Не просто на'ви. Не просто клан. У них была структура. Иерархия. Духовная лидерша, которая принимает решения на основе воли Эйвы. Вождь — о котором Цейк упомянул раньше, — который управляет мирской жизнью. И Цейк — сын вождя, но не просто наследник по крови. Наставник. Тот, кому доверяют молодых. Тот, кто ведёт передовой отряд. Тот, кто принимает командование в критической ситуации. И ещё — цахик. Мо'ат. Женщина, которая сказала: «Эйва решит». Не «убейте его». Не «спасите любой ценой». А «пусть решит Эйва». Это было так чуждо человеческому мышлению — и одновременно так логично в рамках их мира. У людей тоже были жрецы и пророки. Но никто из них не говорил с богом напрямую. А Мо'ат, судя по всему, говорила. Или, по крайней мере, слушала. Сэм вдруг поймал себя на мысли, что восхищается. Не просто боится или не понимает — а восхищается. Культурой, которая выстроена вокруг прямого диалога с планетарным разумом. Социальной структурой, которая держится не на деньгах и не на силе, а на воле Эйвы. Обрядом посвящения, в котором юноша должен встретиться лицом к лицу с хищником и либо связать его, либо погибнуть. Это было жестоко. Это было красиво. Это было — Сэм подумал и решил, что слово «человечно» здесь совершенно не подходит, — это было логично. В мире, где всё охотится на всё, только так и можно стать взрослым. — Вы не похожи на людей, — сказал он вслух, не успев подумать, как это прозвучит. Цейк издал короткий звук — кажется, смешок. — Это хорошо или плохо? Сэм на секунду задумался. — Я пока не решил, — честно ответил он. И впервые за всё время Цейк повернул голову и посмотрел на него — не мельком, не свысока, а прямо и внимательно, как смотрят на того, кто сказал нечто, достойное интереса. — Честность, — произнёс он, — это редкое качество. У людей — особенно. Сэм не нашёлся, что ответить. Да и не нужно было: тропа внезапно расширилась, и лес расступился, открывая поляну, залитую светом костра. — Мы пришли, — сказал Цейк. И в голосе его не было ни торжества, ни облегчения. Только спокойствие.

***

Поляна была залита светом костра — живого, оранжевого, почти земного, если бы не лёгкий фиолетовый оттенок пламени, выдававший пандорианскую древесину. Дым поднимался к кронам столбом, подсвечивая снизу свисающие лианы, и в этом свете поляна казалась островком тепла посреди враждебной, перемигивающейся биолюминесценцией чащи. Но не костёр привлёк внимание Сэма. На деревьях, окружавших поляну, кто-то был. Сначала он заметил движение — стремительное, почти невидимое, как тень птицы. Затем — ещё одно. И ещё. Фигуры мелькали в кронах: они перепрыгивали с ветки на ветку, перехватывались руками за лианы, переворачивались в воздухе и приземлялись на соседние стволы с лёгкостью, от которой у Сэма перехватило дыхание. Это было не лазание. Это был танец. Акт чистого, незамутнённого движения, в котором не было ни страха, ни усилия — только радость. Один из них — юноша, судя по менее широким плечам и более стройной фигуре — разбежался по толстой ветке и прыгнул. Прыгнул без разбега в привычном понимании: просто оттолкнулся, взмыл в воздух, перевернулся через голову, пролетел метров шесть и приземлился на соседнее дерево, ухватившись за ствол одними руками. Хвост его описал в воздухе замысловатую петлю — балансир, корректирующий траекторию, — и замер, уютно обвившись вокруг ветки. Сэм стоял и смотрел, открыв рот. Эти существа не знали гравитации. Они играли с ней. Они дразнили её. А потом юноша повернул голову и посмотрел вниз — прямо на Сэма. И Сэм увидел его лицо. Молодой на'ви — может быть, лет пятнадцати по земным меркам, хотя кто знает, как они считают возраст, — был ниже Цейка и остальных взрослых, но всё равно возвышался бы над любым человеком на добрых полметра. Черты лица были мягче, чем у взрослых воинов: костные дуги надбровий ещё не огрубели, челюсть — не такая массивная. Но глаза... Глаза были те же. Огромные, с вертикальными зрачками, расширенными в сумерках до почти полной черноты. И когда он улыбнулся — а он улыбнулся, заметив Сэма, — его губы разошлись, обнажая ряд заострённых клыков. Верхние резцы — длиннее остальных, как у хищника. Как у кошки. Как у ягуара. Это была не улыбка в человеческом понимании. Это был оскал. Дружелюбный — возможно. Но оскал. Сэм сглотнул. В горле пересохло. Юноша что-то крикнул остальным — на том же гортанном, низком языке, которого Сэм не понимал, — и с поразительной грацией начал спускаться. Не слезать — именно спускаться: перетекая с ветки на ветку, как вода, как ртуть, как хищник, который не знает, что такое неловкость. Остальные последовали за ним. Двое. Трое. Четверо. Все — молодые, все — с теми же кошачьими глазами и оскалами-улыбками, все — в набедренных повязках, с голой синей кожей, исчерченной биолюминесцентными полосами. Они спрыгнули на землю бесшумно. Окружили костёр. И Сэм вдруг осознал, что стоит на месте уже секунд двадцать, не в силах пошевелиться. Ноги приросли к земле. Пальцы, сжимавшие кофр, побелели. Страх вернулся. Не тот панический, животный ужас из обломков скиммера — нет. Теперь это был страх иного рода. Тихий, вкрадчивый, почти рациональный. Страх перед совершенством хищника. Перед существом, которое эволюция заточила под этот мир так же безупречно, как нож затачивают под удар. На'ви были не просто людьми с синей кожей. Они были вершиной пищевой цепочки. И каждый их жест, каждая улыбка, каждый поворот головы кричали об этом. — Соберись. — прошептал Сэм сам себе, — Ты учёный. Наблюдай. Он заставил себя сделать шаг. Ещё один. Ноги слушались плохо, но слушались. Цейк, шедший впереди, уже приближался к костру. Шестеро взрослых на'ви, сопровождавших их, тоже вышли на поляну и теперь обменивались короткими фразами с Мо'ат — Сэм слышал гортанные звуки, но не разбирал слов. — Oel ngati kameie, Tsahìk, — произнёс Цейк, опуская голову. Голос его звучал иначе: ниже, почтительнее. Не так, как он говорил с Сэмом. Мо'ат сидела у костра на почётном месте — плоский камень, устланный сплетёнными листьями. Она была старше всех присутствующих: морщины (насколько вообще реально увидеть морщины у на'ви) исчерчивали её лицо, а волосы, собранные в сложный узел, серебрились редкой сединой. Но спина её была пряма, а взгляд — тяжёл и остёр, как у ястреба. Она подняла руку в ответном жесте. — Oel ngati kameie, ma'itan, — ответила она. Голос у неё был низкий, с трещинкой, как старая древесина, но сильный. Сэм не понял слов, но интонацию уловил. Приветствие. Признание. «Я вижу тебя» — так, кажется, переводила Грейс эту фразу в своих дневниках. Остальные на'ви — и взрослые, и молодые — расселись вокруг костра. Это было удивительно: ещё минуту назад они были разрозненной группой, а теперь вдруг образовали круг. Без команды. Без слов. Просто каждый знал своё место. Кто-то подбрасывал ветки в огонь. Кто-то развязывал заплечные мешки, извлекая еду. Молодые — те, что только что скакали по веткам, как безумные, — теперь сидели плечом к плечу, и одна из девушек положила голову на плечо старшей, а та рассеянно перебирала ей волосы. Двое юношей о чём-то тихо переговаривались, и их хвосты — как два отдельных существа — переплелись кончиками. Это выглядело до боли по-семейному. Сэм стоял на краю поляны, не решаясь войти в круг, и чувствовал, как внутри разливается холод. Семья. У них была семья. Не абстрактный «клан», не социологическая единица — а настоящая, тёплая, живая семья. Они сидели у костра, касались друг друга, смеялись — и этот смех, низкий, гортанный, был полон такого уюта, что у Сэма заныло где-то под грудиной. Он не помнил, когда в последний раз сидел так с кем-то. У него не было семьи. Мать умерла, когда он был ребёнком — так рано, что он помнил её только по старым голографиям. Отец — замкнутый, сухой человек — ушёл ещё раньше, оставив их, когда Сэму не было и трёх. Дед-фермер, единственный, кто пытался заменить ему родню, умер десять лет назад. С тех пор — никого. Только лаборатория. Только публикации. Только тишина квартиры-соты и гул вентиляции. Он снова перевёл взгляд на на'ви. Теперь они все смотрели на него. Молодые — с откровенным, жадным любопытством. Девушка, сидевшая ближе всех к костру, наклонила голову набок и прищурилась, разглядывая его, как забавного зверька. Юноша, тот самый, что первым спустился с дерева, что-то тихо сказал соседу — и оба издали короткий гортанный смешок. Взрослые тоже смотрели, но сдержаннее. А Мо'ат — Мо'ат не просто смотрела. Она изучала. Её взгляд был тяжёлым, как давление воды на глубине. Сэм чувствовал его кожей. Он плотнее запахнул свитер и комбинезон — рефлекторно, как закрывают дверь перед незваным гостем. Ткань, ещё недавно казавшаяся такой тонкой и непрактичной, теперь ощущалась единственной бронёй. Единственной границей между ним и этим миром. И тут его осенило. Он — единственный, кто одет. Все на'ви вокруг — и взрослые, и молодые, и мужчины, и женщины — были практически обнажены. Набедренные повязки из выделанной кожи или сплетённых волокон. У некоторых — нашейные украшения из перьев, зубов, костяных бусин. Ритуальная раскраска на лицах и плечах. И всё. Никаких рубашек. Никаких штанов. Никакой обуви. Их одежда была не для тепла и не для защиты — только для украшения и обозначения статуса. Вся остальная защита была в них самих: в коже, прочной как резина, в мышцах, способных выдержать удар, который переломал бы человеку кости. А он... Он стоял перед ними, закутанный в слои ткани, как куколка бабочки. Свитер. Комбинезон. Носки. Ботинки. В карманах — ничего полезного, только привычка. На плечах — чужая, неуместная скромность, которая в этом мире была не добродетелью, а уродством. Он был единственным, кто прятался. Единственным, кто носил на себе барьер между кожей и миром. И от этого он почувствовал себя ещё более чужим. Девушка у костра — та, что сидела ближе всех, — вдруг поднялась и сделала шаг к нему. Сэм невольно отступил. Она остановилась, наклонила голову и что-то спросила — не у него, у Цейка. Тот коротко ответил. Девушка перевела взгляд обратно на Сэма и улыбнулась — тем же оскалом-улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Сэм заставил себя не отводить глаз. — Что она спросила? — тихо произнёс он, обращаясь к Цейку. Цейк подошёл ближе и встал рядом — тёплый, огромный, надёжный, как скала. — Она спросила, почему ты прячешь своё тело. — перевёл он, — Она думает, что под одеждой у тебя, может быть, нет шкуры. Сэм моргнул. Затем — вопреки всему — издал короткий, нервный смешок. — Шкура есть. — сказал он, — Просто она... Другого цвета. Цейк перевёл. Девушка выслушала и снова улыбнулась — на этот раз, кажется, с меньшей угрозой. — Tawtute, — сказала она. Сэм не знал этого слова, но догадался. Человек.

***

Он остался стоять на краю круга — не потому что его не приглашали, а потому что сам не решался войти. Цейк уже сидел у костра, рядом с одним из своих воинов — тем, что со шрамом через бровь, — и они о чём-то негромко переговаривались, склонившись друг к другу. Остальные взрослые расположились поодаль: кто-то проверял снаряжение, кто-то ел, кто-то просто лежал на мху, глядя в кроны. Мо'ат сидела на своём каменном месте, выпрямив спину, и помешивала что-то в небольшой глиняной чаше — отвар, судя по запаху, пряный и горький. И никто не смотрел на него. Точнее — смотрели, но не так, как он ожидал. Не как на врага. Не как на угрозу. Даже те шестеро, что стояли полукругом у Эйвы, — даже они теперь расслабились. Мужчина со шрамом, который ещё час назад поглаживал рукоять ножа, теперь сидел к Сэму спиной и лениво хлестал хвостом по мху, явно думая о чём-то своём. Женщина с волосами в тугой узел развязывала заплечный мешок. Остальные просто сидели. Ждали. Сэм нахмурился. Он знал историю. Знал лучше, чем ему хотелось бы. В досье RDA, которые он проштудировал перед вылетом, была целая секция, посвящённая «враждебным контактам». Школа Грейс Огустин — та самая, где учились Цейк, Нейтири и другие дети Оматикайя, — была расстреляна солдатами RDA. Погибло больше половины учеников. Сама Грейс, если верить отчётам, погибла при попытке защитить Древо Голосов. И после этого — после предательства, после убийства детей, после всего — на'ви перестали различать «хороших» и «плохих» людей. Для них каждый человек стал угрозой. Каждый корабль — предвестником беды. Каждый чужак — мишенью. Сэм читал отчёты о стычках. Их было немного — на'ви не искали встреч специально, не выходили в рейды против баз, не устраивали засад на патрули. Но если они засекали людей в своих лесах — пощады не было. Один бульдозер, заехавший в священную рощу, — и три трупа. Одна геологоразведочная группа, отклонившаяся от маршрута, — и тишина в эфире навсегда. Смерть от рук на'ви описывалась в отчётах как «быстрая и травматичная». Сэм помнил, как один его сосед на базе — молодой техник с бегающими глазами — рассказывал ему шёпотом: «Говорят, они перекусывают горло. Как кошки. Одним укусом». Сэм тогда не спал всю ночь. И теперь эти существа, способные перекусить человеку горло одним укусом, сидели вокруг костра и вели себя так, будто его здесь не было. Почему? Он перебирал варианты. Может быть, приказ Цейка? Но Цейк не вождь. Может быть, воля Мо'ат? Но Мо'ат даже не смотрела в его сторону. Может быть, Эйва? Может быть, то свечение в его груди действовало на них, как охранная грамота? А потом его осенило. Они не видели в нём опасности. Не потому что он был под защитой. Не потому что он был особенным. А потому что он был — никем. Маленьким. Слабым. Бесполезным. Он был для них как детёныш танатора — забавный, неуклюжий, но совершенно не способный причинить вред. Они расслабились не потому что приняли его. Они расслабились потому что он не стоил их напряжения. Эта мысль должна была принести облегчение. Вместо этого она принесла холод. Потому что одно дело — быть врагом. Враг — это уважение. Враг — это статус. Враг — это существо, с которым считаются. И совсем другое — быть никем. Букашкой. Пылинкой, которую можно смести одним движением хвоста. Сэм поёжился и плотнее запахнул свитер. Он так глубоко ушёл в свои размышления, что не заметил, как они подошли. Их было четверо. Те самые молодые на'ви — трое юношей и одна девушка, — которые только что резвились в кронах. Они обступили его полукругом, отрезав от костра, от Цейка, от взрослых. Сэм очнулся от транса и обнаружил себя в кольце синей кожи, вертикальных зрачков и заострённых ушей. Он вздрогнул. — Ох, — вырвалось у него. Молодые переглянулись и издали серию коротких гортанных звуков. Смешки. Определённо смешки. Девушка — та самая, что спрашивала про шкуру, — стояла ближе всех и смотрела на него с выражением, которое Сэм не мог расшифровать. Любопытство? Да. Веселье? Возможно. Но было в этом взгляде и что-то ещё — что-то хищное, острое, как кончик стрелы. Она протянула руку и коснулась его плеча. Сэм замер. Пальцы у неё были длинные, четырёхпалые, с чуть утолщёнными подушечками на кончиках. Она провела ими по шерсти его свитера — ангорской, мягкой, небесно-голубой — и издала удивлённый возглас. Затем отдёрнула руку, повернулась к остальным и что-то быстро заговорила. Слов Сэм не понимал, но интонация была восхищённо-вопросительной: «Вы только потрогайте это!» Юноши немедленно заинтересовались. Один из них — тот самый, что первым спустился с дерева, — шагнул к Сэму и, не спрашивая разрешения, потрогал его рукав. Затем, осмелев, провёл пальцами по его предплечью, ощупывая ткань комбинезона. Другой, что стоял слева, наклонился и почти уткнулся носом в его плечо — нюхал. Третий, не желая оставаться в стороне, осторожно ткнул Сэма в спину, проверяя, настоящий ли он. Сэм стоял, не дыша. Его трогали, как трогают диковинного зверя. Как экспонат. Как вещь. Девушка тем временем заметила его волосы. Её зрачки расширились — так, во всяком случае, показалось Сэму. Она протянула руку и коснулась его головы. Пальцы пробежались по русым прядям — аккуратно, почти благоговейно. Она что-то сказала остальным — и те немедленно переключились на волосы. Двое из них издали удивлённые звуки: по-видимому, человеческая шевелюра, мягкая и не заплетённая в косу, казалась им такой же экзотикой, как на'вийская коса — человеку. Один из юношей — тот, что помладше, — внезапно фыркнул и указал пальцем на уши Сэма. Маленькие. Круглые. Неподвижные. Сэм не слышал слов, но смысл угадал безошибочно: «Посмотрите на эти уши! Они совсем не двигаются! Как он вообще слышит?» Смешки стали громче. Теперь к ним присоединились и взрослые — те, что сидели ближе к костру, включая мужчину со шрамом. Даже Мо'ат, не отрываясь от своей чаши, едва заметно улыбнулась уголками губ. Сэм покраснел. Щёки залило жаром, и он почувствовал себя совершенно беспомощным. Его разглядывали. Его трогали. Его обсуждали — прямо при нём, на языке, которого он не понимал, но чьи интонации были красноречивее слов. Он был новостью. Он был развлечением. Он был tawtute — человеком с неба, и для этих молодых на'ви, никогда не видевших людей вживую, он был чем-то вроде мифического существа, сошедшего с легенд. Он понял это внезапно — так же ясно, как понял до этого отсутствие опасности. Взрослые на'ви видели людей. Взрослые на'ви сражались с ними. Взрослые на'ви знали, что люди могут быть опасны — с их оружием, их машинами, их предательством. Но молодые... Молодые родились уже после школы. После расстрела. Они выросли на историях, а не на опыте. И теперь, глядя на Сэма, они видели не врага. Они видели чудо. Он не знал, что хуже. Один из юношей — тот, что потрогал его уши, — наклонился и заглянул Сэму прямо в лицо. Затем указал пальцем на его глаза и что-то спросил — настойчиво, требовательно, явно ожидая ответа. Сэм беспомощно оглянулся на Цейка. Цейк сидел у костра и наблюдал за происходящим с выражением, которое можно было бы назвать «лёгкое веселье, тщательно скрываемое за маской невозмутимости». Кончик его хвоста подрагивал — кажется, он сдерживался, чтобы не рассмеяться. Встретив взгляд Сэма, он поднялся и подошёл. — Pesu? — повторил юноша, обращаясь уже к Цейку. — Он спрашивает, — перевёл Цейк, — как твои глаза различают свет. У тебя зрачки круглые. Ты что — дневное существо? Сэм моргнул. Вопрос был настолько неожиданным, что он на секунду забыл о смущении. — Я... Да. Мы — дневные. Наши глаза не приспособлены к ночной охоте. Мы спим по ночам. Цейк перевёл. Молодые на'ви переглянулись, и один из них издал короткий гортанный звук — явно скептический. — Он говорит, — продолжил Цейк, — что это очень неудобно. Как же ты видишь добычу в темноте? — Я не охочусь. — ответил Сэм, — Я... Я читаю камни. Цейк перевёл. Повисла пауза. Затем вся четвёрка — включая девушку — издала серию гортанных, лающих звуков. Смех. Определённо смех. Даже взрослые у костра — те, что слушали, — разразились короткими, резкими смешками, похожими на мурлыканье больших кошек. Мужчина со шрамом откинул голову назад и издал низкий, рокочущий звук — почти довольное урчание. Мо'ат, не поднимая глаз от своей чаши, улыбнулась шире. Сэм не понимал. Он переводил взгляд с одного смеющегося лица на другое и ничего не понимал. — Что? — спросил он, — Что я такого сказал? Цейк склонил голову набок — жест, который означал у него лёгкое замешательство, смешанное с интересом. — Ты сказал, что читаешь камни. — ответил он, — Для нас это звучит как «я разговариваю с ветром» или «я слушаю воду». Камни не говорят. Камни — они просто камни. — Они говорят, — возразил Сэм и осёкся, поняв, как это прозвучало. Новый взрыв смеха. Теперь смеялись уже все — и молодые, и взрослые. Даже тот суровый воин, что сидел в отдалении и точил нож, издал короткий гортанный хмык. Смех на'ви был странным: низким, рокочущим, идущим откуда-то из глубины грудной клетки, и в нём не было ни капли человеческой теплоты. Так смеются хищники. Так смеются те, чьи голосовые связки созданы для рыка, а не для хихиканья. Но Сэм — Сэм вдруг понял, что не боится. Смущён? Да. Растерян? Определённо. Но не боится. Потому что этот смех, при всей его чуждости, не был злым. Над ним смеялись не как над врагом. Над ним смеялись как над забавным, неуклюжим, удивительным существом, которое говорит странные вещи и носит шкуру поверх шкуры. И он — он вдруг почувствовал, как уголки его губ дёргаются вверх. Не от веселья. От облегчения. Потому что смех — это не враждебность. Смех — это начало. Может быть, даже начало принятия. — Я потом объясню. — сказал он тихо, обращаясь к Цейку, — Про камни. Это не так глупо, как звучит. Цейк посмотрел на него долгим взглядом. — Я знаю. — ответил он, — Ты учёный. Ты уже говорил. И в его голосе — низком, ровном, спокойном — Сэму послышалось что-то очень похожее на уважение. Или, может быть, на обещание когда-нибудь понять. Смех утих не сразу. Он ещё долго перекатывался между молодыми на'ви короткими гортанными вспышками — как отдалённые раскаты грома после ушедшей грозы. Девушка, та самая, что первой коснулась его свитера, всё ещё поглядывала на Сэма и время от времени фыркала, обнажая клыки в той самой жутковатой улыбке-оскале. Юноша, спрашивавший про глаза, что-то втолковывал соседу, активно жестикулируя и то и дело тыча пальцем в сторону Сэма — видимо, пересказывал диалог на свой лад. Даже взрослые, уже вернувшиеся к своим делам, нет-нет да и бросали на него короткие взгляды, в которых читалось всё то же сдержанное веселье. Но постепенно интерес пошёл на спад. Не исчез — скорее, перешёл в фоновый режим. Молодые на'ви, устав разглядывать диковинного человека, начали возвращаться к своим занятиям. Кто-то снова полез на дерево — просто потому что мог. Кто-то принялся помогать взрослым с сортировкой припасов. Двое юношей, усевшись поодаль, затеяли какую-то игру с камешками — кидали их в воздух и ловили хвостами, да так ловко, что у Сэма зарябило в глазах. Девушка, ещё раз фыркнув напоследок, ушла к Мо'ат и села у её ног, положив голову на колени цахик — жест настолько доверительный и по-домашнему тёплый, что у Сэма снова заныло под грудиной. Он остался стоять на краю круга, предоставленный сам себе. И впервые за всё время — впервые с момента пробуждения под корнями Эйвы — у него появилась пауза. Не та пауза, которую заполняет страх, и не та, что уходит на вопросы и ответы. А настоящая, пустая, тихая пауза, в которой можно было остановиться, выдохнуть и наконец-то прислушаться к себе. Прислушался. Результат ему не понравился. Он был грязный. Нет, не так. Он был чудовищно грязный. Три дня без движения, без воды, без смены одежды — а до этого ещё и падение скиммера, дождь, мох, земля, собственная кровь из рассечённой брови. Свитер, его любимый небесно-голубой ангорский свитер, выглядел так, словно его использовали для протирки двигателя. Комбинезон под ним — ещё хуже: пятна пота, разводы грязи, воротник заскорузлый, манжеты в чём-то тёмном, о происхождении чего Сэм предпочитал не думать. Волосы — русые, обычно мягкие и послушные — висели сальными прядями и лезли в глаза. Лицо стягивала корка засохшей пыли. Под ногтями было... Лучше не уточнять. Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист, тридцати двух лет от роду, автор трёх публикаций и обладатель патента на портативный спектрометр, чувствовал себя как придорожная канава. Он привык к чистоте. Не к стерильности — он не был хирургом, — но к порядку. Утренний душ. Чистая одежда. Влажные салфетки в ящике стола на случай, если после лаборатории руки пахнут реактивами. Это была не блажь. Это была базовая, фундаментальная потребность человека, который живёт в мире с работающей сантехникой и не видит причин от неё отказываться. А ещё — одежда. Свитер. Его свитер. Единственная дорогая его сердцу вещь, последний островок своего в океане чужого. Он не мог позволить ему погибнуть от... Грязи. Шерсть — материал деликатный. Если её не очистить, она сваляется, потеряет мягкость, начнёт преть. И комбинезон — казённый, нелюбимый, но единственная защита между его кожей и этим миром. Он не мог ходить голым. Просто не мог. Эта мысль — о наготе — заставила его снова оглядеть поляну. На'ви вокруг были практически обнажены, и их это нисколько не смущало. Их кожа — синяя, прочная, покрытая микроскопическими чешуйками, которых Сэм не видел, но о которых читал, — была сама по себе бронёй. Она защищала от влаги, от ультрафиолета, от мелких порезов. Им не нужна была одежда для выживания — только для украшения и статуса. А вот человеческая кожа была другой. Тонкой. Уязвимой. Розовой — в его случае даже слишком, с вечной предрасположенностью к солнечным ожогам. Пройти босиком по этому лесу означало остаться без ступней. Пройти голым — остаться без кожи. Нет. Голяком он не пойдёт. Даже если бы очень захотел — а он не хотел, — его организм просто не был рассчитан на это. Он был создан для другого мира. Для другого климата. Для другой гравитации. Всё в нём было неправильным, неудобным, хрупким — и одежда была единственным, что компенсировало эту хрупкость. Он перевёл взгляд на Цейка. Тот сидел у костра и о чём-то негромко беседовал с Мо'ат — их голоса, низкие и гортанные, звучали как дуэт двух старых друзей. Сэм помедлил, не решаясь прервать. Но пауза затянулась, и он понял, что если не спросит сейчас — не спросит никогда. Он подошёл к костру. Цейк поднял на него глаза — без раздражения, но с тем же спокойным, изучающим вниманием. — Цейк. — начал Сэм и осёкся, подбирая слова, — Я хотел спросить... Есть ли здесь где-нибудь вода? Ручей? Озеро? Что-то, где можно... Помыться. Цейк моргнул. Вертикальные зрачки чуть сузились — то ли от удивления, то ли от того, что вопрос показался ему странным. — Помыться? — переспросил он. В его голосе не было насмешки, только лёгкое недоумение. — Да. — Сэм обвёл рукой себя, как предъявляют вещественное доказательство, — Я грязный. Я не мылся трое суток, а до этого падал с неба. Мне... Мне это мешает. Цейк перевёл взгляд на Мо'ат. Та чуть приподняла бровь — едва заметное движение, но Сэм его уловил. Затем она что-то негромко сказала Цейку. Тот выслушал и снова повернулся к Сэму. — Там, — он указал хвостом куда-то в сторону, в темноту за поляной, — есть ручей. Недалеко. Вода чистая. Мы берём там воду для лагеря. Сэм проследил за направлением хвоста и ничего не увидел — только тёмные силуэты деревьев и мерцание далёких мхов. — Спасибо. — сказал он. И, поколебавшись, добавил, — Я быстро. Я не задержу. Цейк кивнул. Затем поднялся — одним плавным, ленивым движением — и позвал одного из молодых на'ви. Тот самый юноша, что спрашивал про зрачки, немедленно подскочил. Цейк сказал ему несколько слов — Сэм разобрал только «tawtute» и что-то похожее на «вода», — и юноша кивнул, бросил на Сэма короткий взгляд и направился к краю поляны. — Он покажет. — пояснил Цейк, — Не ходи один. Ты ещё не знаешь лес. Сэм хотел возразить — в конце концов, что может случиться на пути к ручью? — но вспомнил цветок, сожравший ящерицу, и осёкся. — Спасибо, — повторил он. Юноша уже ждал его у края поляны. Хвост его нетерпеливо хлестал воздух — кажется, ему не терпелось посмотреть, что человек будет делать у воды. Сэм вздохнул, поправил кофр под мышкой и пошёл следом. Свитер лип к телу. Волосы лезли в глаза. Грязь хрустела на зубах. Он очень, очень хотел помыться. И, кажется, впервые за всё время пребывания на Пандоре его желание могло исполниться без смертельной опасности. Хотя — кто знает. Вода на Пандоре тоже могла оказаться хищной. Он бы даже не удивился.

***

Ручей открылся внезапно — как всё на Пандоре. Ещё секунду назад они пробирались сквозь частокол светящихся стволов, перешагивали через узловатые корни и уворачивались от свисающих лиан, — и вдруг лес расступился, и Сэм увидел воду. Это был не ручей в земном понимании. Скорее — неширокая протока, залитая сиреневым светом. Берега её поросли мягким, светящимся голубым мхом, который спускался к самой воде пушистыми языками. Над поверхностью струился лёгкий туман — не пар, не дымка, а нечто среднее: биолюминесцентная взвесь, мерцающая в такт невидимому ритму. Вода была прозрачна до самого дна, и дно это светилось — россыпью мелких, как булавочные уколы, огоньков, которые перемигивались друг с другом, словно переговариваясь. Деревья над протокой смыкали кроны, образуя естественный свод, и сквозь него — сквозь многослойную листву, подсвеченную изнутри, — пробивались лучи заходящего (или восходящего? Сэм так и не понял местного времени) Альфа-Центавра А. Лучи эти были густо-золотыми, почти осязаемыми, и они смешивались с сиреневым свечением воды в нечто совершенно невозможное — в жидкий опал, в расплавленный аметист, в цвет, для которого в земных языках не существовало названия. Сэм замер. — Господи, — выдохнул он. Это было красиво. Не просто красиво — это было совершенно. Такой красоты он не видел ни в одном заповеднике Земли, ни на одной голограмме, ни в одном сне. Это была красота, которая не предназначалась для человеческих глаз. Она просто существовала — сама для себя, сама по себе, — и от этого становилась только острее. Он стоял и смотрел, забыв обо всём: о грязи, о страхе, о молодом на'ви за спиной. На несколько секунд он снова стал тем, кем был до всего этого, — учёным, влюблённым в мир, который изучает. А потом привычка взяла своё. Он моргнул — и взгляд его изменился. Из восхищённого стал оценивающим. Так смотрит не турист, а полевой исследователь, который знает: красивое не значит безопасное. Вода. Прозрачная — хорошо. Никакой заметной взвеси, никакой маслянистой плёнки на поверхности. Течения почти нет — заводь спокойная, глубина, судя по преломлению света, небольшая. Берега — мох, не трава. Мох выглядит инертным: не тянется к ногам, не выделяет спор. Деревья — высоко, лианы — далеко. Птиц (или не птиц) не видно. Хищных цветов — тоже. Он принюхался. Запах воды был чистым, чуть сладковатым, с минеральным оттенком — как горный источник. Никакой гнили. Никакой органики. Краем сознания он отметил, что ведёт себя как параноик. Но тут же возразил себе: паранойя на Пандоре — это не расстройство. Это базовая техника безопасности. И всё же — Цейк отправил его сюда. Цейк, который три дня ждал, пока он очнётся. Цейк, который обещал научить его выживать. Вряд ли он послал бы его на верную смерть к первому попавшемуся ручью. Это было бы... Нелогично. Расточительно. Глупо. А Цейк, при всех его кошачьих повадках и пугающей грации, глупым не выглядел. Сэм выдохнул и принял решение. Он поставил кофр с «Кроносом» на мох — подальше от воды, в сухое место. Расстегнул свитер. Стянул его через голову. Ткань неохотно отлипла от тела — грязная, влажная от пота, но всё ещё мягкая. Он аккуратно сложил свитер (даже в таких условиях он не мог бросить его кое-как) и положил поверх кофра. Затем взялся за застёжки комбинезона. И замер. Молодой на'ви. Тот самый, что спрашивал про зрачки. Он стоял в трёх метрах позади, на краю поляны, и смотрел. Не в сторону. Не в небо. Не на воду. Прямо на Сэма. Вертикальные зрачки были расширены — то ли от сумеречного света, то ли от интереса. Уши стояли торчком, ловя каждый звук. Хвост медленно ходил из стороны в сторону, но не раздражённо, а скорее задумчиво, как у кота, который увидел что-то новое и пытается понять, съедобно ли оно. Сэм замер с рукой на застёжке комбинезона. — Эм. — сказал он, — Ты не мог бы... На'ви моргнул. Один раз. Медленно. Как сова. Сэм попытался жестами объяснить, что ему нужно уединение. Показал на себя, потом на на'ви, потом сделал жест «отвернись» — провёл ладонью в воздухе, изображая поворот. На'ви проследил за его рукой с выражением абсолютного, кристально чистого непонимания. Затем снова перевёл взгляд на Сэма. И остался стоять. Сэм попробовал ещё раз. На этот раз более выразительно: прижал ладонь к груди, потом указал на на'ви, потом решительно развернул воображаемую фигуру в воздухе на сто восемьдесят градусов. На'ви наклонил голову набок. Кончик его хвоста дёрнулся. Уши слегка прижались — не от страха, а от попытки понять, что этот странный маленький человек пытается ему сказать. Затем он, видимо, решил, что всё происходящее — какая-то человеческая игра, смысл которой от него ускользает, и просто остался стоять. Как стоял. Сэм вздохнул. Это было бесполезно. Абсолютно, безнадёжно бесполезно. Он мог бы сейчас станцевать джигу или прочитать лекцию по кристаллографии — эффект был бы тот же. Этот на'ви был как кот. Большой, синий, трёхметровый кот, которому плевать на все твои хотелки. Если он решил стоять и смотреть — он будет стоять и смотреть. И ничто в мире не заставит его передумать, кроме, может быть, прямого приказа Цейка. Но Цейк остался у костра. — Ладно. — сказал Сэм вслух, — Чёрт с тобой. В конце концов, что он теряет? Он не урод. Он это знал. Не в смысле самолюбования — он никогда не страдал нарциссизмом, — а в смысле объективных данных. RDA требовала от всех сотрудников, включая учёных, ежедневной физической подготовки. Пандора была миром с повышенной гравитацией и разрежённой (по сравнению с базой) атмосферой, и тело, не готовое к нагрузкам, здесь долго не протянуло бы. Каждое утро, перед лабораторией, он проводил час в тренажёрном зале базы. Кардио. Силовые. Растяжка. Он не был качком — его телосложение оставалось скорее жилистым, чем массивным, — но мышцы у него были. Плечи никуда не делись. Грудь — широкая, с рельефом, который не стеснялся бы показать и более тщеславный человек. Живот — плоский, с едва заметными линиями пресса. Руки — длинные, с сильными предплечьями (сказывались годы работы с оборудованием). И ноги — он, может, и не бегал марафоны, но мог пройти пешком десяток километров без особого труда. Он не стыдился своего тела. И Лора — Лора, его бывшая, с которой они расстались два года назад, — всегда говорила, что у него красивое тело. Она была художницей и знала толк в пропорциях. «Ты как греческая статуя, — говорила она, проводя пальцами по его груди, — только живой и тёплый». Он тогда смущался и отшучивался, но комплимент запомнил. Так что нет. Он не урод. Если синему коту интересно — пусть смотрит. Сэм решительно расстегнул комбинезон и стянул его вниз.

***

Сэм стоял на берегу в одних трусах и колебался. Трусы были последним бастионом. Последней линией обороны. Последним клочком ткани между его человеческой стыдливостью и абсолютной, бездонной, кошачьей невозмутимостью на'ви, который всё ещё стоял позади и смотрел. Смотрел без тени смущения, без капли неловкости — с тем же выражением, с каким Сэм разглядывал бы новый минерал: «любопытно, а что дальше?» Снять трусы означало признать полную капитуляцию. Остаться в них — признать, что гигиена сегодня будет неполной. Сэм взвесил варианты. Чистота против стыда. Гигиена против гордости. Он представил, как вернётся к костру — грязный, но гордый, в мокрых трусах под комбинезоном. Представил, как будет сидеть у огня и чувствовать, как зудит немытая кожа. Представил, как завтра — или когда там наступит утро на этой планете, — он проснётся и снова натянет грязное бельё на грязное тело. Нет. Нет, к чёрту. — Да плевать, — пробормотал он. И снял трусы. Движения его были быстрыми, почти суетливыми — он стянул бельё, бросил его поверх комбинезона и, не давая себе времени передумать, шагнул в воду. Не вошёл — именно шагнул, торопливо, как в ледяную прорубь, хотя вода оказалась вовсе не ледяной. Ему просто хотелось как можно скорее скрыться под поверхностью, чтобы не демонстрировать молодому на'ви собственную пятую точку дольше, чем это было абсолютно необходимо. Вода сомкнулась вокруг его бёдер, затем — талии, затем — груди. Он зашёл по пояс и остановился. Выдохнул. И тут же — неконтролируемо, громко, всем телом — выдохнул снова. Потому что вода была... — О господи, — простонал он. Это было блаженство. Вода оказалась той самой температуры, которую физиологи называют «термонейтральной»: не тёплой, не холодной, а ровно такой, чтобы тело не тратило энергию ни на согревание, ни на охлаждение. Она обняла его — иначе не скажешь, — обволакивала каждую мышцу, каждую косточку, каждый позвонок. Кожа, три дня не знавшая ничего, кроме пота, грязи и страха, вдруг ожила. Каждая пора раскрылась. Каждая клетка запела. Он стоял по пояс в светящейся воде, под сиреневым небом, на чужой планете, в окружении инопланетного леса, и чувствовал себя счастливым. Просто счастливым. Впервые за всё время. Позади раздался короткий гортанный звук. Сэм обернулся — насколько мог обернуться, не открывая стратегически важных частей тела, — и увидел, что молодой на'ви склонил голову набок и смотрит на него с лёгким недоумением. Кажется, его удивила столь бурная реакция на обычную воду. — Тёплая. — сказал Сэм, понимая, что на'ви не поймёт, но чувствуя потребность объяснить, — Очень приятная. Понимаешь? Приятная. На'ви моргнул. Затем — о чудо — уголки его губ чуть приподнялись в той самой «оскальной» улыбке, и он издал короткий гортанный смешок. Кажется, он всё-таки понял. Не слова — интонацию. Сэм улыбнулся в ответ и начал мыться. Сначала он просто ополаскивался — зачерпывал воду ладонями и проводил по рукам, по плечам, по груди. Грязь сходила медленно, неохотно, но сходила. Он потёр лицо — и почувствовал, как кожа на скулах наконец-то становится кожей, а не коркой. Он запустил пальцы в волосы и принялся массировать голову, вымывая пыль, пот, мелкие частицы мха. После первого ополаскивания волосы стали чище, но не до конца. После второго — ещё чище. После третьего он нырнул с головой, и когда вынырнул, откидывая мокрые пряди с лица, то вдруг заметил странное. Волосы были почти чистыми. Не «промытыми водой». Не «слегка менее грязными». А именно чистыми — как после хорошего шампуня. Но никакого шампуня не было. Никакого мыла. Никакой пены. Только вода — прозрачная, светящаяся, чуть сладковатая на вкус (он случайно глотнул, когда нырял). Сэм нахмурился. Он поднёс ладонь к лицу и принюхался. Кожа пахла свежестью — не парфюмерной, не химической, а той природной, почти неуловимой свежестью, которую он не мог описать. Как после грозы. Как после дождя в горах. — Что за... — пробормотал он. Он снова зачерпнул воду и растёр её между пальцами. Текстура — обычная. Прозрачность — высокая. Взвеси — нет. Но когда он поднёс ладонь ближе к глазам, в свете биолюминесцентного мха он заметил крошечные, почти невидимые частицы. Они светились — едва-едва, на грани восприятия, — и были так мелки, что он не смог бы разглядеть их без этого фонового сияния. Микрочастицы. Органические. Возможно — споры. Возможно — симбионты. Возможно — что-то ещё, о чём он даже не читал. Он нырнул в четвёртый раз — теперь уже нарочно, с научным интересом, — и когда вынырнул, провёл рукой по волосам. Чистые. Полностью, абсолютно чистые. Мягкие. Рассыпчатые. Такими они бывали только после душа на базе, с использованием казённого шампуня, который пах формальдегидом. А здесь — вода. Просто вода. — Невероятно, — прошептал Сэм. Он стоял по пояс в светящемся ручье и думал. Если вода содержит микроорганизмы, которые разлагают органические загрязнения — пот, жир, частицы кожи, — то это объясняло бы всё. Естественный биоразлагатель. Микроскопические чистильщики. Они не пенились, не пахли, не оставляли следов — просто съедали грязь. Симбиоз? Или пассивный эффект экосистемы, где чистота воды важна для выживания всей пищевой цепочки? Он не знал. Но он был в восхищении. — Вы вообще понимаете, что у вас тут..? — сказал он вслух, оборачиваясь к молодому на'ви, — У вас вода — и та умная! На'ви посмотрел на него долгим взглядом. Затем издал короткий гортанный звук — не смешок, но что-то близкое, — и отвернулся. Кажется, ему наскучило наблюдать за голым человеком, который разговаривает сам с собой в ручье. Сэм проводил его взглядом и улыбнулся. А потом остался один. Ну, почти один. На'ви отошёл на несколько шагов и уселся на выступающий из мха валун — достаточно далеко, чтобы не стоять над душой, но достаточно близко, чтобы в случае опасности успеть добежать. Охранял. Или просто ждал. Сэм так и не понял до конца, но был благодарен. Он снова лёг на спину и позволил воде держать его. Течение здесь было слабое, почти незаметное — протока расширялась в этом месте в небольшой завод, и вода стояла спокойно, как в бассейне. Сэм раскинул руки и уставился в сиреневые кроны над головой. Свечение листвы пульсировало медленно, размеренно — как дыхание спящего великана. Мох на берегу перемигивался голубыми огоньками. Вода тихо журчала у берега. И в этой тишине — не той, пугающей, что мучила его у Эйвы, а другой, мягкой, обволакивающей — он вдруг почувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Не уходит совсем. Но отступает. Даёт передышку. Он лежал так несколько минут — может, пять, может, десять. Время на Пандоре текло иначе: без часов, без дедлайнов, без расписания. Он отвык от этого. Он не был уверен, что когда-нибудь привыкнет. Но в конце концов вода начала остывать — или это его тело привыкло к теплу и перестало его замечать. Он выпрямился, нащупал ногами мягкое, пружинистое дно и побрёл к берегу. Вода стекала с плеч, с груди, с мокрых прядей волос, прилипших ко лбу. Он чувствовал себя чистым. Обновлённым. Почти человеком. А потом он поднял глаза и увидел свою одежду. Она лежала на мху — там же, где он её оставил. Свитер, аккуратно сложенный, но всё такой же серый от грязи, с тёмными разводами на манжетах и воротнике. Комбинезон — ещё хуже: пятна пота под мышками, пыль на коленях, что-то маслянистое на правом бедре (гидравлика скиммера? он не помнил). Трусы. Носки. Ботинки — те просто покрыты коркой засохшей грязи, вперемешку с мхом и мелкими фрагментами пандорианской растительности. Сэм замер. Он стоял на берегу — чистый, посвежевший, с влажной кожей, от которой поднимался лёгкий парок в прохладном воздухе, — и смотрел на грязную одежду. И что-то внутри него — не разум, не логика, а нечто более древнее, более брезгливое, более человеческое — взбунтовалось. Надеть это. На чистое тело. На вымытую до скрипа кожу. Нет. Нет, он не мог. Вот просто не мог — и всё. Это было как взять чистый лист бумаги и провести по нему грязной тряпкой. Как надеть парадный костюм поверх немытой кожи. Как... Как испортить единственное, что было у него сейчас хорошего, — это ощущение чистоты. Он нахмурился. Мысли заметались. Можно было бы постирать одежду. Вода рядом. Чистящие свойства воды он уже оценил — микроорганизмы съедят грязь с ткани так же, как съели её с его волос. Но тогда одежду придётся сушить. А сушить — значит ждать. И выходить к костру голым, где сидят Мо'ат, Цейк, шестеро взрослых воинов и стайка молодых на'ви с их оскальными улыбками и кошачьим любопытством. Нет. Нет, это исключено. Он не на'ви. Он не родился в этом мире. Он не может просто сидеть голым у костра и делать вид, что всё нормально. Его кожа — не броня. Его стыд — не атавизм. Это часть его. Это его граница. Он перевёл взгляд на воду. На одежду. Снова на воду. И плюнул. В конце концов — какая разница? Если он постирает одежду прямо сейчас, она будет мокрой. Если он наденет мокрую одежду и сядет у костра — она высохнет. Прямо на нём. Да, будет неприятно первые несколько минут. Да, будет холодно. Но это лучше, чем напялить грязь обратно на чистое тело. — В конце концов, — пробормотал он вслух, — костёр горячий. Высохну. И, не давая себе времени передумать, он взял свитер и зашёл с ним в воду. Стирка заняла не так много времени, как он боялся. Он погружал ткань в воду, мял её, тёр — и с изумлением наблюдал, как грязь буквально растворяется. Вода становилась мутной на несколько секунд, но течение уносило муть вниз по протоке, и ткань становилась чистой. Почти как новая. Та же история — с комбинезоном. Та же — с трусами и носками. Он даже ботинки прополоскал, хотя понимал, что они будут сохнуть дольше всего. Через пятнадцать минут он стоял на берегу с охапкой мокрой, но чистой одежды и чувствовал себя победителем. Мелким, ничтожным, но победителем. Он натянул мокрые трусы. Поморщился. Натянул мокрый комбинезон. Поморщился сильнее. Натянул мокрый свитер поверх — и тут холод стал по-настоящему ощутимым. Ткань липла к телу, вода капала с манжет, а ботинки при каждом шаге издавали чавкающий звук, от которого хотелось смеяться и плакать одновременно. Молодой на'ви, всё это время сидевший на валуне, повернул голову и уставился на него. Уши его встали торчком. Хвост замер. Он окинул взглядом мокрого, дрожащего Сэма, затем перевёл взгляд на ручей, затем — на то место, где лежала грязная одежда, которой больше не было, и издал короткий гортанный звук. Не смешок. Скорее — вздох. Вздох существа, которое окончательно убедилось, что люди — самые странные создания во вселенной. — Что? — спросил Сэм, — Чистота — залог здоровья. На'ви ничего не ответил. Только хвост его описал в воздухе замысловатую петлю — жест, который Сэм мысленно перевёл как «я даже спрашивать не буду». И они пошли обратно к костру. Сэм едва слышно хлюпал ботинками. На'ви ступал бесшумно. Над поляной всё так же мерцали кроны, и вода в ручье всё так же светилась, и где-то в лесу перекликались невидимые птицы — или не птицы. А Сэм Клафлин, мокрый до нитки, в чистой одежде, шёл и думал о том, что костёр — это, пожалуй, лучшее изобретение человечества. Даже лучше спектрометра. По крайней мере, сейчас.

***

К костру он вышел мокрый, дрожащий и хлюпающий ботинками при каждом шаге. Зрелище, должно быть, открывалось то ещё: высокий по человеческим меркам, но всё равно недоросток по меркам на'ви, русый, бледный до полупрозрачности, в насквозь мокрой одежде, которая облепила тело, как вторая кожа. Свитер потемнел от воды и стал из небесно-голубого почти сизым. Волосы — русые, волнистые — висели мокрыми прядями и капали на плечи. От ботинок на мху оставались тёмные следы. На него обернулись все. Молодые на'ви, ещё не успевшие растерять любопытство, уставились с удвоенным интересом. Девушка, сидевшая у ног Мо'ат, приподняла голову и издала короткий гортанный звук — не то вопрос, не то комментарий. Юноша, тот самый, что сопровождал Сэма к ручью, что-то негромко сказал остальным — видимо, докладывал об увиденном, — и несколько молодых на'ви синхронно фыркнули. Даже взрослые воины, включая мужчину со шрамом, оторвались от своих дел и посмотрели на Сэма с тем выражением, с которым смотрят на щенка, вылезшего из лужи: «зачем ты это сделал, глупое существо, ты же мокрый». Сэм, стараясь сохранять остатки достоинства, прошёл к свободному месту у костра — не с краю, а почти в круге, — и опустился на мох. Колени подогнул к груди. Руки вытянул к огню. Тепло ударило в лицо, в ладони, в мокрую ткань на груди — и Сэм едва не застонал от облегчения. Костёр на Пандоре горел жарче земного: местная древесина, пропитанная эфирными маслами, давала стабильное, почти бездымное пламя с фиолетовыми язычками по краям. От ткани повалил пар — лёгкий, почти прозрачный, подсвеченный оранжевым и сиреневым. Сэм сидел, вытянув руки, и чувствовал, как холод понемногу отступает от пальцев, от плеч, от груди. Одежда сохла быстро — быстрее, чем он ожидал. Возможно, местный воздух с его низкой влажностью (он помнил цифры из метеосводок: относительная влажность в этом регионе редко поднималась выше сорока процентов) вытягивал воду из ткани. Возможно, жар костра делал своё дело. Как бы то ни было, уже через несколько минут свитер перестал быть мокрым и стал просто влажным. Ещё через десять — почти сухим. Ткань снова стала мягкой, и Сэм с наслаждением провёл ладонью по рукаву — его свитер, его любимый свитер, снова был чистым и почти невредимым. А потом начали сохнуть волосы. Сэм не сразу заметил реакцию окружающих. Он сидел, прикрыв глаза, и просто наслаждался теплом — тем простым, животным теплом, которое не требовало ни анализа, ни страха, ни принятия решений. Но когда он открыл глаза, то увидел, что молодая на'ви, сидевшая напротив, смотрит на него во все глаза. Буквально. Её вертикальные зрачки были расширены до предела, а уши стояли торчком, как локаторы. Она что-то сказала соседу — негромко, но возбуждённо. Тот повернулся, посмотрел на Сэма и издал короткий гортанный возглас. К ним присоединился третий. Четвёртый. Через минуту уже половина молодых на'ви у костра откровенно пялилась на Сэма — и не на его одежду, не на его руки, не на его ботинки. А на голову. Сэм поднял руку и потрогал волосы. Они высохли. И, как всегда после мытья и естественной сушки, распушились. Русые, волнистые, мягкие — теперь они обрамляли его лицо пушистым ореолом, который в лаборатории он обычно приглаживал гелем, а здесь — здесь геля не было, и волосы вели себя как хотели. Торчали в стороны. Завивались на висках. Пушились надо лбом, как у рассерженного воробья. — О. — сказал Сэм, — Да. У меня вьющиеся. Когда высыхают — пушатся. Его никто не понял, но интонация была достаточно красноречивой. Девушка напротив наклонилась вперёд и что-то быстро заговорила, обращаясь к Цейку. Тот выслушал, перевёл взгляд на Сэма, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Она говорит, — перевёл Цейк, — что твоя шерсть на голове стала как... — он запнулся, подбирая слово, — ...как мох. Мягкий мох. Она хочет знать, она всегда такая или только после воды. — Всегда. — ответил Сэм, — Ну, почти всегда. Когда влажно — она волнистая. Когда сухо — пушистая. Это... — он осёкся, понимая, что объяснять генетику волосяных фолликулов инопланетянам — задача нетривиальная, — Это просто особенность. Как цвет кожи. И тут же пожалел о сказанном. Потому что теперь взгляды переместились с его волос на его лицо. На его кожу. Та самая девушка — Сэм уже начинал подозревать, что она была среди молодняка заводилой, — поднялась со своего места и подошла ближе. Опустилась на корточки напротив него — так близко, что он мог разглядеть биолюминесцентные точки на её скулах. Она протянула руку и почти коснулась его щеки, но в последний момент отдёрнула пальцы, словно спрашивая разрешения. Сэм, помедлив, кивнул. Она прикоснулась. Её пальцы были тёплыми и сухими — мягче, чем он ожидал, учитывая прочность на'вийской кожи. Она провела кончиками пальцев по его скуле, по линии челюсти, и издала тихий, почти благоговейный звук. Затем она повернулась к Цейку и заговорила. Другие молодые на'ви закивали, соглашаясь. Даже Мо'ат, сидевшая поодаль, подняла глаза и посмотрела на Сэма с новым выражением — не враждебным, не изучающим, а скорее задумчивым. Цейк выслушал и перевёл: — Она говорит, что твоя кожа... Без слоя грязи... Удивительно белая. Как звёзды. Как свет Эйвы на молодой луне. Она говорит, что никогда не видела такой кожи. Она думала, что люди — серые. Как земля. А ты — как звезда. Сэм моргнул. Он не знал, что ответить. Его кожа — бледная, с вечной предрасположенностью к солнечным ожогам, с голубоватыми венами на запястьях, — никогда не казалась ему красивой. На Земле он стеснялся её: слишком белая, слишком тонкая, слишком чувствительная. Девушки в университете шутили, что он светится в темноте. Коллеги интересовались, не болеет ли он. А здесь... Здесь его кожа была диковиной. Здесь она была «как звёзды». Он посмотрел на свои руки — на бледные пальцы с выступающими костяшками, на голубоватые вены, на розоватые ногти. Затем перевёл взгляд на руку на'ви, всё ещё лежавшую на его щеке. Синяя. Исчерченная биолюминесцентными узорами, которые пульсировали в такт дыханию. С тёмными, почти чёрными ногтями. С четырьмя пальцами вместо пяти. Контраст был ошеломляющим. Они действительно были разными. До дрожи. До абсурда. Синие и белый. Светящиеся и матовый. Ночные и дневной. — Я понимаю. — сказал он тихо, — По сравнению с вами... Я действительно белый. Очень белый. Он посмотрел на Цейка. — Можно я отвечу? Ты переведёшь? Цейк кивнул. Сэм выпрямился, перестав горбиться, и заговорил — медленно, тщательно подбирая слова, чтобы Цейку было легче переводить: — На Земле моя кожа считается обычной. Не красивой, не уродливой — просто обычной. Но здесь... Здесь я вижу вашу кожу. И она гораздо более удивительная, чем моя. Он сделал паузу, давая Цейку время перевести. Молодые на'ви затихли. — Ваша кожа содержит меланоциты особого типа. — продолжил он, — Я читал об этом в работах доктора Огустин. Они производят не просто пигмент, а фотопротеин, который реагирует на биоэлектрические импульсы вашей нервной системы. Именно поэтому вы светитесь. Каждая эмоция, каждая мысль — всё отражается на вашей коже. Вы — живые карты своих душ. Это... — он запнулся, понимая, что переходит на язык науки, но решил не останавливаться, — ...это самая удивительная форма биолюминесценции, которую я когда-либо видел. И я видел многое. Я изучал минералы, которые светятся под ультрафиолетом. Но они — мёртвые. А вы — живые. Ваша кожа — это не просто покров. Это... Язык? Цейк перевёл последнюю фразу и замолчал. У костра повисла тишина. Та самая — плотная, звенящая, пандорианская тишина, которая могла означать что угодно: от враждебности до благоговения. Сэм задержал дыхание. Он не знал, как они воспримут его слова. Может быть, как оскорбление. Может быть, как глупость. Может быть... Первой заговорила Мо'ат. Она не обратилась к Цейку — она посмотрела прямо на Сэма и произнесла несколько слов на на'вийском. Голос её был низким и спокойным, как вода в ручье. Сэм не понял слов, но интонацию — понял. Это было одобрение. Затем заговорила девушка — та самая, что трогала его щёку. Она выпрямилась, расправила плечи и улыбнулась — широко, открыто, уже не оскалом, а почти по-человечески (насколько это было возможно с клыками). Остальные молодые на'ви зашевелились, заговорили разом — и в их голосах Сэм услышал то, что не требовало перевода. Гордость. Они гордились собой. Своей кожей. Своим свечением. Тем, что странный маленький человек с белой кожей и пушистыми волосами назвал их удивительными — и подкрепил это словами, которые они, может, и не до конца поняли, но смысл которых уловили безошибочно. Цейк повернулся к Сэму и чуть наклонил голову. — Ты только что сделал больше для дружбы с Оматикайя, — сказал он негромко, — чем все люди за последние десять лет. Сэм почувствовал, как краска приливает к щекам — и на этот раз не от смущения. — Я просто сказал правду, — ответил он. — Да. — согласился Цейк, — Поэтому это и сработало. И он улыбнулся — странной, клыкастой улыбкой, которая теперь уже не пугала Сэма. Почти. А костёр горел, и пар от одежды давно рассеялся, и волосы Сэма пушились надо лбом, и его бледная кожа в отсветах пламени действительно была похожа на звезду. По крайней мере, так говорили на'ви. А они в этом разбирались.