Мой на'ви

Цейк подвёл Сэма к боку турука, и только теперь Сэм в полной мере осознал масштаб проблемы. Он стоял перед живой горой. Бок турука возвышался над ним, как стена амбара, — красный, горячий, подрагивающий от дыхания. Сэм запрокинул голову и увидел край кожаного седла — оно крепилось у основания шеи, там, где гребень переходил в плечи. Седло выглядело как узкая полоска плетёной кожи с несколькими ремнями и костяными пряжками. Никаких поручней. Никаких стремян. Никаких ремней безопасности. Только этот кусок кожи — и бездна внизу. — Как я туда заберусь? — спросил Сэм. Вместо ответа Цейк опустился на одно колено и сложил ладони чашей — жест, который Сэм видел когда-то в детстве, когда мальчишки помогали друг другу залезть на дерево. Только здесь дерево было огненно-красным и дышало. — Ты серьёзно? — прошептал Сэм. — Да. Ставь ногу. Я подниму. Сэм поставил ногу в сложенные ладони Цейка. Они были огромными — его ступня утонула в них, как в ковше экскаватора. Цейк поднял его — легко, без усилия, — и Сэм, хватаясь за кожаные ремни седла, перекинул тело на спину турука. На секунду он завис — нога соскользнула, руки вцепились в ремень мёртвой хваткой, — но Цейк подтолкнул его снизу, и он перевалился через край. Сел. Схватился за седло обеими руками. Выдохнул. Он сидел на драконе. На живом, настоящем, красном драконе. Под ним перекатывались мышцы — огромные, стальные, как канаты. Он чувствовал их движение сквозь кожу седла, сквозь ткань комбинезона, сквозь собственные кости. Турук повернул голову и посмотрел на него — один глаз, янтарный, с вертикальным зрачком, — и издал низкий, вибрирующий фырк. Сэм не знал, что это значит, но на всякий случай перестал дышать. Цейк запрыгнул следом — одним движением, без усилия, без разбега. Просто оттолкнулся от земли и оказался в седле позади Сэма. Его бёдра сомкнулись по бокам, его грудь прижалась к спине Сэма, его руки потянулись вперёд и взялись за ремни по обе стороны от Сэма. Теперь Сэм был заперт: впереди — шея турука, сзади — Цейк. Клетка. Но странным образом — безопасная клетка. Цейк был тёплым, огромным, и его руки по бокам от Сэма были как перила. Как стены. Как единственное, что отделяло его от падения. — Сейчас. — сказал Цейк, — Тсахейла. Сэм увидел, как Цейк перебрасывает косу через плечо — длинную, заплетённую, с костяными бусинами у основания. Усики на конце косы зашевелились, словно почуяв что-то. Цейк соединил их с гребнем турука — там, у основания черепа, где светилась россыпь биолюминесцентных точек. Соединение заняло секунду. Усики переплелись, и турук вздрогнул — всем телом, от хвоста до кончиков крыльев. Из его горла вырвался низкий, глубокий, довольный рокот. Связь установилась. Теперь они были одним целым — на'ви и его зверь. — Держись крепче, — сказал Цейк. — Я держусь. — ответил Сэм, — Я держусь так, что у меня пальцы побелели. Я держусь так, что если я сейчас отпущу, то только вместе с седлом. Я держусь так... Турук прыгнул. Это был не взлёт — это был бросок. Зверь оттолкнулся от скалы всеми четырьмя лапами, и площадка ушла вниз с такой скоростью, что желудок Сэма остался где-то на уровне каменного карниза. Крылья распахнулись — раз, два, четыре крыла, — и мир вокруг превратился в свистящий, ревущий, красно-сиреневый вихрь. Ветер ударил в лицо — не просто ветер, а поток, плотный, как вода, — и Сэм зажмурился. Зажмурился до цветных кругов под веками, до искр, до боли в сжатых челюстях. Он не кричал. Не потому что был храбрым, а потому что воздух выбило из лёгких и кричать было нечем. Он просто вцепился в седло и прижался спиной к груди Цейка, чувствуя, как тот держит его — руками, плечами, всем телом. И сквозь рёв ветра, сквозь хлопанье крыльев, сквозь собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, он услышал голос Цейка — низкий, спокойный, почти ленивый: — Открывай глаза. — Нет, — выдавил Сэм. — Открывай. Ты пожалеешь, если не увидишь. Сэм заставил себя разлепить веки. И открыл глаза. И перестал дышать. На этот раз — не от страха. От красоты. Они были в небе. В настоящем, живом, пандорианском небе. Турук выровнялся и теперь парил, раскинув крылья, ловя восходящие потоки. Вокруг них — со всех сторон, сверху, снизу, справа, слева — плыли скалы. Аллилуйные горы не были горами в земном понимании. Это был архипелаг, подвешенный в воздухе. Огромные массивы камня, поросшие лесом, оплетённые лианами, исчерченные водопадами, — они висели в сиреневой дымке, как острова в океане облаков. Некоторые были размером с городской квартал, другие — с целый материк, уходящий в туман настолько далеко, что глаз не мог охватить. Между скалами летели другие икраны. Сэм видел их — десять, двенадцать, пятнадцать существ, парящих рядом, ниже, выше, — и на спинах у них сидели на'ви. Их силуэты были чёткими, тёмными на фоне сиреневого неба. Они летели клином, и в этом клине турук был вожаком. Водопады. Десятки, сотни водопадов срывались с краёв парящих скал и падали вниз — но не долетали до земли. Они превращались в водяную пыль, в туман, в радугу, растянутую на километры. Сэм видел, как солнечный свет дробится в этой пыли, создавая двойные, тройные, четверные радуги, которые перекрещивались и переплетались, как светящиеся арки исполинского собора. Воздух был холодным — на такой высоте он обжигал щёки и высекал слёзы из глаз, — но «солнце» грело. Оно висело над горизонтом — огромное, золотое, — и его лучи проходили сквозь туман, окрашивая всё в цвета, для которых у Сэма не было названий. Сиреневый, золотой, изумрудный, бирюзовый, алый. Весь спектр, весь свет, вся палитра мира — здесь, в небе, на высоте, куда не залетали даже облака. Он забыл о страхе. Не потому что страх ушёл — он всё ещё был там, где-то в глубине, — а потому что для него не осталось места. Всё его сознание, весь его разум, вся его душа были заполнены этим зрелищем. Он смотрел и не мог насмотреться. Он дышал и не мог надышаться. Он чувствовал, как губы разъезжаются в улыбке — глупой, детской, беспомощной, — и ничего не мог с этим поделать. — Это... — прошептал он, но слова потерялись в ветре. Цейк услышал. Или не услышал, а почувствовал — через прижатую спину, через общие ремни, через то, как Сэм вдруг перестал дрожать. — Я же говорил. — сказал он, — Ты пожалел бы.

***

Лететь им предстояло ещё долго. Цейк не сказал, сколько именно — может быть, час, может быть, два, — но Сэм уже понял, что расстояния на Пандоре измеряются не временем, а терпением. И терпения у него, как ни странно, хватало. Потому что небо не отпускало. После того как первый восторг схлынул — не исчез, а именно схлынул, уступив место более спокойному, созерцательному состоянию, — Сэм начал замечать детали. Не только горы и радуги, а то, что происходило вокруг них, в воздухе, здесь и сейчас. Молодняк играл. Это было именно игрой — не учебным полётом, не отработкой манёвров, а чистой, незамутнённой радостью движения. Молодые на'ви на своих икранах то взмывали вверх, то пикировали вниз, то закладывали крутые виражи, проходя в считанных метрах друг от друга. Один из юношей — кажется, тот самый, что напугал Сэма косичкой, — летел в перевёрнутом положении, спиной вниз, раскинув руки, и его икран летел так же, брюхом вверх. Они были синхронны — на'ви и его зверь, — как танцоры, как два существа с одной волей. Девушка, та самая, что трогала щёку Сэма у костра, гонялась за другим юношей, и её бирюзовый икран щёлкал клювом у самого хвоста его икрана — не агрессивно, а дразняще. Тот уворачивался, и оба на'ви смеялись — их гортанный смех долетал до Сэма обрывками, разорванный ветром, но всё равно узнаваемый. Икраны были под стать хозяевам. Сэм заметил, что каждый икран отражал характер своего на'ви. Бирюзовая самка, на которой летела девушка, была такой же любопытной и чуть нахальной: она то и дело косилась на турука и один раз даже попыталась подлететь ближе, но передумала, встретившись взглядом с его нижней парой глаз. Икран юноши-проказника был более тёмным, с фиолетовыми пятнами на крыльях, и летал он так же дерзко, как его хозяин: резко, непредсказуемо, с явным желанием покрасоваться. Икраны взрослых держались спокойнее, солиднее, но даже они иногда позволяли себе короткие рывки или ленивые бочки — просто потому что могли. Турук на это ворчал. Сэм не сразу понял, что это ворчание. Сначала ему показалось, что огромный зверь просто издаёт какие-то низкие, рокочущие звуки — может быть, от напряжения, может быть, от дыхания. Но потом он заметил закономерность. Каждый раз, когда кто-то из молодых икранов подлетал слишком близко или делал особенно нахальный манёвр, турук издавал этот звук — низкий, утробный, с присвистом. И каждый раз молодой икран после этого отлетал подальше, а его наездник виновато прижимал уши. — Он что, их воспитывает? — спросил Сэм. — Да. — ответил Цейк. Голос его звучал прямо над ухом, низкий и спокойный, — Торук — старший. Он следит, чтобы никто не отбился от стаи. И чтобы молодые не забывали, кто здесь главный. Сэм по-доброму улыбнулся. Это было так... По-семейному. Огромный красный хищник неба, легендарный Турук Макто, гроза всех икранов и ужас всех на'ви — и он же ворчливый дедушка, который следит за порядком в стае. — У людей тоже так. — сказал Сэм, — В больших семьях. Старшие всё время ворчат на младших, чтобы не бегали и не шумели. А младшие всё равно бегают и шумят, но уже чуть тише. Цейк издал короткий гортанный звук — кажется, смешок. — У на'ви так же. Дети — везде дети. Сэм смотрел на эту воздушную карусель и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Семейная идиллия. Да, именно так. Эти существа — синие, хвостатые, клыкастые, — они не просто летели из точки А в точку Б. Они были вместе. Они играли, ворчали, смеялись, заботились друг о друге. И он, Сэм Клафлин, человек без семьи, без дома, без прошлого, летел среди них — не свой, но уже и не совсем чужой. И это было... Хорошо. Странно, но хорошо. Мысли перетекли на турука. Сэм опустил взгляд на шею зверя — туда, где заканчивался гребень и начиналась более гладкая, но всё ещё покрытая мельчайшими чешуйками кожа. Он видел её вблизи — на расстоянии вытянутой руки. И учёный внутри него проснулся. Чешуйки были не просто красными. Они были многослойными. Верхний слой — алый, почти рубиновый, — преломлял свет, создавая эффект тления, как у остывающих углей. Под ним угадывался более глубокий слой — оранжевый, с золотистыми проблесками, — который двигался при сокращении мышц. Это была не просто окраска. Это была оптическая система. Сэм прищурился, пытаясь разглядеть детали. Если чешуйки работают как микроскопические призмы, они могут рассеивать свет, создавая иллюзию пламени. Но зачем? Для устрашения? Для привлечения партнёра? Для терморегуляции? Он не знал. Но это было чертовски интересно. А мускулатура... То, что Сэм чувствовал под собой, не поддавалось описанию. Каждое движение турука было плавным, как течение реки, и одновременно мощным, как работа промышленного пресса. Мышцы перекатывались под кожей слоями: первый слой — поверхностный, отвечающий за мелкую моторику крыльев; второй — глубже, массивнее, двигающий плечевой пояс; третий — ещё глубже, стабилизирующий корпус. Это было инженерное чудо. Эволюция создала летательный аппарат, который мог нести на себе двух разумных существ — одного трёхметрового, другого не самого мелкого человека, — и при этом маневрировать с грацией ласточки. — Потрясающе, — прошептал Сэм. — Что? — спросил Цейк. — Он. Торук. Его строение. Мышцы, чешуя, оптика. Я никогда не видел ничего подобного. Даже в отчётах. Даже у Грейс. Она писала, что турук — вершина эволюции на Пандоре, но я думал, это метафора. А это не метафора. Это буквально. Он — совершенство. Турук, словно поняв, что говорят о нём, повернул голову и посмотрел на Сэма всё тем же янтарным глазом. И в этом взгляде Сэм прочитал не угрозу. Не насмешку. А что-то вроде... Самодовольства. «Ну да. Я такой. Дальше-то что?» Сэм вдруг поймал себя на том, что испытывает благодарность. Этот зверь мог сбросить его. Мог укусить. Мог даже не заметить. Но он не сделал ничего. Он принял его — так же, как приняла Эйва. Так же, как принял Цейк. Так же, как приняли остальные. Не потому что должен был, а потому что так решил. А может, и не решил — может, просто позволил. Но этого было достаточно. Рука сама собой потянулась вперёд. Пальцы — что ещё недавно дрожали от страха, — коснулись тёплой чешуи. Сэм начал гладить. Медленно. Осторожно. Без слов, без мыслей — просто движение ладони вверх-вниз, вверх-вниз, по тёплой, шероховатой, живой поверхности. Чешуйки под пальцами чуть подрагивали. Мышцы под ними расслаблялись. Турук издал низкий, почти неслышный звук — не рык, не фырканье, а что-то среднее между мурлыканьем и вздохом. — Ты гладишь Торука. Голос Цейка раздался прямо над ухом — тихий, но отчётливый. Сэм вздрогнул и отдёрнул руку, как ребёнок, которого застукали за кражей печенья из банки. — Прости. — сказал он быстро, — Я не должен был. Это твой икран, и я не имею права его трогать, я просто... Он такой... Я задумался и... Прости. Я не хотел... Он осёкся. Потому что турук — огромный, красный, легендарный турук — повернул голову и издал звук, который Сэм не мог интерпретировать иначе как разочарованный. Низкий, протяжный, с вопросительной интонацией. Он посмотрел на Сэма — сначала верхней парой глаз, потом нижней. Затем перевёл взгляд на Цейка. И снова на Сэма. И в его глазах читалось ровно то, что читается в глазах большого кота, которого перестали чесать за ухом: «Почему ты остановился? Кто тебе позволил останавливаться?» — Кажется, он... Расстроился? — неуверенно произнёс Сэм. Цейк издал короткий гортанный звук — определённо смешок. — Зря убрал руку. Ему нравилось. — Нравилось? — переспросил Сэм. — Да. — сказал Цейк, — Он как ребёнок. Только большой. Сэм посмотрел на свою руку. На турука, который всё ещё косился на него с выражением оскорблённого достоинства. На Цейка, чей хвост подрагивал от сдерживаемого смеха. И медленно, осторожно снова положил ладонь на тёплую чешую. Турук немедленно издал тот же низкий, довольный звук — что-то среднее между мурлыканьем и рокотом далёкого грома — и отвернулся, глядя вперёд, на горизонт. Как если бы ничего не произошло. Как если бы он не только что выпрашивал ласку у человека. — Невероятно, — прошептал Сэм, продолжая гладить. Позже Сэм наконец заметил холод. До этого момента адреналин и восторг маскировали всё остальное. Но теперь, когда первый шок от полёта прошёл, а сердце перестало колотиться где-то в горле, он начал чувствовать. Ветер на высоте был не просто прохладным — он был ледяным. Пандорианская атмосфера, более плотная и влажная, чем земная, вытягивала тепло из тела с эффективностью, которой позавидовал бы любой криогенный контур. Пальцы, сжимавшие ремень седла, онемели. Уши горели от холода. Даже сквозь свитер и комбинезон пробирало до дрожи. Сэм плотнее запахнул свитер — натянул воротник до подбородка, втянул голову в плечи, скрестил руки на груди. Помогло не сильно. Он сжался в комок, стараясь занимать как можно меньше места, чтобы ветер обтекал его, а не продувал насквозь. Краем сознания он отметил, что на'ви вокруг — и взрослые, и молодняк — летели в одних набедренных повязках и не проявляли ни малейших признаков дискомфорта. Их кожа, казалось, вообще не чувствовала холода. И это было... Несправедливо. Он чуть подался назад — инстинктивно, ища тепла, — и его спина плотнее прижалась к груди Цейка. Цейк ничего не сказал. Не отодвинулся. Не напрягся. Его руки по-прежнему держали ремни по бокам от Сэма, и его тело было... Тёплым. Нет. Не просто тёплым. Горячим. Как печка. Как нагретый солнцем камень. Как одеяло, согретое перед сном. Тепло исходило от него волнами — ровное, глубокое, проникающее сквозь одежду Сэма, сквозь кожу, сквозь мышцы, до самых костей. Это было невероятно приятно. Настолько, что Сэм едва не застонал от облегчения. Он замер, прижавшись спиной к груди Цейка, и позволил себе несколько секунд просто наслаждаться. А потом — потому что он был учёным, а учёный никогда не перестаёт анализировать, даже когда греется, — он начал вспоминать. Физиология на'ви. Он читал об этом в отчётах Грейс. В тех самых, которые изучал перед вылетом, лёжа в своей тесной каюте на базе. Тогда это были просто данные. Теперь это были данные, которые он чувствовал спиной. Первое: теплокровность. Гомойотермия. На'ви не были рептилиями в земном смысле этого слова, хотя внешне напоминали гигантских ящериц с кошачьими чертами. У них было четырёхкамерное сердце — как у млекопитающих, как у птиц, как у человека. Артериальная и венозная кровь не смешивались, и метаболизм работал на совершенно ином уровне, чем у холоднокровных существ. Грейс писала, что базальный метаболизм на'ви примерно в полтора раза быстрее человеческого. Это означало, что их тела производили тепло постоянно — как печь, которая никогда не остывает. Они не грелись на солнце. Они сами были солнцем — в миниатюре. Второе: дыхание через кожу. Кожа на'ви не была просто оболочкой. Она была органом чувств — и органом дыхания. Грейс обнаружила, что эпидермис на'ви пронизан капиллярной сетью в несколько раз плотнее, чем у человека. Кровеносные сосуды подходили почти к самой поверхности, потому что кожа на'ви улавливала химические сигналы из воздуха — запахи, феромоны, изменения влажности. Именно поэтому их кожа светилась биолюминесцентными точками: каждая точка была нервным окончанием, окружённым капиллярным кольцом. Кровь, циркулирующая прямо под поверхностью, излучала тепло постоянно и равномерно. Вот почему кожа Цейка была такой горячей на ощупь — как тёплый бархат. Как замша, нагретая солнцем. Третье: гигантотермия. Сэм помнил этот термин из земной биологии. Крупные животные — слоны, киты, динозавры — удерживают тепло просто за счёт своего размера. Отношение площади поверхности тела к его объёму у них ниже, чем у мелких существ, а значит, тепло теряется медленнее. На'ви были трёхметровыми гигантами, и их тела работали как огромные термосы. Они не мёрзли. Они излучали тепло — ровное, стабильное, глубокое. Как большая печка. Как... — Как батарея, — прошептал Сэм. — Что? — спросил Цейк. — Ничего. Просто думаю. Он чуть повернул голову, пытаясь рассмотреть лицо Цейка, но с этого угла видел только край челюсти и кончик уха — длинного, заострённого, подрагивающего от ветра. «Интересно, — подумал Сэм, — единственное место, которое может быть прохладным — это кончик носа. Как у кошек. Если его не прикрывать». Он читал об этом где-то в сносках к отчётам Грейс: нос на'ви, лишённый капиллярной сетки, оставался прохладным и влажным — эволюционное наследие, связанное с обонянием. Но всё остальное — вся остальная кожа — была тёплой. Горячей. Живой. Сэм снова прижался спиной к груди Цейка — теперь уже осознанно, без стеснения. Он мёрз. Цейк был тёплым. Это была простая физика. Тепло передаётся от более нагретого тела к менее нагретому. Второе начало термодинамики. Ничего личного. Просто наука. Но наука наукой, а где-то в глубине души Сэм понимал: дело не только в термодинамике. Дело было в том, что это тепло — живое, ровное, надёжное — успокаивало. Как огонь костра. Как одеяло в детстве. Как присутствие кого-то, кто не даст тебе упасть. Цейк был не просто тёплым. Он был безопасным. И Сэм, который никогда ни к кому не прижимался, который всегда держал дистанцию, который спал один в своей квартире-соте вот уже несколько долгих лет, — сейчас он сидел, вжавшись спиной в грудь трёхметрового синего хищника, и чувствовал себя... Хорошо. Странно, но хорошо. Он закрыл глаза. Ветер шумел в ушах. Турук мерно взмахивал крыльями. Где-то впереди, ещё невидимое, но уже ощутимое, ждало Древо Домов. А пока — был только полёт. Только небо. И только это тепло. Живое. Ровное. Почти родное.

***

Сэм проснулся не от толчка. Не от голоса. Не от холода. Он проснулся от тишины. Это была та особенная, глубокая тишина, которая наступает, когда что-то, долго бывшее фоном, вдруг исчезает. Ветер. Он не слышал ветра. Не чувствовал его на лице. Не ощущал движения. Турук больше не летел. Он стоял на твёрдой земле — Сэм понял это по тому, как изменилось дыхание зверя: грудная клетка под ладонью вздымалась и опускалась медленно, размеренно, расслабленно. Они приземлились. Сколько он проспал? Минуту? Час? Дольше? Он не знал. Время на Пандоре текло иначе. Его внутренний хронометр, отлаженный годами лабораторной дисциплины, сбился окончательно. Но тело чувствовало себя иначе: мышцы, ещё недавно сведённые судорогой страха, теперь были расслаблены. Шея, зажатая во время полёта, больше не ныла. Даже пальцы, вцепившиеся в ремень седла, разжались и лежали теперь на тёплой чешуе турука — ласково, почти нежно, как если бы он гладил его во сне. Он не сразу открыл глаза. Сначала просто слушал. Тишина не была полной. Где-то внизу, под брюхом турука, шуршал мох — кто-то ходил. Слышались голоса — низкие, гортанные, на'вийские, — но не близко. Они доносились откуда-то издалека, приглушённые расстоянием и, возможно, листвой. Пахло дымом. Пахло едой — чем-то пряным, сладковатым, с оттенком древесной коры. Пахло... Домом? Нет. Не его домом. Но чьим-то. Он открыл глаза. Первое, что он увидел, был затылок Цейка. Тот сидел в седле позади — всё так же, как во время полёта, — но теперь он не держал ремни. Его руки лежали на бёдрах, расслабленно. Хвост свисал с бока турука и лениво покачивался, задевая кончиком мох. Он не спал. Он ждал. — Ты проснулся, — сказал Цейк. Это был не вопрос. Он почувствовал — может быть, по дыханию, может быть, по движению, может быть, по тому, как изменился ритм сердца Сэма, прижатого к его груди. — Да. — ответил Сэм. Голос прозвучал хрипло, сонно, — Мы... Мы уже здесь? — Уже. Давно. Сэм моргнул. Давно? Он сел прямо — насколько позволяло седло и близость Цейка за спиной, — и впервые огляделся. Они были на земле. Настоящей, твёрдой, пандорианской земле, покрытой светящимся голубым мхом. Турук стоял на краю огромной поляны, у кромки леса, в тени исполинского дерева. Нет — не дерева. Древа. Того самого. Древа Домов. Оно возвышалось над ними, над поляной, над лесом, над всем миром. Его ствол был так широк, что Сэм не мог охватить его взглядом — он уходил вверх и вширь, теряясь в облаках. Внутри него, Сэм знал это из отчётов, жил целый клан. Эта мысль поразила его, когда он читал о Древе Домов на Земле, но теперь, увидев его вживую, он понял, что никакие отчёты не передавали масштаба. Это было не дерево. Это был город. Храм. Крепость. Живое существо и архитектурное сооружение одновременно. Вокруг ствола, на разных уровнях, светились огни. Входы в жилища, вырезанные прямо в коре. Мостики из лиан, перекинутые между ветвями. Лестницы, спиралью уходящие вверх. И везде — на'ви. Они выходили из ствола, стояли на мостиках, сидели на ветвях. Смотрели. Все — на него. Сэм сглотнул. — Почему ты меня не разбудил? — спросил он тихо. — Ты спал. — ответил Цейк, — Тебе нужно было. — Мне нужно было быть готовым. К... Этому. — Сэм обвёл взглядом поляну, толпу, мостики, огни. — Ты был готов. — сказал Цейк, — Ты просто не знал этого. А теперь знаешь. Сэм хотел ответить что-то про сомнительность этой логики, но не успел. Потому что в этот момент турук, до того стоявший неподвижно, повернул голову и фыркнул — громко, требовательно, как если бы спрашивал: «Ну? Долго вы ещё будете на мне сидеть?» Цейк спрыгнул первым — легко, беззвучно. Затем повернулся к Сэму и протянул руки. — Давай. Я помогу. Сэм посмотрел на эти руки. Огромные. Синие. Те самые, которые уже поднимали его на дерево, сажали на турука, держали в небе. И теперь они ждали его — чтобы спустить на землю. В новый мир. Он взялся за протянутую ладонь и начал спускаться. Ноги затекли и слушались плохо, но Цейк держал крепко. Через несколько секунд Сэм стоял на земле — на своих двоих, — прижимая к груди кофр с «Кроносом». Мох под ногами был мягким, пружинистым. Пахло дымом, едой, деревом, чужим миром. Турук, освободившись от седоков, встряхнулся всем телом — от гребня до кончика хвоста, — как огромный пёс после купания, и, не удостоив Сэма даже взглядом, двинулся к кромке леса. Несколько молодых икранов, пасшихся неподалёку, поспешно расступились. Турук прошёл сквозь них, как ледокол сквозь льдины, и скрылся в чаще. Его алый гребень ещё несколько секунд мелькал между стволами, а потом исчез. Сэм проводил его взглядом и вдруг понял, что скучает. Скучает по этому огромному, ворчливому, самодовольному зверю, который ещё вчера был его самым страшным кошмаром, а сегодня мурлыкал под его ладонью, как котёнок. Он перевёл взгляд на поляну. На'ви всё ещё смотрели. Их было много — больше, чем он ожидал. Десятки. Может быть, сотни. Они стояли на земле, на мостиках, на ветвях, и в каждом лице читалось одно и то же: «Кто это? Зачем он здесь? Что он такое?» Сэм сглотнул. Горло пересохло. Сердце, только что бившееся ровно, снова застучало где-то у основания языка. Он почувствовал, как знакомая свинцовая тяжесть возвращается в колени — та самая, что приковывала его к камню перед туруком. Ему вдруг остро, до ломоты в пальцах захотелось стать меньше. Незаметнее. Исчезнуть. — Цейк. — позвал он тихо. Голос прозвучал сипло, и он откашлялся, пытаясь вернуть ему хоть какую-то твёрдость, — Мне кажется... Они не особо готовы идти на контакт. Он сделал шаг назад. Неосознанно. Тело среагировало быстрее разума: пятка оторвалась от мха, носок ботинка пополз назад, и Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист, тридцати двух лет от роду, автор трёх публикаций, человек, переживший крушение и воскресший под корнями Эйвы, отступил перед толпой синих трёхметровых аборигенов, как ребёнок отступает перед незнакомой собакой. Цейк в этот момент даже не смотрел на него. Он стоял вполоборота, поправляя ремень на плече — тот самый, что крепил седло турука, — и одновременно принимал из рук одного из молодых на'ви какой-то свёрток. Второй рукой он помогал другому воину отвязывать поклажу от седла икрана — взрослого, сине-зелёного, который нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Движения Цейка были точными, отлаженными, совершенно будничными. Как если бы он только что не пересёк пол-Пандоры на легендарном хищнике с человеком на руках, а просто вернулся с утренней прогулки. — Цейк. — повторил Сэм чуть громче, — Ты слышал? Они смотрят. Все. И никто не... Как бы помягче выразиться, никто не улыбается? Цейк затянул ремень, передал свёрток соседу и только после этого повернулся к Сэму. Он посмотрел на него — спокойно, без тени беспокойства, — а потом перевёл взгляд на толпу. На своих. На тех, кто стоял на мостиках и на земле. И пожал плечами — движением, которое у на'ви означало принятие реальности, лишённое драматизма. — Я бы удивился, будь это иначе, — сказал он. Сэм моргнул. — Что? — Я бы удивился, — повторил Цейк, — если бы они встретили тебя иначе. Ты — человек. Ты пришёл с неба. Люди убивали нас. Люди жгли наши леса. — он говорил это ровно, без обвинения, как если бы перечислял факты, — Они не знают тебя. Они знают только то, что ты — tawtute. Один из тех, кто сделал нам больно. Поэтому они смотрят. Поэтому они не улыбаются. Это не злость. Это... Осторожность. Он помолчал и добавил: — Как у тебя. Когда ты впервые увидел нас. Сэм открыл рот — и закрыл. Возразить было нечего. Он действительно боялся их. До дрожи. До потери сознания. До того, как его стошнило от страха в кабине скиммера перед вылетом (да, он не хотел вспоминать об этом унижении). И если бы не Эйва, не Цейк, не Мо'ат — он бы так и жил в этом страхе, как живут в нём те, кто никогда не видел на'ви иначе чем на голографиях. А эти на'ви — те, что стояли на поляне, — они видели людей. Видели, как люди убивают. Видели, как люди жгут. Видели, как люди предают. И теперь они смотрели на него — и не атаковали. Не скалились. Просто смотрели. И это, учитывая всё, действительно было... Неплохо. — Логично, — прошептал Сэм. — Да, — согласился Цейк. Сэм переступил с ноги на ногу. Пальцы его всё ещё сжимали кофр с «Кроносом» — до белых костяшек, до ломоты в суставах. Он заставил себя ослабить хватку. Дышать. Думать. Он был учёным. Он умел анализировать. Если эти на'ви не нападают — значит, у него есть шанс. Маленький. Хрупкий. Но шанс. И этот шанс нужно было использовать. Он сделал шаг вперёд. Возвращая себя на то место, откуда отступил. И ещё один. Пока не поравнялся с Цейком. — Ладно, — сказал он самому себе. Цейк посмотрел на него — долгим, оценивающим взглядом, — и в этом взгляде мелькнуло что-то очень похожее на одобрение. Не на жалость. Не на снисхождение. На одобрение. — Хорошо. — сказал он, — Идём. И они двинулись. Но теперь — не вдвоём. Вся группа, прилетевшая с гор, собиралась в дорогу. Мо'ат поднялась со своего места — ей помогла женщина-воин с волосами, собранными в тугой узел, — и двинулась вперёд, к Древу. Молодняк, ещё минуту назад суетившийся вокруг икранов, подхватил поклажу: свёртки из листьев, кожаные мешки, костяные короба с чем-то, что позвякивало при ходьбе. Взрослые воины разбирали снаряжение. Цейк на ходу перебросился парой фраз с мужчиной со шрамом — Сэм не разобрал слов, но по интонации понял: что-то деловое, что-то про расстановку дозорных. Всё это происходило одновременно, без суеты, без команд — как муравейник, где каждый знает своё дело. Сэм шёл в центре группы. Не по своей воле — просто так получилось. Его взяли в кольцо: Мо'ат впереди, Цейк справа, молодняк сзади, взрослые по бокам. Охрана? Эскорт? Конвой (он слишком похож на пленника)? Он не знал. Но это было удобно: он мог не смотреть по сторонам. Мог не встречаться взглядами с теми, кто стоял на мостиках. Мог просто идти, опустив голову, глядя себе под ноги — на мягкий, пружинистый мох, который сменялся утоптанной землёй, а затем — чем-то вроде древесного настила, сплетённого из корней. И он шёл. И думал. Вернее — пытался думать. О чём-нибудь научном. Потому что если не думать о науке, придётся думать о том, что вокруг — десятки, сотни, тысячи синих кошек, — а эта мысль не помогала. Совсем. Синие кошки. Да. Именно так они и воспринимались. Сэм понимал, что это сравнение примитивное, почти детское, но ничего не мог с собой поделать. Всё в них — движения, повадки, эта вечная грация, с которой они перетекали с места на место, — всё кричало: «кошачьи». То, как они поворачивали голову на звук — сначала уши, потом глаза. То, как замирали на секунду, прежде чем шагнуть. То, как их хвосты жили собственной жизнью — подрагивали, обвивались вокруг ног, хлестали воздух. Даже запах — мускусный, тёплый, чуть пряный — был кошачьим. Не домашней кошки, нет. Большой. Дикой. Опасной. Сэм заставил себя переключиться. Кристаллография. Спектральный анализ. «Кристаллическая решётка унобтания — кубическая гранецентрированная, параметр ячейки примерно ноль целых пятьдесят три сотых нанометра. Температура сверхпроводящего перехода — около трёхсот кельвинов, что для сверхпроводника является аномалией, объясняемой...» Они остановились. Сэм едва не врезался в бедро Цейка. Поднял глаза — но не выше уровня пояса. Перед ними был вход. Главный вход в нижний ярус Древа Домов. Это была арка — но не вырезанная, а... Выросшая. Корни исполинского дерева расходились в стороны, образуя естественный портал высотой в несколько на'вийских ростов. Края арки светились — не биолюминесценцией мхов, а чем-то другим, более глубоким, идущим изнутри самой древесины. Как если бы дерево в этом месте было тоньше, и сквозь кору просачивался свет, горящий в его сердце. От входа исходило тепло — сухое, приятное, с запахом смолы и старого дерева. У входа стояли на'ви. Много. Когда они прошли внутрь, их встретил голос. Женский. Резкий. Агрессивный. Он прорывался сквозь общий гул, как лезвие ножа сквозь ткань. Сэм не понимал слов, но тон был красноречивее любых переводов. Это был не просто вопрос. Это было требование. Обвинение. Вызов. Кто-то явно был недоволен его прибытием. Цейк что-то ответил — спокойно, негромко. Голос женщины взвился снова, но тут вмешалась Мо'ат. Её низкий, грудной голос перекрыл оба — не криком, а самим своим звучанием, тембром, который не требует громкости, чтобы быть услышанным. Наступила тишина. А Сэм стоял и думал. Они спорили о нём. Прямо сейчас. На языке, которого он не понимал. Решалась его судьба — возможно, жизнь или смерть, — а он даже не мог вставить ни слова. Это было унизительно. И немного освобождающе. Потому что от него ничего не зависело. И тогда в нём взыграло любопытство. В конце концов — он внутри самого Древа. Внутри легендарного Древа Домов, о котором Грейс писала как о чуде света. Учёный, геолог, исследователь — та часть его, которая не боялась, а анализировала, — не могла упустить такой шанс. Даже если это последнее, что он увидит перед смертью. Даже если через пять минут его разорвут в клочья. Он должен это увидеть. Он поднял голову. И замер. Внутреннее пространство Древа Домов было огромным. Нет — не так. Оно было безмерным. Это был не зал, не пещера, не полость — это был целый мир, заключённый в живую оболочку. Ствол дерева уходил вверх на сотни метров, и там, в вышине, терялся в сияющей дымке, сквозь которую пробивались лучи заходящего солнца. Но не только солнца. Сами стены светились. Древесина была пронизана биолюминесцентными волокнами — они тянулись вдоль внутренней коры спиралями, переплетались, расходились, сходились снова, создавая узор, который напоминал одновременно годичные кольца и нейронную сеть. Свет пульсировал. Дерево дышало. Вдоль стен, на разных уровнях, были вырезаны жилища. Не построены — именно вырезаны, выращены, вплетены в структуру дерева. Мостики из лиан, лёгкие и прочные, перекидывались от одного жилища к другому, образуя многоярусную сеть. Лестницы — живые, оплетённые мхом и мелкими светящимися цветами — поднимались спиралью вдоль ствола, соединяя ярусы. Где-то наверху, на высоте, которую Сэм не мог даже оценить, висели плетёные гамаки — огромные, способные вместить целую семью, — и в них кто-то сидел, свешивая ноги в пустоту. В центре этого пространства — в самом сердце Древа — горел огонь. Не костёр в привычном понимании, а нечто среднее между алтарём и очагом: огромная каменная чаша, в которой пылали дрова, и дым от них поднимался вверх, к невидимому отверстию в кроне, где растворялся в сиреневом небе. Вокруг очага стояли фигуры — на'ви, взрослые, в церемониальных украшениях из перьев и кости́. И среди них — та, чей голос Сэм слышал у входа. Молодая. Высокая. С лицом, искажённым гневом. Она стояла прямо под светом, падающим сверху, и её биолюминесцентные точки пульсировали часто, тревожно, как сердцебиение. Сэм видел её впервые. Он поспешно отвёл взгляд — и тут же заметил, что за ним наблюдают. Не она. Другие. На'ви, стоявшие неподалёку от их группы — несколько молодых охотников и одна пожилая женщина с корзиной, — смотрели на него с выражением, которое он не сразу расшифровал. Не враждебность. Не страх. Скорее... Любопытство? Да. И что-то ещё. Они заметили, как он восхищался их домом. Заметили его поднятую голову, его расширенные глаза, его приоткрытый рот. Сэм мгновенно опустил взгляд. Щёки залило краской. Он вдруг почувствовал себя самозванцем. Вором, который пробрался в храм и засмотрелся на алтарь. Но краем глаза — самым краем — он всё ещё видел этот свет. И этот свет оставался с ним, даже когда он смотрел в землю. Пульсирующий. Тёплый. Живой. Как сердце. Как дыхание. Как обещание того, что даже если его сейчас убьют — он хотя бы успел увидеть чудо. Настоящее. Живое. Светящееся изнутри. Голос женщины взвился снова — резкий, как удар хлыста. Сэм не понимал ни слова, но интонация была такой, что даже перевод не требовался. Так говорят, когда хотят не спросить, а обвинить. Не узнать, а потребовать ответа. Цейк стоял напротив неё — Сэм видел его широкую спину, расправленные плечи, медленно ходящий из стороны в сторону хвост. Он не напрягался. Не огрызался в ответ. Но что-то в его позе — в том, как он чуть приподнял подбородок и развернул уши вперёд, — говорило: он готов к этому разговору. Он ждал его. Женщина шагнула ближе. Теперь Сэм мог разглядеть её — мельком, украдкой, из-за бёдер Цейка. Молодая. Очень молодая. Но в её глазах горел такой огонь, какого Сэм не видел даже у взрослых воинов. Её биолюминесцентные точки пульсировали часто, сбивчиво — как сердцебиение загнанного зверя. Хвост хлестал воздух. Клыки были обнажены — не в оскале-улыбке, а в настоящем, предупреждающем оскале. Она была в ярости. — Mawey, Neytiri, — произнёс Цейк негромко. Голос его звучал ровно, почти ласково — так старшие братья говорят с младшими сёстрами, когда те вот-вот сорвутся. — Ke mwey! — отрезала она, — Ngal lumpe yomtìng fìtawtutit? Цейк не ответил сразу. Он выдержал паузу — долгую, размеренную, как вдох перед прыжком, — и заговорил. Медленно. Чётко. Так, чтобы слышала не только она, но и все, кто стоял вокруг. — Oel yomtìng poru talun Eywa'evengìl poru yomtìng. Pol smon Eywa. Eywa'eveng zola'u poru fte slivu Na'viyä hapxì. Нейтири дёрнулась, как от пощёчины. Её уши прижались к черепу, хвост замер на полувзмахе. — Tawtute! — выплюнула она, — Tawtute ke tsun slivu Na'viyä hapxì! Faysawtute... — она запнулась, подбирая слова, и Сэм услышал, как её голос дрогнул, — ...faysawtute tspolang aysumkeyti. Tspolang aysa'semti. Tspolang... Она не закончила. Слова застряли у неё в горле, и она замолчала, тяжело дыша. Сэм не понимал языка, но интонация этого молчания была оглушительной. Она говорила о мёртвых. О тех, кого убили люди. О тех, кого она знала лично. Цейк дал ей помолчать. Затем шагнул вперёд — не угрожающе, но твёрдо, — и заговорил снова: — Oel omum. Omum oel futa faysawtute tsamti zola'u ne ayoeng. Slä fìtawtute ke tsamti zola'u. Faysawtute srung soli poru ke'u. Pol ke tsamti. Ke tìkawng. Pol lu... — он запнулся, подбирая слово, — ...lu tute a plltxe nìngay. Po plltxe san oel ke tsun tìrey sivi nì'aw. Нейтири скрестила руки на груди. Клыки всё ещё были обнажены, но хвост уже не хлестал воздух — он опустился и теперь только кончик его подрагивал. — Tsa'u ke layok. — сказала она, — Fìtawtute ke layok ayoengur. Pol layok aysawtutet alahe. Fìtrr po lu fìtsenge. Trray... — она не закончила, но смысл был ясен. Тогда вперёд выступила Мо'ат. Снова. Она подняла руку — медленно, величественно, — и её ладонь засветилась в полутьме Древа, как маленькое солнце. — Tìtxur. Одно слово. Всего одно. Но оно упало в тишину, как камень в воду, и круги от него пошли во все стороны. На'ви, стоявшие вокруг, замерли. Даже Нейтири отступила на полшага. Мо'ат заговорила. Её голос — низкий, грудной, с особой трещинкой, — звучал негромко, но был слышен всем: — Fìtawtute zola'u ne ayoeng fa taw. Pol tìsraw seyki ayoengur. Slä Eywa'evengìl poti molunge fìtsenge. Eywa'evengìl poltxe san po lu ngay. Tìng tsat. Она опустила руку и посмотрела на Нейтири — долгим, тяжёлым взглядом, который ничего не требовал и ничего не обещал. Но Нейтири не отвела глаз. Её зрачки сузились до тонких щёлочек — не от страха, а от ярости. Она выдержала взгляд Мо'ат, а затем снова повернулась к Цейку. — Tslam oel futa nga fpìl, ma tsmukan. — заговорила она, и голос её стал тише, но от этого не менее опасным. Так шипит раскалённый камень, когда на него попадает вода, — Nga fpìl futa fìtawtute lu ketuwong a ke kawng. Slä tawtute ke tsun slivu ketuwong a ke kawng. Faysawtute frakrr lu kawng. Frakrr. Цейк покачал головой — медленно, тяжело. — Ke lu tìngay, Neytiri. Ke frakrr. Oel tslam futa nga stì. Oel tslam futa nga tìsraw seyki. Slä fìtawtute... — Ngal ke tslam ke'u! — перебила она, и её голос сорвался на крик, — Nga ke tsam lu fìtsenge krr a Sawtute zola'u ne ayoengeyä numtseng. Nga ke tse'a futa fo tspolang aysumkeyti. Oel tse'a. Oel tse'a fra'u. Она ударила себя кулаком в грудь — туда, где билось сердце. — Oel tse'a Syulangit. Oel tse'a Ralu. Oel tse'a frapor a'o'futi. Fo leykolatem fu tìran fa taw. Nga tsam lu fìtsenge? Nga ke. Nga tsam lu ka taw, tsko swizawfa, nì'awtu. Ngal ke tse'a futa fo tspolang. Цейк молчал. Его хвост замер. Уши опустились — не от страха, от боли. Сэм никогда не видел его таким. Нейтири шагнула ближе. Теперь она стояла прямо перед братом — почти вплотную, — и говорила не ему. Она говорила сквозь него. Всем. Всему кругу. — Oel wìyìntxu futa tawtute ke tsun slivu Na'viyä hapxì. Fìtawtute zene tspivang. Fìtsenge. Set. Fte ayoeng tsivun tìrey nìmun nì'aw, kea tawtute ke lu mì ayoengeyä kelku. Тишина, наступившая после её слов, была абсолютной. Даже дыхание, казалось, замерло. Где-то в вышине, под сводами Древа, потрескивал огонь в очаге. Где-то в стороне переступал с ноги на ногу икран. Но здесь, внизу, не двигался никто. Сэм не понимал слов. Но он понимал тишину. Он понимал, как замерли все вокруг. Он понимал, как напряглись плечи Цейка — не от гнева, а от того, что аргументы кончились и осталась только правда, которую невозможно оспорить. Он потянул Цейка за ремень — осторожно, едва ощутимо. — Цейк. — прошептал он, — О чём она говорит? Цейк не обернулся. Он всё ещё смотрел на Нейтири — на свою младшую сестру, которая стояла перед ним с пылающими глазами и требовала невозможного. — Она требует твоей казни. — сказал он. Голос его прозвучал ровно, почти буднично, — Здесь. Сейчас. Сэм побелел. Это не было метафорой. Кровь отлила от лица — он почувствовал это физически. Щёки стали ледяными. Губы онемели. Пальцы, державшие ремень Цейка, разжались. Где-то в животе разверзлась холодная пустота — та самая, что была в обломках скиммера, когда он понял, что умирает. Только теперь было хуже. Тогда он умирал случайно. А теперь его хотят убить намеренно. За то, что он — человек. За то, что другие люди сделали до него. За то, что он просто существует. — Казни. — повторил он одними губами. Слово было чужим, неудобным, как камень во рту, — Она хочет... Чтобы меня... — Да, — сказал Цейк. — Но... — Сэм сглотнул, — Но Эйва же... Вы же сами говорили... Она приняла... Я думал... — Она не верит. — перебил Цейк, — Не верит, что Эйва могла принять человека. Она думает, что это ошибка. Или обман. Или... — он помолчал, — ...или что ты как-то обманул Эйву. — Обманул? — Сэм издал короткий, нервный смешок — тот самый, дребезжащий, который всегда вырывался у него в моменты крайнего ужаса, — Я не могу обмануть даже автомат с кофе, а ты говоришь — Эйву? Цейк наконец обернулся. Он посмотрел на Сэма — на его белое как бумага лицо, на дрожащие губы, на пальцы, которые снова вцепились в кофр с «Кроносом» как в спасательный круг. И в его глазах — жёлтых, с вертикальными зрачками, — Сэм увидел что-то, чего не ожидал. Не жалость. Не страх. Решимость. — Я не дам им тебя убить. — сказал Цейк тихо, — Мо'ат не даст. Эйтукан ещё не говорил. Это не её решение. Она не вождь. — Но она... Она очень убедительна, — прошептал Сэм. — Да. — согласился Цейк, — Она всегда такой была. И он снова повернулся к Нейтири. А Сэм остался стоять — белый, дрожащий, с кофром в руках и пустотой в животе. Он не знал, что будет дальше. Он знал только, что где-то рядом — может быть, в нескольких метрах — решается, жить ему или умереть. И от этого знания хотелось закричать. Но он не закричал. Просто стоял. И дышал. Пандорианским воздухом. Тем самым, которым научила его дышать Эйва. И надеялся, что она всё ещё на его стороне. Ещё какое-то время эта троица спорила. Сэм не засекал время — он вообще потерял ощущение минут, часов, всего, что тикает и двигается, — но на пятой, шестой, может быть, десятой минуте он вдруг поймал себя на том, что его внимание рассеивается. Голоса — резкий женский, низкий мужской (Цейк), грудной старческий (Мо'ат) — слились в один монотонный гул, похожий на шум далёкого водопада. Они перекатывались туда-сюда, то взвиваясь, то затихая, и Сэм, который поначалу напряжённо вслушивался в каждую интонацию, пытаясь угадать смысл, теперь просто стоял, прижимая кофр к груди, и чувствовал, как накатывает странная, почти неуместная усталость. У него начинала болеть голова. Не так, как болит после долгой работы с документами, — а иначе, глубже. Височные доли пульсировали тупой, ноющей болью, которая усиливалась каждый раз, когда он пытался сосредоточиться на незнакомых звуках. Язык на'ви был... Чужим. Не просто незнакомым — чужим на каком-то фундаментальном, почти физическом уровне. В нём было слишком много гортанных смычек, слишком много шипящих, слишком много звуков, которые человеческая гортань не могла бы воспроизвести, даже если бы очень захотела. Сэм пытался уловить знакомые слова — «tawtute», «Eywa», «Na'vi», — но остальное ускользало, расплывалось, как чернила в воде. Он перестал вслушиваться. Вместо этого он начал просто... Наблюдать. Без попыток понять. Без анализа. Просто смотреть. Мо'ат говорила медленно, тяжело, и её слова падали, как камни в воду, — каждое весомое, каждое на своём месте. Нейтири отвечала быстро, резко, почти не давая ей договорить, — и Сэм видел, как её хвост хлещет воздух, а уши то прижимаются к черепу, то встают торчком. Цейк держался между ними — буквально: он стоял так, что его тело заслоняло Сэма от Нейтири, и говорил мало. Но когда говорил — его голос звучал ниже и спокойнее, чем у обеих, и спор на секунду затихал. Это напоминало... Сэм не сразу подобрал сравнение. Семейный ужин? Нет. Совет директоров? Тоже нет. Скорее — переговоры, где на кону стоит не бюджет, а чья-то жизнь. Его жизнь. И от этого осознания голова болела ещё сильнее. Он уже почти перестал следить за происходящим, когда по поляне пробежало движение. Не звук — именно движение. На'ви расступились, и в круг вошёл он. Вождь. Сэм понял это сразу — по тому, как изменилась тишина. Она стала глубже. Плотнее. Все — даже Нейтири, даже Мо'ат — на мгновение замолчали и повернули головы к вошедшему. Его тело, покрытое шрамами и ритуальными узорами, было телом того, кто провёл в боях всю жизнь. На груди висело ожерелье из клыков — десятки, может быть, сотни клыков, нанизанных на кожаный шнур, — и каждый, вероятно, означал победу. Лицо его было суровым, изрезанным морщинами, но не старым — скорее, высеченным из камня. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — смотрели прямо перед собой. На Сэма. Только на него. Эйтукан. Вождь Оматикайя. Отец Цейка. Он не заговорил сразу. Он остановился рядом с Мо'ат — не касаясь её, но достаточно близко, чтобы показать: они... Вместе? Затем перевёл взгляд на Нейтири. На Цейка. Снова на Сэма. И что-то произнёс — низко, отрывисто, — после чего спор возобновился. Теперь в нём было четверо голосов. Сэм выдохнул. Ещё один. Теперь они болтают вчетвером. Прекрасно. Просто замечательно. Он потёр висок свободной рукой — кофр по-прежнему был прижат к груди другой, — и почувствовал, как боль в висках отдаётся в зубы. Ему срочно нужно было знать, о чём речь. Не просто из любопытства — из самосохранения. Потому что если они сейчас решат его казнить, он хотя бы хотел понимать, кто за, кто против, и есть ли у него шанс. Он снова потянул Цейка за ремень — на этот раз настойчивее. — Цейк. — прошептал он, — О чём они? Сейчас. О чём они говорят? Цейк наклонил голову — жест, который означал: «я слушаю». Сэм видел, что он устал. Не физически — физически он был всё тем же несокрушимым трёхметровым хищником, — но в его глазах, в том, как опустились уголки губ, в том, как хвост безвольно волочился по земле, читалась та самая усталость, которая бывает после долгих и тяжёлых разговоров с близкими. — Мама защищает тебя. — сказал Цейк, — Сестра пока против. Отец... Он замолчал, подбирая слово. — Отец — нейтралитет. Сэм моргнул. Раз. Другой. — Подожди. — сказал он медленно, — Твоя... Мама? — Да. — Мама — это... — Сэм перевёл взгляд на Мо'ат. На её волосы, на её прямую спину, на её руки, которые всё ещё слабо светились после того самого жеста. Потом перевёл взгляд на Нейтири — молодую, яростную, с пылающими глазами и оскаленными клыками. Потом снова на Цейка. — Мо'ат — твоя мама? — прошептал он, и голос его дрогнул где-то на грани между удивлением и ужасом, — А она... — он кивнул в сторону Нейтири, — ...твоя сестра? — Да, — сказал Цейк. Сэм замолчал. Внутри у него всё перестраивалось, как кристаллическая решётка при фазовом переходе. Он знал, что Цейк — сын вождя. Тот сказал ему об этом ещё там, у Эйвы, когда Сэм только очнулся и задавал вопросы один за другим. «Я — сын вождя». Эти слова прозвучали тогда и были приняты к сведению, но не осмыслены до конца. Сын вождя — это титул. Абстракция. Строчка в отчёте. Но теперь эта абстракция обрела плоть. Мо'ат — цахик, духовная лидерша, та самая, что сказала «отнесите его к Эйве», — была его матерью. Женой вождя. И матерью. Одновременно. А Нейтири — та самая Нейтири из дневников Грейс, имя которой он помнил ещё с Земли, — была его младшей сестрой. И она требовала его казни. Здесь. Сейчас. Эйтукан — вождь, тот самый Эйтукан, о котором Грейс писала с неизменным уважением, — стоял напротив и слушал, как его дети спорят о том, убивать человека или нет. И он хранил нейтралитет. Не потому что ему было всё равно. А потому что он был вождём — и должен был выслушать всех, прежде чем вынести решение. Сэм медленно, очень медленно выдохнул. Его судьба решалась не в суде. Не на совете старейшин. Не на поле боя. Она решалась на семейном совете. В кругу одной семьи. Цейк, Нейтири, Мо'ат, Эйтукан. Отец, мать, сын, дочь. И один человек. Чужак. Который стоял посреди этого круга и не понимал ни слова. — Я бы хотел, чтобы мне сказали об этом раньше. — прошептал он вслух, — Я бы... Я бы подготовился. Или хотя бы перестал дышать. — Ты не перестал бы дышать. — сказал Цейк, — Ты не умеешь. — Это правда, — признал Сэм. И он остался стоять — всё с тем же кофром в руках, всё с той же пустотой в животе, — но теперь эта пустота была другого рода. Не страх. Не ужас. Скорее — изумление. Перед тем, как тесно переплелись в этом мире семья, власть и вера. Перед тем, что его судьбу решают не чужие люди, а члены одной семьи. И перед тем, что Цейк — его проводник, его защитник, его единственная опора в этом мире — был не просто воином. Он был сыном вождя. Братом самой яростной женщины клана. И его мать — та самая цахик, что говорила с Эйвой, — стояла сейчас напротив и защищала Сэма. Человека. Чужака. Это было невероятно. Это было невозможно.

***

Спор длился ещё около четверти часа. Сэм не засекал время — он вообще перестал что-либо засекать, потому что голова болела уже не только в висках, но и где-то в затылке, а от положения в одной позе затекли ноги. Он переминался с пятки на носок, прижимал кофр то к груди, то к животу, то убирал его под мышку, и старался не смотреть на Нейтири, которая продолжала бросать на него короткие, обжигающие взгляды даже когда говорила не с ним. Четыре голоса — высокий женский (Нейтири), низкий мужской (Цейк), грудной старческий (Мо'ат) и глубокий, резонирующий бас (Эйтукан) — перекатывались под сводами Древа, отражаясь от стен живой древесины. Сэм заметил, что за эти пятнадцать минут характер спора изменился. Сначала он был рваным: реплики перебивали друг друга, голоса взлетали и падали. Но постепенно — очень постепенно — ритм выровнялся. Теперь говорили по очереди. Слушали. Кивали. И это дало Сэму надежду — не потому что он понимал слова, а потому что упорядоченный спор всегда лучше хаотичного. Хаотичный спор кончается дракой. Упорядоченный — решением. Наконец Эйтукан поднял руку. Этот жест не был резким или драматичным. Он просто поднял ладонь — широкую, покрытую шрамами, с четырьмя пальцами, — и все замолчали. Не потому что испугались. А потому что вождь говорил только тогда, когда было что сказать. И если он поднял руку — значит, решение принято. Он заговорил. Голос его — низкий, глубокий, с той особой резонирующей силой, которая бывает у людей, привыкших говорить на ветру, — разносился под сводами Древа без усилия. Он говорил недолго — может быть, минуту, может быть, две. Но каждое слово падало весомо, как камень в воду, и круги от этих камней расходились по лицам слушающих. Нейтири замерла. Её уши, до этого прижатые к черепу, чуть приподнялись. Хвост перестал хлестать воздух. Она не выглядела довольной — но и не выглядела побеждённой. Скорее — вынужденной принять. Мо'ат слушала с закрытыми глазами. Её губы чуть шевелились — то ли молитва, то ли беззвучное согласие. Молодняк, стоявший позади, затих. Даже икраны снаружи, у входа в Древо, перестали клекотать, словно почувствовали важность момента. Эйтукан закончил. Опустил руку. Посмотрел на Сэма — прямо, без враждебности, но и без теплоты. Так смотрят на уравнение, которое нужно решить. На задачу, которая требует ответа. Цейк повернулся к Сэму. Его лицо было спокойным, но в глазах — в этих жёлтых глазах с вертикальными зрачками — читалось облегчение. Сдержанное. Воинское. Но облегчение. — Ты можешь остаться, — сказал он. Сэм выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. — Но, — продолжил Цейк, — есть условия. — Я слушаю, — сказал Сэм тихо. Горло пересохло, голос прозвучал сипло, но он заставил себя стоять прямо. Цейк перевёл. Фраза за фразой. Медленно. Чётко. Так, чтобы Сэм понял каждое слово. — Ты будешь жить с кланом. В Древе Домов. Но жить ты будешь по нашим правилам. Не по человеческим. По нашим. Ты будешь слушаться вождя, цахик и тех, кого они назначат над тобой. Ты будешь учиться. Тому, что знает каждый на'ви. Лесу. Охоте. Пути Эйвы. Ты не будешь носить оружие, пока мы не решим, что ты готов. Ты не будешь покидать Древо без сопровождения. Ты не будешь искать контакта с другими людьми. Цейк сделал паузу. Сэм молча кивнул. Пока что условия были ожидаемыми. Суровыми, но ожидаемыми. — Мы поможем тебе освоиться. — продолжил Цейк, — Ты теперь дышишь нашим воздухом. Твои лёгкие принадлежат Пандоре. Это твоя единственная среда обитания. Мы понимаем это. Мы не бросим тебя. Ты не выживешь один — мы научим тебя выживать. Но... Цейк замолчал. Подбирал слова. Или переводил особенно тщательно. — Если ты причинишь вред клану. Если ты предашь нас. Если ты попытаешься навредить Эйве, Древу, людям Оматикайя. Если ты приведёшь к нам других людей с оружием. Если ты сделаешь что-то, что поставит под угрозу наш дом... Он посмотрел Сэму прямо в глаза. — Эйтукан казнит тебя. Собственной рукой. Быстро. Но казнит. Тишина. Даже очаг, казалось, потрескивал тише. Сэм стоял, прижимая кофр к груди, и чувствовал, как внутри него медленно оседает услышанное. Слой за слоем. Слово за словом. Он может остаться. Он будет жить. Но теперь его жизнь принадлежит не ему. Она принадлежит клану. Эйтукану. Эйве. И если он оступится — второй попытки не будет. Он перевёл взгляд на Нейтири. Она смотрела на него всё с тем же огнём в глазах — но теперь этот огонь был не яростным, а скорее... Изучающим. Как если бы она прикидывала, сколько времени пройдёт, прежде чем он нарушит правила. И даст ей повод закончить то, что она начала. Потом перевёл взгляд на Мо'ат. Цахик открыла глаза и посмотрела на Сэма. Она не улыбнулась. Но что-то в её взгляде — тяжёлом, древнем, знающем — было похоже на принятие. Не на одобрение. На принятие. Потом — на Эйтукана. Вождь уже не смотрел на него. Он повернулся к своим и что-то негромко говорил — распоряжения, приказы, — и на'ви вокруг начинали расходиться. Совет был окончен. Решение было принято. Жизнь Сэма Клафлина только что изменилась навсегда — а для клана это был просто вторник. Сэм снова посмотрел на Цейка. — Я... — начал он, но осёкся. Слов не было. Вернее, их было слишком много, и все они застряли в горле. — Ты согласен? — спросил Цейк. Сэм подумал о базе. О RDA. О скальпелях и допросах. О том, что его могли бы использовать как оружие против этих самых существ — этих синих, хвостатых, клыкастых существ, которые только что согласились дать ему дом. Он подумал о Земле — серой, бетонной, с её электрохромными стёклами и гулом вентиляции. О своей квартире-соте, которую уже, наверное, передали другому сотруднику. О своей лаборатории, о своих публикациях, о своей прежней жизни, которая теперь казалась такой далёкой, как если бы прошла целая вечность. И кивнул. — Да. — сказал он, — Я согласен. Я... Спасибо. Я не подведу. Я обещаю. Цейк посмотрел на него долгим взглядом. Затем — едва заметно, одними уголками губ — улыбнулся. — Ты уже говорил это. У Эйвы. И сдержал. Он положил свою огромную, тёплую, четырёхпалую ладонь на плечо Сэма — жест, который уже успел стать знакомым. — Добро пожаловать в Оматикайя, tawtute. Теперь ты — один из нас. Почти. — Почти? — переспросил Сэм. — Почти. — подтвердил Цейк, — Пока не научишься лазать по деревьям. И в его голосе — впервые за всё время — прозвучало что-то очень похожее на шутку. Настоящую. Дружескую. Почти человеческую. И Сэм, сам не зная почему, улыбнулся в ответ.