Мой на'ви

Костёр догорал. Фиолетовые язычки пламени съёжились до синеватых угольков, и поляна погрузилась в тот особый, густой полумрак, который бывает только на Пандоре: не тьма, а смесь биолюминесцентного свечения мхов, далёкого сияния крон и мягкого, рассеянного света луны — огромной, газовой, что висела над лесом, как задремавший великан. Воздух остыл на несколько градусов. От земли потянуло сыростью и чем-то пряным — кажется, ночные цветы раскрывали свои чашечки, источая запахи, не предназначенные для человеческого носа. Сэм сидел, привалившись спиной к корню, и чувствовал, как усталость последних дней наваливается на него бетонной плитой. Веки тяжелели. Мышцы, согретые костром и расслабленные купанием, отказывались двигаться. Он клевал носом — раз, другой, третий, — и каждый раз вздрагивал, возвращаясь в реальность. Но спать, похоже, здесь никто не собирался. По крайней мере — не на земле. Цейк поднялся первым. Он потянулся — плавно, всем телом, от кончиков пальцев до кончика хвоста, — и Сэм невольно залюбовался этим движением. В нём не было ничего человеческого. Так потягивается леопард после дневного сна: мышцы перекатываются под кожей волнами, позвоночник изгибается дугой, хвост хлещет воздух, стряхивая дремоту. Цейк зевнул — широко, обнажая клыки, — и что-то негромко сказал Мо'ат. Та кивнула и поднялась тоже. Вслед за ней зашевелились остальные. Взрослые воины начали проверять снаряжение, подтягивать ремни, перебрасываться короткими фразами. Молодняк, уже успевший наиграться и наскакаться, теперь выглядел сонным и вялым: девушка, что трогала щёку Сэма, тёрла глаза кулаками, а юноша, сопровождавший Сэма к ручью, зевал так, что его челюсти, казалось, вот-вот разойдутся. А потом они начали подниматься. Первый воин — мужчина со шрамом — подошёл к ближайшему дереву, ствол которого был толще его самого раза в два, и начал взбираться. Без усилий. Без рывков. Без единого звука. Он просто коснулся коры ладонями, подтянулся — и потёк вверх, как вода течёт вспять. Ноги находили опору в мельчайших трещинах коры. Пальцы смыкались на выступах, которых Сэм даже не видел. Хвост балансировал, описывая в воздухе плавные дуги. Через несколько секунд он уже сидел на толстой ветке метрах в пятнадцати над землёй и свешивал оттуда ноги, глядя вниз. За ним последовали остальные. Один за другим — бесшумно, лениво, почти не глядя под ноги. Молодые на'ви полезли и того быстрее: они не взбирались, они играли. Один из юношей подпрыгнул, ухватился за низкую ветку, подтянулся на одних руках и перекинул тело вверх, как гимнаст на перекладине. Другой просто побежал по стволу — под углом, который для человека был бы смертельным, — и добежал до первой развилки, даже не запыхавшись. Девушка, та самая, зевающая, обвила ствол ногами и руками и поползла вверх, как гусеница, прижимаясь к коре всем телом, и хвост её волочился следом, подрагивая кончиком. Сэм смотрел на всё это с нарастающим ужасом. Он не умел лазать по деревьям. Эта мысль пришла к нему не сразу — сначала был просто ступор, — но когда пришла, то зазвенела в голове, как сигнал тревоги. Он, Сэм Клафлин, с детства живший в городе, никогда в жизни не взбирался на дерево. Ни разу. Даже в детстве. Даже на спор. Его физическая подготовка ограничивалась тренажёрным залом: кардио, силовые, растяжка. Он мог пробежать пять километров без одышки. Он мог подтянуться пятнадцать раз. Но он не умел этого. Не умел находить опору в коре. Не умел цепляться за ветки. Не умел балансировать телом на высоте. Это был навык — такой же, как вождение или плавание, — и он им не владел. А на земле спать было нельзя. Цейк упомянул об этом вскользь, пока они сидели у костра. Сэм тогда не придал значения — думал, что «опасно» означает «могут покусать насекомые». Но теперь, глядя, как последний из молодых на'ви исчезает в кронах, он начал понимать. Опасно — это не про насекомых. Опасно — это про танаторов, которые охотятся по ночам. Про стаи вайпервольфов, которые рыщут в темноте. Про всё, что ползает, бегает, прыгает и жрёт. Лес Пандоры ночью просыпался — просыпался по-настоящему, — и тот, кто оставался внизу, становился частью ночного меню. Мо'ат уже поднялась. Ей помогли — кажется, Цейк подал ей руку, хотя она и сама двигалась с удивительной для её возраста лёгкостью. Теперь на поляне у догорающего костра оставались только двое: Цейк и Сэм. Цейк повернулся к нему, и в его глазах — жёлтых, с вертикальными зрачками, сейчас расширенными в темноте, — читался молчаливый вопрос: «Ты идёшь?» Сэм открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Цейк. — обратился он. Голос прозвучал тихо, сдавленно, — Я не могу. Цейк наклонил голову — жест, который означал непонимание. — Ты не можешь — что? — Залезть. На дерево. Я не умею. Слова выходили с трудом. Сэм чувствовал, как краска заливает щёки — горячая, предательская. Стыдно. Ему было стыдно. Взрослый человек. Учёный. Специалист. И не может залезть на дерево. Это звучало как анекдот. Как дурацкая шутка. Но это была правда, и от правды не убежишь. — Я никогда не учился. — добавил он, глядя куда-то в сторону, на светящийся мох, потому что смотреть в глаза Цейку было невыносимо, — Там, откуда я родом, люди не лазают по деревьям. У нас нет такой необходимости. Мы спим на земле. В кроватях. В домах. За стенами. Я физически развит, я сильный, но я... Я просто не умею. Не знаю, как. Не знаю, за что хвататься. Не знаю, куда ставить ноги. Я попробую — и упаду. И сломаю себе что-нибудь. Или разобьюсь насмерть. Или и то и другое. Он перевёл дыхание и заставил себя поднять глаза. — Мне нужна помощь. — сказал он, — Я знаю, это звучит жалко. Но это правда. Цейк молчал. Он стоял напротив — высокий, неподвижный, подсвеченный сиянием мха снизу и светом далёкой луны сверху. Хвост его медленно ходил из стороны в сторону. Уши были направлены на Сэма — он слушал. Слушал внимательно, не перебивая, как слушают того, кто говорит что-то важное. А потом — без предупреждения, без объяснений — он развернулся. Не просто повернулся — а сделал это так, как делают животные: всем телом сразу, текуче, одним перекатом мышц под синей кожей. Хвост описал в воздухе короткую дугу и замер. Теперь Цейк стоял к Сэму спиной — широкой, исчерченной биолюминесцентными полосами, которые в полутьме мерцали, как карта незнакомых созвездий. И опустился на корточки. Это было странное зрелище: трёхметровый на'ви, припавший к земле, как огромная кошка перед прыжком. Колени согнуты, ладони упираются в мох, спина — прямая, напряжённая, но не настолько, чтобы выглядеть неудобной. Цейк повернул голову ровно настолько, чтобы видеть Сэма краем глаза — один вертикальный зрачок, расширенный в темноте, смотрел на него через плечо. — Садись. — сказал он. Голос прозвучал ровно, буднично, как если бы он предлагал не взобраться на спину трёхметровому инопланетянину, а пересесть на соседний стул, — На спину. Руками держись за шею. Ноги — под мышки. Крепко. Не бойся. Сэм моргнул. Открыл рот. Закрыл. Мозг отказывался обрабатывать происходящее. Ему предлагали — нет, не предлагали, ему велели — сесть на спину на'ви. Как на лошадь. Как на... Он не знал, на кого. Сравнений не было. Никто на Земле никогда не ездил верхом на разумном существе. Это было неправильно. Это было дико. Это было... — Ты упадёшь, если полезешь сам. — добавил Цейк всё тем же ровным голосом, — Я не хочу потом собирать тебя с земли. Садись. Последнее слово прозвучало не как просьба. Как приказ. Мягкий, но приказ. Сэм сглотнул. Спорить было глупо. Он сам признал, что не умеет. Сам попросил о помощи. И помощь пришла — в виде трёхметрового синего хищника, который подставил спину. Он шагнул вперёд. Осторожно, неуверенно положил ладони на плечи Цейка. Кожа под пальцами была тёплой, гладкой, с лёгкой шероховатостью — как замша. Мышцы под ней были расслаблены, но Сэм чувствовал: в любой момент они могут стать стальными. Он закинул ногу. Неловко. Стыдливо. Как человек, который никогда ни на ком не ездил верхом и не предполагал, что когда-нибудь придётся. Обхватил торс Цейка ногами — насколько смог, потому что обхватить трёхметрового на'ви полностью было невозможно. Руками обвил шею — не сжимая, но цепко. Кофр с «Кроносом» пришлось прижать к груди локтями — иначе было не удержаться. Он чувствовал себя ребёнком. Взрослый мужчина, метр восемьдесят семь, широкие плечи, — и при этом абсолютный, беспомощный ребёнок на спине у великана. — Готов? — спросил Цейк. — Нет, — честно ответил Сэм. Цейк издал короткий гортанный звук — не то смешок, не то фырканье. — Это правильный ответ. — сказал он, — Держись. И начал подниматься. Это было не как на лошади. Лошадь встаёт рывком, толчком. Цейк поднимался иначе — плавно, перетекая из одного положения в другое, как вода. Сначала оторвались от земли ладони — и Сэм почувствовал, как мышцы спины под ним напрягаются, принимая на себя его вес. Затем распрямились колени — и мир вокруг сдвинулся вверх. Сэм едва не вскрикнул: он вдруг оказался на высоте трёх метров над землёй, хотя только что сидел в полуметре. Цейк уже шёл к дереву. Не к тому, на котором разместились остальные, — к другому, чуть поодаль, с более низкими и широкими ветвями. И начал взбираться. Одной рукой — второй он придерживал Сэма, хотя тот и сам вцепился изо всех сил. Ноги находили опору в невидимых трещинах коры. Хвост балансировал, описывая в воздухе медленные, завораживающие круги. Движения были ритмичными, почти гипнотическими: шаг, подъём, шаг, подъём. Ветки приближались и уходили вниз. Мох на стволе светился голубым, и этот свет оставался в глазах, даже когда Сэм зажмуривался. — Не сжимай шею так сильно. — сказал Цейк. Голос его звучал ровно, без одышки, — Я дышу. Сэм ослабил хватку. — Прости. — Не извиняйся. Просто дыши. Сэм дышал. Коротко. Прерывисто. Сердце колотилось где-то в горле. Но руки держали. Ноги не соскальзывали. А Цейк всё поднимался — бесшумно, равномерно, как машина, — и в какой-то момент Сэм вдруг перестал бояться. Не потому что высота стала меньше. А потому что спина под ним была тёплой, надёжной, живой. Она не могла уронить. Она не могла подвести. Это было иррационально — но он верил. И всё же Сэм зажмурился. И через минуту — или через вечность — они остановились. — Приехали, — сказал Цейк. Сэм открыл глаза. Они сидели на широкой развилке ветвей, метрах в двенадцати над землёй. Ветви расходились в стороны, образуя естественную чашу — почти гамак, устланный мягким мхом и крупными, бархатистыми на вид листьями. Рядом светилась гроздь каких-то ночных цветов, источая тонкий, сладковатый аромат. Сквозь просветы в кронах виднелось небо — сиреневое, звёздное, с огромной луной в центре. Цейк опустился на колени, давая Сэму слезть. Сэм сполз с его спины — неловко, едва не завалившись на бок, — и сел на мох. Кофр с «Кроносом» он всё ещё прижимал к груди. Пальцы дрожали. Цейк сел рядом. Хвост его обвился вокруг ветки, фиксируя положение. Он посмотрел на Сэма — долгим, спокойным взглядом, — и в этом взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения. Только что-то очень похожее на удовлетворение. Как у кота, который принёс хозяину мышь и ждёт, оценят ли. — Здесь безопасно. — сказал он, — Спи. Сэм хотел ответить — что-то про благодарность, про неловкость, про то, что он чувствует себя ребёнком, про то, что ему стыдно и тепло одновременно. Но слова не шли. Голова была пустой и лёгкой. Усталость последних дней навалилась разом — та самая бетонная плита, — и он только кивнул. Он лёг на мох — мягкий, пружинистый, удивительно удобный, — прижал кофр к груди и закрыл глаза. Где-то рядом дышал Цейк. Где-то внизу перемигивались огни ночного леса. Где-то далеко перекликались невидимые существа.

***

Сон не шёл. Сэм лежал на спине, прижимая к груди кофр с «Кроносом», и смотрел в просветы между ветвями. Небо Пандоры было чужим даже ночью. Огромная газовая планета — та самая, что днём висела на горизонте бледным призраком, — теперь сияла в полную силу, заливая лес призрачным, серебристо-сиреневым светом. Звёзды были незнакомыми. Созвездия — чужими. Даже Млечный Путь — если это был Млечный Путь — проходил не под тем углом, под каким Сэм привык видеть его с Земли. Он смотрел в это небо и чувствовал себя даже не песчинкой — атомом. Атомом, затерянным в бесконечности, о которой он ничего не знал. Но не небо мешало ему спать. Лес звучал. Не так, как днём. Дневной лес был полон шорохов, криков, щебета и гула — но это был звуковой фон, к которому Сэм почти привык. Ночной лес был другим. Он не звучал — он дышал. Каждый звук был отдельным, чётким, резким. Где-то внизу, под корнями, раздался протяжный, низкий скрежет — как если бы огромное животное точило когти о камень. Через несколько минут — далёкий, но отчётливый вой: высокий, переливчатый, переходящий в ультразвук. Вайпервольфы? Или кто-то хуже? Сэм не знал. Он помнил только, что в отчётах RDA ночные хищники Пандоры описывались как «чрезвычайно разнообразные и повсеместно распространённые». Слева, с соседнего дерева, донёсся шорох. Сэм вздрогнул и повернул голову. Ветви качнулись — но это был всего лишь молодой на'ви, который перевернулся во сне, свесив хвост вниз. Хвост лениво качнулся и замер. Сэм перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Он осторожно, стараясь не шуметь, приподнялся на локте и огляделся. Цейк спал рядом. Он лежал на боку, подогнув колени к груди, и его хвост был обёрнут вокруг собственной лодыжки — как у спящего кота. Грудная клетка мерно вздымалась и опускалась. Биолюминесцентные точки на плечах и лице пульсировали медленно, в такт дыханию — приглушённо, как ночник. Он спал абсолютно беззвучно. Ни храпа. Ни сопения. Ни единого звука. Только это мерное, почти гипнотическое свечение. На соседнем дереве спали остальные. Мо'ат лежала в центре самой широкой развилки, укрытая чем-то вроде плетёного одеяла из крупных листьев. Взрослые воины расположились по периметру — кто сидя, кто лёжа, — и даже во сне их позы выглядели настороженными. Молодняк сбился в кучу: Сэм разглядел переплетённые руки, ноги, хвосты. Девушка, что трогала его щёку, спала, положив голову на плечо одного из юношей. Её уши подрагивали во сне — как у кошки, которая видит сон про охоту. И снова эта ассоциация. Кошки. Большие, хищные, смертельно опасные кошки. Сэм смотрел на спящих на'ви — на их клыки, чуть выступающие из-под верхней губы, на их уши, повёрнутые в сторону малейшего шороха, на хвосты, которые шевелились даже во сне, — и не мог отделаться от мысли: они хищники. Они все — хищники. И я среди них. Страх вернулся. Не тот панический, животный страх из обломков скиммера. И не тот тихий, вкрадчивый страх, который он испытывал, глядя на молодняк у костра. Это был страх глубинный, экзистенциальный — страх существа, которое вдруг осознало, что находится в стае тех, кто стоит выше в пищевой цепочке. Они были дружелюбны. Они смеялись над его «шутками». Они гордились своей кожей, когда он похвалил её. Но они всё равно оставались хищниками. И он всё равно оставался добычей. Может быть, не сейчас. Может быть, не завтра. Но эта разница — фундаментальная, биологическая — никуда не делась. Она была в каждом их движении. В каждом взгляде. В каждом оскале-улыбке. Сэм лёг обратно на спину и уставился в небо. Думать. Ему нужно было думать. Потому что утром — или когда там наступит утро на этой планете — они пойдут в деревню. В Древо Домов. В самое сердце клана Оматикайя. И что его там ждало? Он начал прокручивать варианты — методично, как привык это делать в лаборатории, только вместо данных были догадки, а вместо приборов — интуиция. Вариант первый: база. Вернуться. Допустим, он найдёт способ связаться с RDA. Допустим, за ним пришлют скиммер. Допустим, его доставят обратно в «Адское пламя». Что дальше? Дальше — медосмотр. Анализы. Его лёгкие модифицированы. Его грудь светится. Он дышит воздухом Пандоры и не может дышать земным. Он — ходячая сенсация. Ходячий эксперимент. Ходячее оружие. Сэм слишком хорошо знал RDA. Знал, как корпорация работает. Знал, что бывает с теми, кто представляет научную ценность. Грейс Огустин была ценна — и её держали на коротком поводке, пока она не погибла. А он — он был ценнее. Уникальный случай симбиоза. Живое доказательство того, что Эйва способна модифицировать человеческий организм. Его бы не убили. Нет. Его бы изучали. Положили бы под скальпель — вежливо, с соблюдением протоколов, — и брали бы образец за образцом, пока не выяснили бы всё. А потом — кто знает? Может быть, попытались бы воспроизвести эффект. Может быть, использовали бы его как ключ. Как мост. Как инструмент для переговоров с на'ви — или для их уничтожения. Его бы подослали. Он знал это почти наверняка. Подослали бы в самое сердце кланов, к Древу Голосов, к источникам унобтания. «Вы же учёный, доктор Клафлин. Вы же понимаете: это для науки. Это для Земли. Это для человечества». Он бы слушал эти слова — и знал, что за ними стоит. А потом ему пришлось бы выбирать: предать на'ви или отказаться. И в обоих случаях он был бы обречён. Нет. База — не вариант. Совсем. Он перевернулся на бок. Мох под щекой был мягким и пах чем-то сладковатым. Вариант второй: деревня. Древо Домов. Клан Оматикайя. Все те, кто не видел его у Эйвы. Все те, для кого он — просто человек. Чужак. Враг. Сэм попытался представить, как это будет выглядеть. Они придут. Цейк приведёт его. Мо'ат скажет своё слово — может быть, защитит. Но Эйтукан — вождь. Он не обязан слушать Мо'ат. Он может решить иначе. Может сказать: «Это человек. Люди убили наших детей. Люди сожгли школу. Люди уже однажды разрушили Древо Голосов. Почему мы должны терпеть этого?» И тогда его разорвут. Буквально. В клочья. Он видел их клыки. Видел их мышцы. Видел, как они двигаются. Это не будет долго. Это будет быстро и страшно — и он даже не успеет закричать. Сэм поёжился. Холод пробежал по позвоночнику — не от ночной прохлады, а от той самой мысли. Его могут убить. Просто потому что он человек. Просто потому что другие люди — те, кто был до него, — сделали непростительное. Он не отвечал за их грехи. Но для Оматикайя это могло не иметь значения. Для них он был не «Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист». Для них он был «tawtute». Человек с неба. Один из тех, кто пришёл с оружием и огнём. И всё же... И всё же он не мог вернуться на базу. Не мог. За те несколько часов, что он провёл среди на'ви, что-то изменилось. Он не мог сформулировать это словами — слишком мало времени прошло, слишком много впечатлений, — но он чувствовал. Эти существа, при всей их чуждости, при всех их клыках и хвостах, были... Честными. Они не притворялись. Они не врали. Они не использовали друг друга. Их социальная структура — насколько он успел её разглядеть — была построена на доверии и прямой связи с Эйвой. Они жили так, как жили их предки тысячи лет назад, — и в этом была какая-то суровая, неприкрашенная правда. Они спасли его. Они могли дать ему умереть — и не дали. Эйва приняла его — а они приняли решение Эйвы. Цейк ждал трое суток у его ложа. Мо'ат сказала «пусть живёт». Молодые на'ви трогали его свитер и смеялись над его словами — но в их смехе не было злобы. Они не были его врагами. Они были... Никем. Чужими. Незнакомцами. Но не врагами. Он не мог предать их. Даже если бы его заставили. Даже если бы пригрозили. Он просто не смог бы. Эта мысль удивила его самого. Когда он успел это решить? Когда перестал бояться их — и начал бояться за них? Он не знал. Может быть, там, у костра. Может быть, когда девушка коснулась его щеки. Может быть, когда Цейк подставил спину и сказал: «Держись крепче». Сэм вздохнул и снова уставился в небо. Звезда — та, что поменьше, — медленно ползла по небосводу. Или это планета? Он не помнил карту местных светил. Да это было и неважно. Завтра — или когда там наступит утро — они пойдут в деревню. Его будут судить. Может быть, буквально. Может быть, нет. Он не знал, чего ждать. Он знал только, что не хочет умирать. И что... Не хочет возвращаться. И что между этими двумя «не хочу» лежит узкая, как лезвие ножа, тропа — и ему предстоит по ней пройти. Где-то внизу снова завыли вайпервольфы. Цейк пошевелился во сне, и его хвост на секунду сжался вокруг лодыжки, а потом расслабился. Сэм закрыл глаза. Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл — он был глубоким, тёмным, без сновидений. Как будто даже его подсознание решило дать ему передышку перед тем, что ждало впереди.

***

Пробуждение не было мягким. Сэм вынырнул из сна не постепенно, как привык за тридцать два года размеренной земной жизни, а рывком — словно кто-то выдернул его из тёмной воды. Где-то рядом, на соседней ветке, раздался шорох, затем — короткий гортанный оклик, затем — ответный. На'ви просыпались. Он приоткрыл глаза. Лес был уже не ночным. Альфа-Центавра А только-только показалась над горизонтом, и первые лучи — золотые, густые, как расплавленный мёд, — просачивались сквозь многоярусную листву, разбавляя сиреневое свечение мхов тёплым дневным светом. Биолюминесценция, такая яркая ночью, теперь блекла, отступала, пряталась в тень — но не исчезала совсем. Дневная Пандора не была похожа на Землю. Она просто была иначе освещена. Но не свет разбудил его. Движение. На'ви на соседнем дереве уже не спали. Они двигались — бесшумно, но ощутимо: ветви покачивались, листва шуршала, где-то внизу хрустнула кора под чьей-то пяткой. Сэм приподнялся на локте и увидел, как молодой на'ви — тот самый, что вчера сопровождал его к ручью, — свесился с ветки головой вниз, ухватившись за неё одними ногами, и что-то крикнул остальным. Хвост его при этом болтался в воздухе, как маятник. Девушка, сидевшая чуть выше, бросила в него чем-то мелким — кажется, косточкой от вчерашнего ужина. Юноша фыркнул и ловко перевернулся обратно. Никто не смеялся — но это явно была игра. Сэм смотрел на них и чувствовал, как его собственное тело — тяжёлое, земное, неуклюжее — отказывается верить, что можно просыпаться вот так. Без кофе. Без будильника. Без гулкой тишины квартиры-соты и серого рассвета за электрохромным стеклом. Его у́тра на Земле были ритуалом, отлаженным до автоматизма: подъём в 05:45, гигиенический цикл, стакан воды комнатной температуры, двадцать минут на тренажёре, белковый батончик, кофе — чёрный, без сахара, обжигающий. Тишина. Одиночество. Предсказуемость. Он не тосковал по этому — он просто не знал другого. А теперь... Теперь он лежал на ветке в двенадцати метрах над землёй, на чужой планете, в окружении синих трёхметровых существ, которые просыпались не по расписанию, а по солнцу. И в этом была какая-то дикая, первобытная правильность. Как если бы он вдруг вернулся в ту версию человечества, которая ещё не придумала будильники. Которая ещё не отгородилась от природы стенами. Которая ещё умела просыпаться от света и движения. Он сел, свесив ноги с ветки, и прислонился спиной к стволу. Кофр с «Кроносом» лежал рядом — он машинально придвинул его поближе. Внизу, на земле, уже горел костёр — кто-то из взрослых развёл его заново. Дым поднимался к кронам, и запах был знакомым: пряным, с фиолетовым оттенком. Цейк появился бесшумно. Сэм не услышал шагов — только ветка чуть качнулась, когда он приземлился рядом. Свежий, бодрый, с влажными после утреннего умывания волосами. В одной руке он держал что-то, чего Сэм сначала не разглядел. — Ешь, — сказал Цейк и протянул ему это. Сэм взял. На ладони у него оказался плод. Размером с крупное яблоко, но не круглый, а слегка вытянутый, как груша. Кожура была гладкой, глянцевитой, тёмно-фиолетовой с бирюзовыми прожилками, которые слабо светились — видимо, плод был сорван недавно, и биолюминесценция ещё не угасла. Пах плод странно: чем-то средним между цитрусом и мускусом. Не неприятно — но тревожно незнакомо. Сэм повертел плод в пальцах. Он был тёплым — то ли от солнца, то ли от собственного внутреннего тепла. — Что это? — спросил он. — Еда. — ответил Цейк, — Мы называем teylu... — он запнулся, подбирая слово, — ...нет. Это другое. Это фрукт. Utu mauti. Плод дерева-матери. Хороший. Сладкий. Даёт много сил. Мы едим его перед долгой дорогой. Сэм продолжал вертеть плод в руках. Скепсис его был почти осязаем — он чувствовал его на языке, горький, как таблетка аспирина. — Слушай, — сказал он осторожно, — я, конечно, не ксенобиолог. Но мои лёгкие модифицированы. Это не значит, что мой желудок тоже модифицирован. Симбионты сидят в альвеолах, а не в кишечнике. Я не стал... — он осёкся, подбирая слово, — ...другим. Я всё ещё человек. Моя пищеварительная система рассчитана на земную пищу. Белки, жиры, углеводы. А здесь — здесь всё другое. Аминокислоты могут быть другой хиральности. Ферменты могут не работать. Я могу просто не переварить это. Или отравиться. Или умереть в конвульсиях через два часа после завтрака. Он перевёл дыхание и поднял глаза на Цейка. — Этот фрукт хоть один человек пробовал до меня? Хоть раз? Цейк спокойно выдержал его взгляд. — Нет. — сказал он, — Ты первый. Но я думаю, плохо тебе не станет. — Думаешь? — переспросил Сэм, — Ты думаешь? — Да. — Цейк наклонил голову — тот самый жест, который означал у него лёгкое недоумение, — Эйва не стала бы спасать тебя три дня только для того, чтобы убить фруктом. Это было бы... — он запнулся, подбирая слово на чужом языке, — ...нелогично. Сэм открыл рот. Закрыл. Логика Цейка была настолько чуждой и одновременно настолько безупречной в рамках его мировоззрения, что возразить было нечего. Действительно — если планетарный разум решил сохранить ему жизнь, вряд ли он допустит, чтобы эта жизнь оборвалась из-за неправильного завтрака. Наверное. Возможно... Может быть... — Я заранее себя хороню, — пробормотал Сэм. И откусил. Плод поддался легко — кожура лопнула с тихим хрустом, и рот наполнился чем-то, что Сэм не мог описать иначе как «жидкий свет». Это было сладко — но не приторно. Сочность была такой, что сок потёк по подбородку. Вкус напоминал одновременно манго, маракуйю и что-то совершенно незнакомое — может быть, ваниль, а может, и нет. Мякоть таяла на языке, оставляя после себя лёгкое, приятное тепло, которое разливалось по пищеводу и дальше — в грудь, в живот, в кончики пальцев. Сэм замер. Прожевал. Проглотил. Подождал. Никакой боли. Никакого жжения. Никаких признаков анафилактического шока. Только это странное, разливающееся тепло — и вкус, который хотелось пробовать снова и снова. — О, это... — выдохнул он, — Это... Это очень вкусно. Цейк издал короткий гортанный звук — определённо смешок. — Я же говорил. Сэм откусил ещё. И ещё. Через минуту от плода осталась только косточка — маленькая, тёмная, похожая на обсидиан. Он вертел её в пальцах, чувствуя, как тепло от съеденного расходится по телу. Он не просто наелся — он почувствовал прилив энергии. Не тот, искусственный, который давал кофе на пустой желудок, а другой — ровный, глубокий, как будто организм получил именно то, что ему было нужно. — Хорошо, что тебе понравилось. — сказал Цейк, — Потому что лететь долго. Сэм подавился. Не фигурально. Он буквально поперхнулся воздухом и закашлялся, прижимая руку к груди. Косточка выпала из пальцев и укатилась куда-то в мох. Сэм закашлялся сильнее, прикрывая рот ладонью. — Прости. — прохрипел он, откашливаясь, — Я правильно расслышал? Ты сказал «лететь»? — Да. — ответил Цейк. Он уже сидел напротив, и его хвост медленно ходил из стороны в сторону — кажется, он сдерживался, чтобы не рассмеяться, — Лететь. На икранах. Мы не можем идти пешком до Древа Домов. Это слишком далеко. Мы летим. Сэм уставился на него. В голове пронеслась целая галерея образов: горные банши, огромные, клыкастые, с кожистыми крыльями, способные перекусить человека пополам. Он читал о них. Видел голографии. И ни разу, ни на секунду не предполагал, что ему когда-нибудь предложат на такой полетать. — Лететь. — повторил он деревянным голосом, — На икране. — Да. — На живом икране. — Да. — В воздухе. — Да. — Цейк наклонил голову набок, — Ты боишься высоты? Сэм открыл рот — и не нашёл слов. Не потому что ответа не было, а потому что он был сложнее, чем просто «да» или «нет». Он завис на грани между правдой и желанием не выглядеть трусом — и эта пауза затянулась настолько, что даже Цейк, обычно не проявлявший нетерпения, чуть наклонил голову в ожидании. Сэм выдохнул и попытался сформулировать. Высоты вообще? Нет. Он не боялся высоты. Он был учёным, в конце концов, и летал на скиммерах, на челноках, на межпланетных транспортах. Он провёл шесть лет в криосне, чтобы добраться до этой планеты, и перед этим — десятки часов на орбитальных станциях, где под ногами была бездна, прикрытая слоем металла и композитных панелей. Высота сама по себе не пугала его — когда он был окружён стенами. Когда были датчики, автопилоты, аварийные протоколы и стекло иллюминатора, отделяющее его от пустоты. Но то, о чём говорил Цейк, не имело ничего общего с кораблём. Икран. Горная банши. Живое существо с размахом крыльев в десять метров, с когтями, способными пробить броню скиммера, с клювом, который перекусывал кости, как сухие ветки. И на спине у этого существа не будет ни кабины, ни ремней безопасности, ни аварийной системы. Будет только седло — если можно назвать седлом то, что на'ви крепят на спину икрана: несколько кожаных ремней, переплетённых с костяными застёжками, и никакого намёка на поручни или страховку. И пилот. Пилотом будет Цейк — трёхметровый на'ви, который родился в этом мире и с детства привык перепрыгивать с лианы на лиану, когда под ногами нет ничего, а внизу — сплошные облака и острые скалы. Для него полёт на икране был так же естественен, как для Сэма — езда на велосипеде. Может быть, даже естественнее. А Сэм... Сэм был человеком. Земным человеком. Существом, которое эволюция создала для твёрдой поверхности. Его вестибулярный аппарат был рассчитан на ходьбу, бег и, в лучшем случае, на плавание. Его инстинкты кричали: не лезь туда, где нет опоры. Его тело — большое, нескладное, с центром тяжести, расположенным не так, как у на'ви, — не было приспособлено для балансирования на спине летучего хищника. Он даже на лошади никогда не ездил, если уж на то пошло. А тут — икран. Дракон. Живой, настоящий дракон, который будет двигаться. Который будет дышать. Который будет махать крыльями, и каждый взмах — это перепад высоты, рывок, толчок. И если он сорвётся — его не спасут. Его не поймают. Он упадёт с высоты, на которой летают икраны, и от него останется только пятно на скалах. Да. Он боялся. Ещё как. Но сказать это вслух означало снова оказаться в центре внимания. Снова стать тем самым странным человеком, который не умеет лазать по деревьям, который боится цветов, который задаёт глупые вопросы и вызывает снисходительные смешки. Он помнил, как вчера молодые на'ви разглядывали его, как диковину. Как они смеялись над его ушами. Как трогали его свитер. Он не хотел повторения. Не сейчас. Не перед полётом. Он просто хотел, чтобы всё прошло — быстро, тихо, незаметно. Цейк смотрел на него. Смотрел всё это время — пока Сэм молчал, подбирал слова, отбрасывал их, снова подбирал. И в этом взгляде — спокойном, изучающем, жёлтоглазом — было что-то, от чего Сэму стало неуютно. Не страшно — именно неуютно. Как если бы его мысли были написаны у него на лбу, и Цейк читал их без труда. А потом Сэм заметил, что делает. Его губы были плотно сжаты — так, что побелели уголки. Кулаки — сжаты, и ногти впивались в ладони. Пальцы дрожали — мелко, противно, неконтролируемо, — и он ничего не мог с этим поделать. Он попытался расслабить руки, но дрожь только перешла выше, в плечи. Цейк перевёл взгляд с его лица на его кулаки. Затем — обратно. И заговорил. Негромко. Медленно. Без насмешки. — Я понимаю. Сэм моргнул. — Что? — Я понимаю. — повторил Цейк, — Ты не умеешь летать. Ты не умеешь лазать. Ты не умеешь спать на деревьях. Твой мир — другой. Твоё тело — другое. Ты боишься, потому что не знаешь, как это — лететь на икране. Это... — он запнулся, подбирая слово, — ...правильно. Бояться того, чего не знаешь. Это разумно. Он сделал небольшую паузу и продолжил: — Но я знаю. Я летаю с тех пор, как прошёл Икнимайя. Я знаю своего икрана. Он знает меня. Мы — одно. — Цейк прижал ладонь к своей груди, туда, где ещё светились биолюминесцентные точки, — И я говорю тебе: ты не упадёшь. Я буду держать тебя. Крепко. Как вчера. Он опустил руку и посмотрел Сэму прямо в глаза. — Ты веришь мне? Сэм сглотнул. В горле пересохло. Он смотрел на Цейка — на его спокойное, серьёзное лицо, на его вертикальные зрачки, в которых не было ни насмешки, ни снисхождения, — и чувствовал, как дрожь в пальцах понемногу утихает. Не от слов даже. От тона. От этого «я буду держать тебя». Так говорили не командиры. Так говорили те, кто действительно собирался держать. — Да. — ответил он тихо. И, помедлив, добавил, — То есть нет. Я не верю, что мне не будет страшно. Но я верю, что ты меня удержишь. Цейк чуть приподнял уголки губ — та самая клыкастая улыбка, которая теперь уже не казалась Сэму оскалом. Скорее — знаком того, что ответ принят. — Этого достаточно. — сказал он, — Идём.

***

Путь вниз оказался испытанием. Не тем испытанием, к которому готовят себя герои эпических саг — с мечами, щитами и решимостью в сердце, — а тем, которое начинается с первого же взгляда на тропу и продолжается каждым шагом, каждым вдохом, каждым предательским «а что, если». Тропа — если это можно было назвать тропой — змеилась по отвесному скальному склону, то сужаясь до ширины двух ступней, то и вовсе исчезая в осыпи, где приходилось перебираться с камня на камень, цепляясь за выступы, которых Сэм не видел, но которые каким-то образом находили на'ви. Они шли впереди и позади, и их шаги были бесшумны, а движения — лениво-точны, как у горных коз, которые родились на этих скалах и не знали, что такое гравитация. Сэм не был горным козлом. Он был человеком. Земным человеком, чьё тело привыкло к ровным полам, поручням и лестницам с перилами. Здесь не было ни перил, ни поручней, ни даже относительно горизонтальной поверхности. Был только камень — острый, крошащийся, местами влажный от просачивающейся сквозь мох воды, — и пустота под ногами. Бесконечная, сиреневая, заполненная туманом пустота, которая начиналась в полуметре от края тропы и уходила вниз настолько глубоко, что Сэм не видел дна. Он старался не смотреть вниз. Но взгляд сам собой притягивался к пропасти — как язык притягивается к больному зубу, хотя знаешь, что будет больно. И каждый раз, когда он смотрел, желудок делал сальто, а пальцы впивались в камень до побелевших костяшек. Кофр с «Кроносом» он нёс под мышкой — прижимал к боку так, словно это был спасательный круг. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что если начнёт падать, то, возможно, успеет швырнуть кофр кому-нибудь из на'ви — чтобы прибор хотя бы уцелел. Мысль была иррациональной, но она его успокоила. Чуть-чуть. — Осторожно, — сказал Цейк. Он шёл прямо перед Сэмом, и его широкая синяя спина заслоняла часть пропасти. Хвост Цейка двигался в такт шагам — плавно, как маятник, — и иногда кончик его задевал плечо Сэма, словно проверяя, на месте ли человек. — Я осторожен. — выдавил Сэм, переползая через особенно крупный валун, — Я — само воплощение осторожности. Если бы осторожность была минералом, я был бы месторождением. Цейк издал короткий гортанный звук. — Ты странно говоришь. — Это нервное. Сзади фыркнул кто-то из молодых. Сэм не стал оборачиваться — боялся потерять равновесие. Спуск продолжался. Солнце поднималось выше, и туман внизу начал рассеиваться, открывая вид на следующий ярус: широкую каменистую площадку, поросшую жёстким серебристым мхом, и дальше — край скалы, за которым не было ничего, кроме неба. Наконец — после бесконечных минут, которые Сэм измерял не временем, а количеством ударов сердца о рёбра, — тропа расширилась. Камень под ногами стал ровнее. Пропасть отступила. Они вышли на площадку — ту самую, нижний этаж среднего яруса, — и Сэм с облегчением почувствовал, как дрожь в коленях понемногу утихает. Он выдохнул. Длинно. С присвистом. И только теперь заметил, что всё это время дышал через раз. На'ви рассыпались по площадке. Кто-то проверял снаряжение. Кто-то подходил к краю и всматривался в небо. Мо'ат села на плоский камень и прикрыла глаза — то ли медитировала, то ли просто отдыхала. Молодняк, как всегда, держался вместе: они о чём-то переговаривались, и их хвосты то и дело переплетались кончиками — жест, который Сэм уже начал распознавать как дружеский. И тут он заметил косички. Вернее, не косички — косищи. Тсахейлу. Нейроинтерфейсные отростки, которые у на'ви росли из основания черепа и спускались вниз по спине — длинные, гибкие, заплетённые в тугие косы, заканчивающиеся пучком тончайших, почти прозрачных усиков. У каждого на'ви коса была своя: у кого-то — украшена бусинами и перьями, у кого-то — перевита кожаными шнурками, у кого-то — просто гладкая и блестящая, как шёлк. У Мо'ат она была с серебряными нитями. У Цейка — тёмно-синей, почти чёрной, с несколькими костяными бусинами у основания. У молодых — тоньше, светлее, и усики на концах чуть подрагивали, как антенны, ловящие невидимые сигналы. Сэм поймал себя на том, что пялится. Он знал, что это такое. Знал из отчётов Грейс. Тсахейла — орган связи. Через неё на'ви соединялись с Эйвой, с икранами, с папоротниками-дирижаблями, с деревьями, с животными, друг с другом. Нейронный интерфейс. Буквально. Усики на конце косы переплетались с усиками другого существа, и происходил обмен сигналами — прямая передача мыслей, чувств, намерений. Это не было телепатией в мистическом смысле — скорее, биохимической коммуникацией, — но для человеческой науки это всё равно оставалось чудом. Грейс писала, что пробовала подключиться сама — через аватара. И описала это как «голос, который звучит не в ушах, а в костях». Сэм тогда перечитал этот абзац трижды и всё равно не понял. А теперь, глядя на эти косы — живые, тёплые, подрагивающие, — он вдруг осознал, что понимает ещё меньше, чем думал. Это было не просто органом. Это было... Частью души. Буквально. Он так глубоко ушёл в свои мысли, что не заметил, как один из молодых на'ви отделился от группы и подошёл почти вплотную. Это был тот самый юноша, что сопровождал его к ручью. Быстрый, любопытный, с вечно дёргающимся кончиком хвоста. Он остановился в шаге от Сэма и прищурился — его вертикальные зрачки сузились до тонких щёлочек, — а потом, видимо, прочитал на лице Сэма то, что тот не успел скрыть. Интерес. И страх. Смешанные в одно. Юноша ухмыльнулся — медленно, обнажая кончики клыков, — и вдруг резко, одним неуловимым движением подвёл кончик своей косы прямо к лицу Сэма. Это было как удар. Не физический — нервный. Усики на конце косы дрогнули и зашевелились — живые, ищущие, почти жаждущие контакта, — и оказались в каких-то сантиметрах от лица Сэма. Он увидел их так близко, что разглядел каждую микроскопическую ресничку, каждое ответвление, каждую светящуюся точку. Они тянулись к нему. Они хотели соединиться. Сэм отшатнулся. Резко. Бездумно. Всей массой тела — назад, подальше, прочь. Он не помнил, как это произошло, — только что стоял, а в следующую секунду уже врезался спиной во что-то твёрдое и тёплое. Чьи-то руки — огромные, сильные — придержали его за плечи. Он обернулся и увидел взрослого на'ви — того самого мужчину со шрамом, который вчера поглаживал нож. Теперь он смотрел на Сэма сверху вниз, и в его глазах не было злости. Скорее — лёгкое удивление, смешанное с чем-то похожим на... Понимание? Молодые на'ви — те, что стояли поодаль, — разразились гортанными смешками. Не злыми. Но громкими. Тот юноша, что напугал Сэма, ухмылялся во весь рот, и его хвост ходил ходуном от удовольствия. Девушка, та самая, что вчера трогала щёку Сэма, прикрыла лицо ладонью — но плечи её вздрагивали от смеха. Даже... — Txopu! — рыкнул кто-то из взрослых. Сэм не понял слова, но интонацию уловил без перевода. Один из воинов — тот, что сидел на камне и точил нож, — поднялся и оскалился на молодняк. Оскал был настоящим: клыки обнажены, уши прижаты, хвост хлещет воздух. Не угроза. Предупреждение. Так рычат на щенков, которые заигрались и вот-вот кого-нибудь покалечат. Другой взрослый на'ви — женщина с волосами в тугой узел — издала короткий гортанный окрик, и молодняк мгновенно притих. Уши прижались к черепам. Хвосты опустились. Юноша, напугавший Сэма, отступил на шаг и перестал ухмыляться. Цейк, до этого стоявший чуть поодаль и наблюдавший за происходящим, подошёл ближе. Он не рычал. Не скалился. Но что-то в его осанке — в том, как он расправил плечи и поднял голову, — заставило молодого на'ви опустить взгляд. — Прости. — сказал Цейк, поворачиваясь к Сэму, — Он не хотел пугать. Он хотел... — Цейк запнулся, подбирая слово, — ...показать. Но не подумал. — Ничего страшного. — ответил Сэм. Голос прозвучал слабее, чем ему хотелось бы. Он откашлялся и заставил себя выпрямиться, — Всё в порядке. Я просто не ожидал. Он перевёл взгляд на юношу — тот стоял, опустив плечи, и выглядел теперь не как насмешник, а как провинившийся ребёнок. Сэм вдруг поймал себя на мысли, что так оно и было. Ему, этому юноше, было, наверное, лет пятнадцать-шестнадцать по земным меркам. Может, меньше. Он был молодым. Любопытным. Ему показали человека — и он захотел проверить, а что будет, если... Так делают все дети. Просто этот ребёнок был трёхметровым синим хищником с клыками и нейронным интерфейсом на конце косы... Сэм неловко улыбнулся — одними уголками губ, всё ещё чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, — и сказал: — Дети же. Цейк моргнул. Затем перевёл — короткой фразой на на'ви. Молодой юноша поднял глаза — сначала на Цейка, потом на Сэма. В его взгляде читалось облегчение. И что-то ещё. Может быть, благодарность. — Он говорит, что больше так не будет, — перевёл Цейк. — Я ценю, — кивнул Сэм. Он всё ещё чувствовал дрожь в пальцах. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё — что-то тёплое, почти неуловимое. Он посмотрел на молодых на'ви, которые уже снова начали перешёптываться — теперь тише, но всё ещё бросая на него короткие взгляды. Посмотрел на взрослых, которые вернулись к своим делам. Посмотрел на Цейка, который стоял рядом — молчаливый, огромный, надёжный. — Знаешь, — сказал Сэм, — если бы мне год назад кто-нибудь сказал, что я буду спускаться по скалам на чужой планете в компании трёхметровых синих кошек, а потом назову их детьми... Я бы, наверное, записал этого человека на приём к психиатру. Цейк наклонил голову. — Что такое психиатр? — Это долго объяснять. — вздохнул Сэм, — Давай лучше полетаем. И впервые за всё утро Цейк улыбнулся — не сдержанно, не уголками губ, а широко, по-настоящему. Так, что клыки блеснули на солнце. — Давай.

***

На'ви рассредоточились по площадке. Это произошло без команды, без слов, без единого жеста — просто каждый отошёл на свободное место, достаточное для того, чтобы раскинуть руки и не задеть соседа. Взрослые встали ближе к краю, где каменный карниз обрывался в сиреневую бездну. Молодняк — чуть поодаль, на небольшом возвышении. Мо'ат осталась сидеть на своём плоском камне, но и она выпрямилась, и её рука легла на колено в ожидании. Сэм стоял позади всех, рядом с Цейком, и не понимал, что происходит. Он видел, как на'ви поднимают головы к небу. Видел, как расширяются их грудные клетки — глубокий вдох, ещё глубже, — и как расходятся губы. А потом... Первый крик разорвал тишину. Это был взрослый воин — тот самый мужчина со шрамом. Он запрокинул голову, и из его горла вырвался звук, который Сэм не мог бы описать иначе как «рваный гром». Низкий, гортанный, переходящий в пронзительный свист на верхних частотах — он взлетел над площадкой и ушёл в небо, отражаясь от скал многократным эхом. Это был не просто крик. Это был зов. Именной. Сэм не знал языка, но слышал в этом звуке структуру — ритм, тональность, рисунок, — как если бы воин выкрикивал чьё-то имя, только имя это состояло не из букв, а из вибраций. Ему ответил второй на'ви — женщина с волосами в тугой узел. Её крик был выше, чище, похожий на флейту, переходящую в трель. Затем третий — молодой юноша, тот самый, что напугал Сэма косичкой. Его голос ещё ломался: он дал петуха на высокой ноте, и кто-то из молодых фыркнул, но сам юноша не смутился — набрал воздуха и крикнул снова, теперь чище и увереннее. Один за другим. Крик за криком. И каждый был другим. Сэм стоял и слушал, забыв дышать. Он ожидал чего-то примитивного — ну, свист, ну, оклик, как подзывают собаку. Но это... Это было похоже на пение. На ритуал. На язык, который он не понимал, но чью красоту чувствовал кожей. Диапазон звуков, которые издавали на'ви, поражал: от инфразвукового рокота, который Сэм не столько слышал, сколько ощущал грудной клеткой, до высоких, почти ультразвуковых нот, от которых звенело в ушах. Человеческая гортань не могла бы выдать и половины этого диапазона. А они — они играли своими голосами, как инструментами, и каждый зов был уникален, как отпечаток пальца. — Они зовут икранов, да? — прошептал Сэм, хотя ответ был очевиден. Цейк молча кивнул. Он ещё не кричал. Он стоял рядом с Сэмом, чуть позади, и ждал. А потом прилетели они. Первый икран спикировал из облака — стремительно, как падающий камень, — и только у самой площадки расправил крылья, затормозив резким хлопком. Кожистые перепонки натянулись, как паруса, и существо мягко, почти грациозно приземлилось на край скалы. Оно было... Меньше, чем ожидал Сэм. Не маленьким, нет. Рядом с человеком оно всё равно выглядело бы чудовищем: зубастая пасть, четыре глаза, гребень на голове, когти на концах крыльев. Но рядом с на'ви икран казался почти пропорциональным. Большая собака. Лошадь. Что-то, на что можно сесть и полететь, не чувствуя себя муравьём на спине у орла. Второй икран приземлился через несколько секунд, третий — чуть погодя. Они слетались один за другим — разных оттенков: сине-зелёные, бирюзовые, с оранжевыми пятнами на крыльях, с фиолетовыми гребнями. Каждый находил своего на'ви и подходил к нему — не как дрессированное животное, а как равный. Как партнёр. На'ви касались их морд ладонями, и Сэм видел, как усики тсахейлы переплетаются с усиками икранов — на секунду, на две, — и животные успокаивались, прикрывали глаза, издавали низкие, довольные клёкоты. Сэм наблюдал за этим и чувствовал, как внутри него поднимается волна — не страха ещё, но чего-то очень близкого. Благоговейный ужас. Так, наверное, древние греки смотрели на пегасов. Так дети смотрят на драконов из сказок — тех самых, которыми пугают непослушных. «Не ходи в лес, там дракон». «Не капризничай, унесёт змей». Сэм вырос на этих сказках — земных, человеческих, — и никогда не думал, что увидит их воплощение. А теперь они стояли перед ним. Живые. Настоящие. С когтями, которые могли бы перерезать его пополам, и глазами, в которых горел разум. Он насчитал восемь. Девять. Десять. По одному на каждого на'ви, кроме Цейка. И тут закричал Цейк. Сэм вздрогнул. Это был не крик — это был... Он не знал, как назвать. Звук, который начался где-то глубоко в груди Цейка и вырвался наружу низким, басовитым, рокочущим потоком. Сэм почувствовал его раньше, чем услышал: вибрация прошла сквозь камень под ногами, сквозь воздух, сквозь рёбра — прямо в солнечное сплетение. Это был не просто зов. Это был вызов. Заявление. Голос существа, которое стоит на вершине пищевой цепи, и его зов не просит — он требует. И площадка изменилась. На'ви — все до единого — повернули головы к Цейку. Их икраны, только что расслабленные и спокойные, вдруг напряглись. Один из них — крупный сине-зелёный самец — издал короткий, нервный клёкот и прижал гребень к голове. Второй — бирюзовая самка — переступила с ноги на ногу и забила крыльями, явно желая взлететь и убраться подальше. Даже Мо'ат, до этого сидевшая неподвижно, открыла глаза и посмотрела в небо — и в её взгляде Сэм увидел что-то, от чего ему стало не по себе. Это была не тревога. Это было... Ожидание. Торжественное. Почти ритуальное. Сэм перевёл взгляд на Цейка. Тот уже стоял на краю площадки, запрокинув голову, и его зов всё длился — низкий, глубокий, уходящий в небо, как столб дыма от костра. И Сэм вдруг понял: что-то не так. Вернее — не так. Не как у всех. — Цейк. — позвал он тихо, — Цейк, что... Он осёкся. Из облака вынырнула тень. Сначала Сэм не понял, что видит. Тень была слишком большой. Слишком быстрой. Слишком... Красной. Она летела не так, как другие икраны, — не планировала, не маневрировала, а падала, как метеор, как огненный шар, как само возмездие, облечённое в плоть. И только у самой площадки — когда Сэм уже вскинул руки, инстинктивно закрывая лицо, — существо распахнуло крылья. Размах. Двадцать пять метров. Может быть, больше. Крылья закрыли небо. Солнце исчезло за ними, и площадка погрузилась в тень — красноватую, дрожащую, наполненную хлопаньем перепонок и свистом рассекаемого воздуха. Тварь зависла на долю секунды — как если бы хотела, чтобы её разглядели, — и Сэм разглядел. Четыре крыла. Две пары глаз. Гребень на голове, усеянный шипами, каждый из которых светился алым, как раскалённый уголёк. Пасть, усеянная зубами длиной с его предплечье, приоткрыта в усмешке, и оттуда вырывается низкий, утробный рокот. Окрас — не просто красный. Огненный. Багровый. Алый с золотыми и оранжевыми разводами, как если бы кто-то поймал закат и отлил его в форму живого существа. Это был не икран. Это был... — Турук, — прошептал Сэм. Слово вырвалось само, помимо воли. Турук Макто. Леоноптерикс. Великий Турук. Верховный хищник неба, тот, кого боятся даже икраны. Тот, кого за много поколений приручили единицы. Тот, на ком летает Цейк Сулли. Существо приземлилось на край площадки — и камень под его когтями треснул. Буквально треснул, брызнув крошкой. Турук сложил крылья — медленно, как складывают боевые знамёна, — и оглядел собравшихся. Его нижняя пара глаз скользнула по на'ви, по икранам, по Мо'ат — и остановилась на Сэме. Сэм окаменел. Не метафорически. Он почувствовал, как мышцы деревенеют, как кровь останавливается в жилах, как лёгкие отказываются делать вдох. Он стоял, прижимая кофр к груди, и смотрел в четыре зрачка — два крупных, два поменьше, — и в каждом из них горел огонь. И в этом огне он увидел себя — маленького, белёсого, дрожащего, — и понял, что это существо может убить его одним движением. Не специально. Просто потому что он окажется на пути. — Твою мать. — прошептал Сэм. Затем, тише, — Твою мать. Он никогда не ругался. Ну, почти никогда. В лаборатории это было не принято. Но сейчас — сейчас это было единственное, что приходило в голову. Потому что слов, достаточно ёмких для описания того, что он видел, в человеческом языке просто не существовало. Турук моргнул — сначала верхней парой глаз, потом нижней. Издал низкий, вибрирующий рокот. И повернулся. К Сэму. К Цейку. Цейк уже шёл к нему — спокойно, без страха, с протянутой рукой. И турук склонил голову, подставляя гребень под его ладонь. Как если бы огромный, огненный, легендарный хищник неба был ручным. Как если бы он был... Другом. — Это мой икран. — сказал Цейк, оборачиваясь к Сэму. Голос его звучал ровно, но в нём слышалась гордость, — Его зовут Торук. Сэм не ответил. Он всё ещё пытался заставить свои колени не подгибаться. И думал о том, что через несколько минут ему предстоит сесть на спину этого существа. И взлететь. — Твою мать, — повторил он. Теперь — громче. И, кажется, кто-то из молодых на'ви снова фыркнул.

***

— Иди сюда, — сказал Цейк. Он стоял на дальнем конце площадки, положив ладонь на гребень турука, и смотрел на Сэма. В его голосе не было приказа — скорее приглашение. Спокойное. Уверенное. Как если бы он звал не на спину легендарного хищника, а на соседнее кресло в библиотеке. Сэм не двинулся с места. Он стоял там же, где и стоял — в нескольких десятках метров от края, где приземлился турук, — и не мог заставить себя сделать ни шагу. Ноги будто приросли к камню. Не метафорически — буквально. Он чувствовал их вес, их неподвижность, их предательскую, свинцовую тяжесть, которая тянула вниз, к земле, подальше от этого красного кошмара с четырьмя глазами и пастью, способной перекусить его пополам. — Сэм, — позвал Цейк снова. Терпеливо. Без раздражения. Сэм начал мотать головой. Сначала медленно, неуверенно, потом — быстрее, энергичнее, как заведённый. — Нет. — сказал он. Голос прозвучал хрипло, — Нет, Цейк, ты извини меня, конечно, но... Нет. Ты видел эту штуку? Ты вообще видел, на чём ты летаешь? Она же... Он же... Оно же меня в один присест съест! Я для него — закуска! Я даже на полноценный обед не потяну, только на перекус между завтраком и ланчем! Он говорил громче, чем собирался, — почти кричал, потому что Цейк стоял на другом конце площадки, а между ними были на'ви, и икраны, и ветер, и чёрт знает что ещё. Его голос срывался, заикался, прыгал по тональностям, но он ничего не мог с этим поделать. — Я вешу восемьдесят пять килограммов! — продолжал он, всё ещё мотая головой, — У него зуб — и то тяжелее! Он меня проглотит и даже не заметит! Он будет лететь и думать: «О, что-то хрустнуло, наверное, ветка». А это был я! Я был веткой, Цейк! Кто-то из молодых на'ви издал гортанный смешок. Сэм не обратил внимания. — Я серьёзно! — крикнул он, заметив, что Цейк не отвечает, а просто ждёт, — Я не могу. Я не готов. Я морально не созрел для того, чтобы быть закуской летучего динозавра. Может... Может, есть другой выход? Может, я с кем-нибудь другим полечу? С кем-нибудь, у кого икран поменьше? Не такой... Не такой красный? Цейк выслушал всё это с тем же спокойным, почти ленивым терпением, с каким выслушал все предыдущие панические монологи Сэма. Затем — когда пауза затянулась ровно настолько, чтобы Сэм осознал, что он только что прокричал на всю площадку, — Цейк заговорил. Буднично. Ровно. Без тени насмешки. — Я довезу тебя безопаснее, чем кто-либо здесь. И в тот же момент, словно по сигналу — хотя никакого сигнала не было, — молодые на'ви, стоявшие у своих икранов, синхронно ухмыльнулись. Это было то самое выражение лица, которое Сэм уже научился распознавать: оскал-улыбка, обнажающая кончики клыков, и прищуренные глаза с вертикальными зрачками. Не злые. Но до дрожи многообещающие. Тот самый юноша, что напугал Сэма косичкой, демонстративно хлопнул ладонью по седлу своего икрана — приглашающе, гостеприимно, — и от этого хлопка у Сэма кровь застыла в жилах. Девушка, та самая, что трогала его щёку у костра, тоже ухмыльнулась, но как-то иначе — скорее сочувственно, хотя и не без искорки веселья в глазах. — Fnu! — рыкнула женщина-на'ви. Та самая, с волосами в тугой узел. Она обернулась к молодняку и оскалилась — по-настоящему, с низким гортанным рыком, от которого у Сэма волосы на затылке встали дыбом. Её уши прижались к черепу, хвост хлестнул воздух, и молодые на'ви мгновенно притихли. Ухмылки исчезли. Хлопки по сёдлам прекратились. Юноша опустил глаза и что-то тихо пробормотал — кажется, извинение. Цейк, казалось, даже не заметил этой сцены. Он продолжал говорить — всё тем же ровным, будничным голосом: — У остальных взрослых икраны не любят вторых наездников. Они терпят только своих. Если ты сядешь к кому-то из них, икран может сбросить вас обоих. А молодые... — он бросил короткий взгляд на молодняк, и в этом взгляде читалось всё, что Сэм и сам уже понял, — ...молодые довезут тебя весело. Сэм перевёл взгляд на молодых на'ви. Юноша, только что получивший выговор, всё ещё стоял, опустив плечи, но уголки его губ подрагивали — он явно сдерживался, чтобы не ухмыльнуться снова. Девушка смотрела на Сэма с откровенным любопытством, и её икран — бирюзовый, с острым гребнем — нервно переступал с ноги на ногу, как если бы тоже ждал, чем всё это закончится. Нет. К этим — точно нет. Сэм представил, как один из этих юных сорванцов решает показать ему «фигуру высшего пилотажа». Представил петлю. Представил штопор. Представил, как его желудок остаётся где-то в облаках, а тело — здесь, падает в пропасть. Нет. Нет, спасибо. Лучше уж турук. По крайней мере, турук не будет специально пытаться его уронить. Наверное. — Ладно. — сказал он тихо. Потом громче, — Ладно. Я полечу с тобой. Он выдохнул. Длинно. С присвистом. И заставил себя сделать первый шаг. Ноги всё ещё не слушались. Они были ватными, чужими, как после долгой болезни. Но он шёл. Медленно. Осторожно. Пробираясь сквозь толпу на'ви и икранов, которые расступались перед ним, как перед приговорённым к казни. Каждый шаг давался с усилием. Каждый взгляд, брошенный на него — а на него смотрели все, — добавлял свинца в колени. Молодые провожали его глазами, и в этих глазах читалось: «Ну, человек, сейчас начнётся самое интересное». Взрослые смотрели сдержаннее, но даже в их взглядах Сэм улавливал тень любопытства. Мо'ат, сидевшая на своём камне, не смотрела на него вовсе — она смотрела в небо, — но уголки её губ были чуть приподняты. А турук... Турук следил за ним. Все четыре глаза. Верхняя пара — крупные, янтарные, с вертикальными зрачками, расширенными от интереса. Нижняя — меньше, темнее, но такие же внимательные. Он повернул голову навстречу Сэму — одно текучее, хищное движение, — и издал низкий, вибрирующий фырк. Ноздри его — длинные, щелевидные — раздулись, втягивая воздух. Он чуял Сэма. Он чуял его страх. И, кажется, находил это забавным. — Он не будет меня есть? — спросил Сэм, не узнавая собственного голоса. — Нет. — ответил Цейк, — Он уже поел. — Это должно меня успокоить? — Должно. Сэм сделал ещё один шаг. Турук снова фыркнул — теперь громче, с присвистом, — и его гребень чуть приподнялся, как если бы он хотел показать себя во всей красе. И без того огромный, теперь он казался ещё больше. Ещё краснее. Ещё страшнее. Его хвост — длинный, усеянный костяными наростами, — лениво хлестнул по камню, высекая искры. — Он надо мной издевается, — прошептал Сэм. — Возможно. — согласился Цейк, — Он умный. Сэм остановился в трёх шагах от турука. Тот возвышался над ним, как гора. Как вулкан. Как оживший кошмар. От него пахло мускусом, горячей кожей и чем-то металлическим — как от грозы. Сэм чувствовал этот запах кожей. Чувствовал тепло, исходящее от огромного тела. Чувствовал, как вибрирует воздух от низкого, утробного дыхания. Он поднял глаза и встретился взглядом с верхней парой зрачков. Турук смотрел на него — и в этом взгляде, при всём его ужасе, не было голода. Было что-то другое. Оценка. Любопытство. И — Сэм мог бы поклясться — тень насмешки. Как если бы огромный красный хищник понимал, что этот маленький дрожащий человек сейчас полезет к нему на спину, и находил это невероятно забавным. — Прикоснись к нему, — сказал Цейк. Сэм моргнул. Он всё ещё стоял в трёх шагах от турука, вцепившись побелевшими пальцами в кофр с «Кроносом», и слова Цейка дошли до него не сразу. Сначала они просто повисли в воздухе — отдельные звуки, лишённые смысла. А потом смысл догнал. — Что? — переспросил он, хотя расслышал всё прекрасно. — Прикоснись. — повторил Цейк, — Он должен знать тебя. Твой запах. Твоё тепло. Твой страх. — он сделал короткую паузу и добавил, — Особенно страх. Он должен понять, что ты не опасен. — Я и так не опасен! — возмутился Сэм, — Я выгляжу опасным? Я дрожу как осиновый лист уже пять минут, по-моему, это достаточно красноречиво! — Прикоснись, — сказал Цейк в третий раз. И в его голосе не было ни угрозы, ни приказа — только та самая спокойная, уверенная настойчивость, с какой говорят о вещах, не подлежащих обсуждению. Сэм перевёл взгляд с Цейка на турука. Турук всё так же смотрел на него — все четыре глаза, немигающие, янтарные, с вертикальными щёлочками зрачков. Гребень на голове чуть подрагивал. Ноздри раздувались, втягивая воздух — его запах, его страх, его пот, его дрожь, всё сразу. — Моя погибель. — пробормотал Сэм себе под нос, — Вот что это. Моя неминуемая, красная, зубастая погибель. Он издал короткий нервный смешок — невесёлый, дребезжащий, похожий на звон треснувшего стекла. — Я учёный. — продолжал он бормотать, медленно, очень медленно поднимая руку, — Я должен быть в лаборатории. Я должен калибровать спектрометр. Я должен пить кофе и жаловаться на вентиляцию. А я вместо этого... Я собираюсь погладить дракона. Красного. Огромного. Который может откусить мне руку. Одним движением. Даже не заметив. Рука дрожала. Он видел это — видел, как мелко трясутся пальцы, как подрагивают костяшки, как светятся голубоватые вены под бледной кожей. Он никогда в жизни не думал, что его рука может так дрожать. Даже в обломках скиммера, даже под корнями Эйвы, даже когда он просил Цейка о помощи, — никогда. А сейчас... — Если он меня укусит, — прошептал Сэм, — передайте моему спектрометру, что я любил его. Я уже говорил это, но я повторю. И ещё передайте... Передайте сержанту Миллеру, что кофе я так и не выпил. Пусть совесть мучает. — Ты закончил? — спросил Цейк. В его голосе не было насмешки. Только терпение. Бесконечное, невозмутимое, кошачье терпение. — Нет. — честно ответил Сэм, — Но я всё равно это сделаю. И он коснулся турука. Пальцы — холодные, дрожащие, белые от напряжения — легли на горячую кожу над ноздрёй. Турук был тёплым. Не просто тёплым — горячим, как нагретый солнцем камень, как печь, как живое пламя, запертое внутри плоти. Кожа его была не гладкой, как у икранов, а шероховатой, покрытой мельчайшими чешуйками, которые переливались в свете солнца алым и золотым. Сэм почувствовал, как под его ладонью бьётся пульс — огромный, мощный, неторопливый, как прибой. Биение сердца. Сердца существа, которое могло убить его, не заметив. Турук фыркнул. Горячий воздух из ноздрей обдал руку Сэма — влажный, пахнущий мускусом и чем-то металлическим, — и Сэм едва не отдёрнул пальцы. Но не отдёрнул. Заставил себя держать. Заставил себя не шевелиться. Заставил себя дышать. — Хорошо. — сказал Цейк негромко, — Теперь он знает тебя. — А я знаю его. — прошептал Сэм, всё ещё не отнимая руки, — И это знание мне не нравится. Турук моргнул — сначала верхней парой глаз, потом нижней. Затем издал низкий, вибрирующий звук — не рык, не фырканье, а что-то среднее, глубокое и рокочущее, как далёкий гром. И Сэм, к собственному изумлению, понял: это не угроза. Это принятие. Неохотное. Снисходительное. Но принятие. — Он говорит, что ты странный, — перевёл Цейк. — Он может говорить? — Нет. Но я его понимаю. Сэм медленно, очень медленно убрал руку. Пальцы всё ещё дрожали. Но теперь в этой дрожи было что-то ещё — не только страх. Что-то похожее на... Восторг? Он не был уверен. Он вообще ни в чём не был уверен. — Я только что потрогал дракона. — сказал он вслух, — Живого. Настоящего. Красного. Дракона. — Да. — подтвердил Цейк, — А теперь ты на него сядешь. И полетишь. Сэм гулко сглотнул. И Цейк взял его за плечо — огромной, тёплой, надёжной рукой — и подвёл к боку турука.