Мой на'ви

Они шли вверх. Это было нелегко. Лестница — если можно назвать лестницей спиральный пандус, вырезанный прямо в живой древесине, — поднималась вдоль внутренней стены Древа Домов, и каждый шаг отдавался в ногах глухой, ноющей усталостью. Пандус был рассчитан на на'ви — их шаг, их рост, их ритм движения, — а Сэму приходилось перебираться почти вприпрыжку, хватаясь за оплетённые мхом перила и стараясь не смотреть вниз, где внутренний колодец Древа уходил в сияющую бездну. Цейк шагал впереди — медленнее обычного, подстраиваясь под его темп, — и время от времени оборачивался, проверяя, не отстал ли человек. Они миновали второй ярус, где жили семьи охотников — Сэм слышал оттуда смех, голоса, плач младенца, — и поднялись выше, туда, где жилые галереи сменялись кладовыми и мастерскими. Здесь было тише. Свет, идущий от стен, казался приглушённее. Запах смолы и старого дерева стал гуще. А потом Цейк свернул в боковой проход — узкий, почти незаметный за выступом коры, — и остановился перед входом. Это была не дверь. На'ви не использовали дверей. Вход представлял собой овальный проём, затянутый пологом из крупных, мягких на вид листьев, сплетённых между собой гибкими стеблями. Листья слабо светились по краям — биолюминесценция ещё не угасла, значит, сорвали их недавно. Цейк отвёл полог в сторону, и внутрь хлынул свет от стен. — Здесь. — сказал он, — Это твоё. Сэм шагнул внутрь и замер. Жилище было небольшим — по меркам на'ви, наверное, совсем крошечным, — но для человека оно казалось почти просторным. Комната была вырезана прямо в толще древесины, и стены её светились мягким, приглушённым светом, который пульсировал в такт дыханию Древа. Пол был устлан циновками из плетёного мха — толстыми, пружинистыми, явно новыми. В углу стояло нечто вроде низкого ложа: широкая рама из гибких веток, на которую были натянуты слои мягкой коры и того же мха. У стены — несколько плетёных корзин, пустых, ожидающих вещей. И окно. Настоящее окно — проём, выходящий наружу, забранный не стеклом, а тонкой, полупрозрачной мембраной, которая чуть колыхалась от ветра. Сэм подошёл к окну. Отсюда открывался вид на лес — бескрайний, сиренево-зелёный, уходящий к горизонту, где в тумане угадывались силуэты Аллилуйных гор. Внизу, у подножия Древа, копошились фигурки на'ви. Вверху, в кроне, перекликались икраны. И этот проём был единственным, что отделяло его от всего этого. Он повернулся к Цейку. Тот стоял у входа, чуть пригнувшись, чтобы не задевать головой верхний край проёма, и ждал. — Ты выбрал нижний ярус, — сказал Сэм. Это был не вопрос — он уже понял. — Да. Ты не умеешь лазать. Верхние ярусы опасны для тебя. Здесь... — Цейк обвёл рукой пространство, — ...здесь почти никто не живёт. На'ви любят высоту. Любят ветер. Внизу тихо. Слишком тихо для нас. Но для тебя — хорошо. Сэм кивнул. «Тихо». «Почти никто не живёт». С одной стороны, это успокаивало. Никто не будет заглядывать в его жилище каждую минуту. Никто не будет глазеть на него, пока он спит. Никто не будет трогать его свитер. С другой стороны — он снова один. Внизу. В тишине. Пока весь клан живёт наверху, в ветвях, в свете, в гуще жизни. — А если мне понадобится помощь? — спросил он, — Ночью. Или если я упаду. Или если... — Я буду рядом. — перебил Цейк, — Моё жилище — на следующем ярусе. Ты сможешь позвать. Сэм не знал, как именно он сможет позвать — кричать вверх, надеясь, что кто-то услышит? — но решил, что уточнит позже. Сейчас его мысли занимало другое. — Цейк. — начал он, отходя от окна (надо же, он даже не заметил, когда к нему приклеился) и присаживаясь на край ложа. Мох под ним прогнулся, принимая форму тела — удобно, чертовски удобно, — Кто будет учить меня языку? На'вийскому. Я не могу всё время просить тебя переводить. Это... Неудобно. Для тебя. И неэффективно. Цейк помолчал. Хвост его медленно ходил из стороны в сторону — не раздражённо, а задумчиво. Он смотрел не на Сэма, а куда-то в стену, где пульсировали биолюминесцентные волокна. — Из всего клана, — заговорил он наконец, — только трое говорят на языке людей. Трое, кто учился у Грейс достаточно долго, чтобы понимать и отвечать. Он загнул один палец — длинный, синий, с четырьмя фалангами. — Я. Загнул второй. — Мо'ат. Пауза. Третий палец. Цейк посмотрел на него так, словно сам не хотел произносить это имя. — Нейтири. Сэм моргнул. Он ожидал услышать это имя — и всё равно оно ударило. Нейтири. Женщина, которая требовала его казни. Женщина, чьи глаза горели ненавистью. Она знала английский. Она могла бы учить его. — Но... — Цейк покачал головой, — ...она не будет. После того, что случилось в школе... После того, как люди убили тех, кто учился рядом с ней... Она не говорит на этом языке. Не хочет. Даже слышать его не хочет. Каждое слово, каждую букву — она ненавидит их. Так же, как ненавидит людей. Сэм медленно кивнул. Он понимал. Не одобрял — но понимал. Если бы кто-то расстрелял его одноклассников, его друзей, его сестру — стал бы он говорить на языке убийц? Наверное, нет. Наверное, он тоже возненавидел бы каждый звук. — Значит, — сказал он, — остаёшься ты. И Мо'ат. — Да. — Цейк чуть наклонил голову, — Я буду учить тебя. И Мо'ат. Когда у неё будет время. Но... Он снова замолчал, и в этом молчании Сэм услышал что-то новое. Какую-то недосказанность. — Что «но»? — Ты спрашиваешь, кто будет учить тебя. — медленно произнёс Цейк, — Но ты не спросил, кто понимал тебя всё это время. Сэм замер. В висках снова застучало — не от боли, а от внезапного, ослепительного осознания. Мо'ат знает язык... Мо'ат. У костра. Когда молодняк смеялся над его ушами. Когда он говорил о своей коже. Когда он называл их кожу удивительной. Когда он рассказывал про спектральный анализ и биолюминесценцию, про меланоциты и фотопротеины, про то, что их кожа — это язык. Она сидела и молчала. Но она слышала. Она понимала. Каждое слово. — Она... — Голос Сэма сорвался до шёпота, — Она всё понимала? С самого начала? Ещё там, в лагере? Каждое моё слово? — Да, — сказал Цейк. Сэм закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись сцены последних дней — одна за другой. Мо'ат у костра, когда он говорил о своих страхах и признавался, что не выживет один. Мо'ат, когда он рассуждал вслух о том, что его лёгкие модифицированы, а желудок — нет. Мо'ат, когда он бормотал себе под нос научные термины, пытаясь успокоиться. Она сидела напротив и молчала. И всё это время — всё это время — она его понимала. Щёки Сэма залило краской. Не той горячей, что бывает от гнева или смущения перед толпой, а другой — тихой, глубокой, почти детской. Стыд. Ему было стыдно. Не потому что он сказал что-то плохое — нет, он не оскорблял их и не врал. Но она слышала всё. Его жалобы. Его страхи. Его бесконечную, нервную, почти бессвязную болтовню, которой он успокаивал сам себя, думая, что его никто не понимает. Она сидела напротив — старая цахик, духовная лидерша целого клана, — и молча слушала, как взрослый человек бормочет себе под нос про кристаллические решётки и спектральные линии, про симбионтов в лёгких и про то, что он не умеет лазать по деревьям. Она понимала каждое слово — и ничего не сказала. Просто позволила ему быть собой. Со всем его страхом. Со всем его несовершенством. — Господи. — прошептал он, не открывая глаз, — Она же всё слышала. Вообще всё. Даже то, что я говорил про... Про то, что я не урод. У ручья. — Да. — сказал Цейк, — Она слышала. — И про то, что я глажу твоего турука? — Да. Сэм издал короткий, нервный смешок и открыл глаза. Краска всё ещё держалась на щеках, но внутри, под стыдом, разливалось что-то другое. Облегчение? Пожалуй. И — странная, неожиданная благодарность. За то, что она не показала виду. За то, что дала ему сохранить достоинство — или то, что от него осталось. За то, что приняла его таким, какой он есть, со всеми его страхами и дурацкими монологами. — Твоя мама, — сказал он медленно, глядя на свои руки, — понимала каждое моё слово. И она всё равно защищала меня. Перед твоей сестрой. Перед твоим отцом. Зная, какой я... Нелепый. Зная всё. — Да, — сказал Цейк. Сэм вдохнул. Выдохнул. И почувствовал, как внутри — где-то глубоко, под стыдом и усталостью, — загорается крошечная, тёплая искра. Искра благодарности. Не к Эйве. Не к Цейку. К Мо'ат. К старой цахик с чёрными волосами и тяжёлым взглядом, которая понимала его — и всё равно дала ему шанс. Постепенно дыхание выровнялось. Сердце перестало колотиться где-то в горле и вернулось на своё законное место — в грудную клетку. Сэм потёр лицо ладонями, провёл пальцами по волосам и заметил, что Цейк поправил ремень на плече и шагнул к выходу. Он уходил. Оставлял его здесь. Одного. В новом жилище, с новыми правилами, с новой жизнью. — Цейк, подожди, — сказал Сэм. Цейк остановился. Обернулся. Уши его чуть развернулись вперёд — он слушал. Сэм поднялся с ложа. Ему вдруг стало неловко — так неловко, что он не знал, куда деть руки. Он сложил их на груди. Потом опустил. Потом снова сложил. Пальцы теребили манжет свитера, а сам он переминался с ноги на ногу, как провинившийся студент перед строгим профессором. — Я... — начал он и осёкся. Почесал шею — та самая привычка, от которой он не мог избавиться с аспирантуры, — Я помню, что я сказал. Там, внизу. Что я согласен жить по вашим правилам. Слушаться. Во всём. И я не отказываюсь. Я правда согласен. Но... Он запнулся. Цейк ждал. Его лицо было спокойным, но кончик хвоста едва заметно подрагивал — то ли от любопытства, то ли от сдерживаемого веселья. Сэм набрал в лёгкие побольше воздуха и на выдохе выпалил: — Можно я буду ходить в одежде? Цейк моргнул. Сэм, не давая ему времени ответить, тут же затараторил — быстро, нервно, глотая окончания: — Я понимаю, что вы все ходите без одежды, и это нормально, и я не осуждаю, у вас кожа другая, она прочная, как резина, с микрочешуйками, я читал об этом у Грейс, она выдерживает и ультрафиолет, и порезы, и влагу, а у меня — нет. У меня кожа тонкая, очень тонкая, эпидермис в три-четыре слоя, а не в семь, как у вас, и подкожного жира почти нет, и меланина мало, я сгораю на солнце за полчаса, буквально сгораю, до волдырей, до ожогов второй степени, и это если без одежды. А ещё тут ветки, колючки, мох, насекомые — я не знаю, есть ли тут насекомые, но если есть, они меня съедят, потому что у меня нет естественной защиты, как у вас. И холод. Вы не мёрзнете, у вас метаболизм в полтора раза быстрее и гигантотермия, а я мёрзну. Я очень мёрзну. Я вчера у костра сидел в мокрой одежде и всё равно мёрз, а если я сниму одежду, я просто... Просто... Он замолчал, переводя дыхание. Цейк всё ещё молчал. — Я просто замёрзну насмерть. — закончил Сэм тихо, — Или обожгусь. Или и то и другое. Я не прошу многого. Просто свитер. И комбинезон. И, может быть, ботинки. Хотя бы пока. Пожалуйста. Он поднял глаза на Цейка. Тот смотрел на него — и улыбался. Это была не та сдержанная полуулыбка, которую Сэм уже привык видеть, и не тот вежливый изгиб губ, которым Цейк реагировал на его шутки. Это была настоящая улыбка — широкая, клыкастая, оскальная, — и в ней не было ни капли угрозы. Только веселье. Чистое, искреннее, почти мальчишеское веселье. Сэм замер. — Я... — он сглотнул, — ...что-то не так сказал? — Нет. — ответил Цейк, — Всё так. — Тогда почему ты... — Ты просишь разрешения ходить в одежде, — перебил Цейк, и в его голосе всё ещё звучал смех, — так, как будто просишь позволения оставить себе жизнь. Твоё лицо было... — он запнулся, подбирая слово, — ...как у детёныша, который думает, что сейчас его отругают, а его не ругают. Ты очень серьёзно говорил. Очень быстро. Очень много слов. — Я нервничал, — сказал Сэм. — Я заметил. Цейк опустил руку на плечо Сэма — тёплую, тяжёлую, успокаивающую. — Ты можешь не переживать. — сказал он, — В этом ты волен поступать как раньше. Мы понимаем, что твоё тело другое. Никто не заставит тебя снимать одежду. Носи что хочешь. Хоть десять слоёв. Никто не осудит. Сэм выдохнул. Длинно. С присвистом. Так, словно с его плеч только что сняли мешок с камнями. — Спасибо. — сказал он, — Правда. Я... Я думал, это будет проблемой. Ну, что я одет, а вы нет. Что это... Неуважение. — Неуважение — это когда ты врёшь. — ответил Цейк, — Или когда ты вредишь. А одежда... — он пожал плечами, — Это просто одежда. Мы не носим её не потому что это запрещено. Мы не носим её потому что нам не нужно. Тебе — нужно. Значит, носи. Он помолчал и добавил: — Но когда ты научишься лазать по деревьям — возможно, тебе захочется меньше слоёв. В свитере неудобно висеть на ветке. — Я запомню. — пообещал Сэм, — Когда научусь лазать по деревьям — пересмотрю гардероб. — Хорошо. — сказал Цейк, — Отдыхай. Завтра будет трудный день. И он вышел, отведя полог из листьев в сторону и исчезнув в полумраке коридора. Сэм остался один — в своём новом жилище, с кофром у стены и корзинами, ожидающими вещей, — и чувствовал, как усталость последних дней наваливается на него, словно одеяло. Он лёг на ложе. Мох принял его тело, обнял, убаюкал. Где-то наверху, в ветвях, смеялись молодые на'ви. Где-то ещё выше пела свою бесконечную песню Эйва. А Сэм Клафлин, человек, которому разрешили ходить в одежде, закрыл глаза и уснул. Впервые за всё время — без страха. Почти.

***

Сэм проснулся от света. Мягкого, рассеянного, просачивающегося сквозь полупрозрачную мембрану окна. Древо Домов просыпалось вместе с ним: биолюминесцентные волокна в стенах пульсировали медленнее, чем ночью, но всё ещё светились — дневной свет снаружи разбавлял их сияние, делая его почти незаметным, но не гася полностью. Пахло деревом, мхом и чем-то ещё — тонким, сладковатым, похожим на ваниль... Завтрак? Он приподнялся на локте. Рядом с ложем, на плетёной циновке, стояла корзина — небольшая, сплетённая из гибких ветвей, устланная крупными листьями. Внутри лежали фрукты: те самые, utu mauti, которые он ел перед полётом, и ещё какие-то, помельче, тёмно-синие, похожие на сливы, но с бирюзовыми прожилками. Рядом — несколько лепёшек из чего-то зернистого, пахнущих орехами и дымом. И маленький глиняный горшочек с чем-то, похожим на мёд — только светящимся. Сэм смотрел на это несколько секунд. Кто-то принёс ему завтрак. Кто-то встал раньше, собрал фрукты, испёк лепёшки, наполнил горшочек — и принёс сюда, к его порогу. Он не знал, кто именно. Может быть, Мо'ат. Может быть, Цейк. Может быть, кто-то из женщин клана, кого он ещё не знал по имени. Но сам факт — сам жест — был таким неожиданным, таким тёплым, что у него на секунду перехватило горло. Он съел всё. Не из жадности — из благодарности. Фрукты таяли на языке, лепёшки оказались сытными и чуть солоноватыми, а мёд — если это был мёд — светился даже после того, как он его проглотил. Сэм чувствовал, как тепло разливается по телу, и думал о том, что это, наверное, первый завтрак в его жизни, который он ел не в одиночестве. Нет, он сидел один. Но корзина, оставленная кем-то у его порога, была доказательством: он не один. О нём позаботились. Он посидел ещё немного, глядя в окно на лес, а затем поднялся. Мышцы после вчерашнего полёта и долгого стояния ныли, но это была приятная, знакомая боль — как после хорошей тренировки. Он потянулся, размял плечи, провёл пальцами по волосам. Волнистые, пушистые, они торчали во все стороны, и он машинально попытался пригладить их ладонью. Бесполезно. Без геля, без расчёски, без зеркала — он мог только догадываться, насколько дико выглядит. Нужно было умыться. И, если повезёт, помыться целиком — хотя бы ополоснуться, как вчера в ручье. Он помнил, что где-то в Древе должна быть вода: во-первых, на'ви тоже пили и мылись, во-вторых, он слышал вчера, как где-то внизу журчал поток. Оставалось только найти. Он отодвинул полог и вышел в коридор. Здесь было тихо. Нижний ярус Древа действительно был почти необитаем: ни голосов, ни шагов, ни хлопанья крыльев. Только мерное гудение живого дерева под ногами и отдалённый шум водопадов снаружи. Сэм прошёл несколько метров по коридору, провёл ладонью по светящейся стене — тёплой, чуть вибрирующей, — и выглянул в один из боковых проёмов. Вода. Где-то здесь должна быть вода. И тут он увидел на'ви. Подросток. Не из тех, что летели с ними с гор, — этот был младше, ниже ростом, но всё равно возвышался над Сэмом на целый метр, не меньше. Худощавый, с ещё не до конца сформировавшимися плечами, с длинной, чуть растрёпанной косой и любопытными глазами навыкате. Он сидел на корточках у стены и что-то сосредоточенно строгал из куска дерева — кажется, наконечник для стрелы. Уши его подрагивали в такт движениям, а хвост лениво постукивал по полу. Сэм остановился. Ему нужна была помощь. Снова. В который раз. — Эм...— сказал он негромко, — Прости, пожалуйста... Подросток поднял голову. Его вертикальные зрачки расширились — сначала от неожиданности, потом от любопытства. Он явно знал, что в Древе поселился человек, но видеть его вот так, в коридоре, в мятом свитере и с торчащими во все стороны волосами, было, по-видимому, совсем другим опытом. Сэм указал на себя — жест, который уже вошёл у него в привычку, — потом на свои волосы, потом на лицо, потом изобразил руками что-то похожее на умывание: ладони сложил чашей, поднёс к лицу, развёл в стороны. — Вода. — сказал он медленно и чётко, — Мыться. Где? Подросток моргнул. Раз. Другой. Уши его встали торчком, хвост замер на полувзмахе. Он смотрел на Сэма с выражением абсолютного, кристально чистого непонимания. Так кот смотрит на человека, который пытается объяснить ему, что нельзя точить когти о диван. Вроде бы звуки доносятся, вроде бы даже с интонацией — но смысл отсутствует напрочь. Сэм попробовал ещё раз. Теперь он добавил пантомиму: провёл ладонями по лицу, по шее, по волосам, потом изобразил, как вода льётся сверху, и даже сделал характерный звук. Подросток наклонил голову набок. Кончик его хвоста дрогнул. Сэм вздохнул. Это было то самое чувство, которое он уже испытывал у ручья, когда другой юный на'ви отказывался отворачиваться. Разговор с котом. С большим, синим, трёхметровым котом, который смотрит на тебя и думает: «Зачем это маленькое существо так странно машет руками? Может, оно голодное? Или больное?» — Вода. — повторил Сэм с отчаянием, — H2O. Жидкость. Прозрачная. Текучая. Мыться. Чистый. Грязный — нет. Чистый — да. — он указал на свои волосы, — Грязный. — потом изобразил мытьё, — Чистый. Понимаешь? Подросток посмотрел на его волосы. На его лицо. На его руки, которые всё ещё изображали процесс мытья. А потом — о чудо — его глаза расширились, уши встали торчком, и он издал короткий гортанный звук. Не смешок. Скорее — «ага!». Он поднялся — одним плавным, текучим движением, — и жестом позвал Сэма за собой. Сэм, не веря своему счастью, последовал за ним. Они спустились на несколько пролётов вниз, туда, где коридор расширялся в небольшую полость, освещённую не только стенами, но и естественным светом, проникающим сквозь трещину в коре. Здесь, в углублении, вырезанном прямо в полу, журчала вода — небольшой родник, бьющий из стены и уходящий дальше по каменному жёлобу. Вода была прозрачной, прохладной на вид, и от неё поднимался лёгкий парок — не горячий, а тот, что бывает от родниковой воды в тёплом помещении. Сэм повернулся к подростку. — Спасибо. — сказал он искренне, — Огромное. Ты меня спас. Подросток, конечно, не понял ни слова. Но интонацию — благодарную, тёплую — уловил. Его уши чуть опустились (кажется, это был жест смущения), а хвост описал плавную дугу. Он что-то коротко ответил на на'ви — гортанное, певучее, — и ушёл обратно в коридор, оставив Сэма наедине с родником. Сэм проводил его взглядом. Метровый разрыв в росте. Всего лишь подросток — а уже на голову выше любого человека. Он снова был самым низким. Самым маленьким. Самым... Коротышкой. — Когда-нибудь, — пробормотал он, стягивая свитер, — я перестану это замечать. Наверное. Может быть... Вряд ли. И он шагнул к воде. Холодной, но чистой.

***

Дни потекли один за другим, сливаясь в полосы света и тени, которые отмеряли не часы, а ритм Древа. Сэм потерял счёт времени уже на третьи сутки — а может, на четвёртые, — потому что на Пандоре никто не считал дней. Здесь жили иначе: просыпались с рассветом, работали при солнце, засыпали с темнотой, и в этом круговороте не было места числам. Только свет. Только дело. Только дыхание. Утра и вечера принадлежали языку. Цейк учил его на рассвете — до того, как уходил на охоту или к своим обязанностям наследника вождя. Он приходил к Сэму в нижний ярус, или Сэм сам поднимался к нему, и они садились на широкой ветви снаружи Древа, свесив ноги в пустоту. Цейк показывал на предметы — дерево, небо, икрана, воду, — и называл их. Сэм повторял. Сначала коряво, путая гортанные смычки и мягкие шипящие, но с каждым днём всё чище. Цейк поправлял его — не сердито, а терпеливо, иногда сопровождая поправку коротким гортанным смешком, когда Сэм выдавал что-то совсем уж невообразимое. — Utral, — говорил Цейк, указывая на дерево. — Утраль, — повторял Сэм. — Нет. Utral. Без «ль». Язык к нёбу — и отпусти. — Utral. — Хорошо. Теперь «вода». Pay. — Пай. — Pay. Губы уже. Как для поцелуя. — Pay. — Лучше. Вечерами его учила Мо'ат. Это были совсем другие уроки — не на ветвях, а у очага, в сердце Древа. Мо'ат говорила медленно, тихо, и каждое её слово звучало не как урок, а как заклинание. Она не показывала предметы — она рассказывала истории. О Эйве, о Первом Народе, о том, как деревья научились светиться, а икраны — летать. Сэм понимал едва ли половину, но Цейк — когда присутствовал — переводил остальное. А когда Цейка не было, Мо'ат всё равно говорила. И Сэм слушал. Не слова — ритм. Интонацию. Музыку языка. Он учился быстро. Быстрее, чем ожидал сам. Через неделю он уже мог сказать «я голоден» (oe 'efu ohakx), «я устал» (oe lu ngeyn) и «где вода?» (peseng pay?). Через две — понимал простые указания: «принеси», «отойди», «смотри», «молчи». Через три — начал связывать слова в неуклюжие, но осмысленные фразы. Мо'ат слушала его попытки и иногда — очень редко — кивала. Это было лучшей наградой. Но главное происходило днём. Днём Сэм учился ремёслам. Цейк отвёл его к мастерам клана — тем, кто плёл корзины, резал кость, точил дерево, мял глину, — и сказал: «Учите его». И его учили. Первым делом — плетение. Старая на'ви по имени Айванг, с морщинистыми руками и невероятно длинными пальцами, усадила Сэма напротив себя и молча вложила ему в руки пучок гибких лиан. Она не говорила на английском. Она вообще почти не говорила — только показывала. Её руки двигались медленно, и лианы послушно переплетались в узор — край будущей корзины. Сэм пытался повторить, но его пальцы, привыкшие к тонкой настройке приборов, оказались неожиданно неуклюжими. Лианы выскальзывали. Узор путался. Корзина расползалась в руках, как разваренная каша. Айванг смотрела на это без гнева. Она просто брала его руки в свои — тёплые, сухие, шершавые — и направляла. Раз. Другой. Третий. На четвёртый день Сэм сплёл свою первую корзину. Кривоватую. Кособокую. Но корзину. Айванг подняла её, осмотрела, хмыкнула — и поставила рядом со своими, в ряд готовых. Это было признание. Потом была кость. Молодой охотник по имени Тсу'ран, тот самый мужчина со шрамом, что когда-то скалился на него у костра, теперь сидел рядом и показывал, как резать наконечник для стрелы. Нож в его огромной руке двигался с ювелирной точностью, и кость поддавалась, как масло. Сэм попробовал — и едва не порезался. Тсу'ран фыркнул — тот самый гортанный звук, который Сэм уже научился распознавать как смех, — и поправил его хватку. К концу второй недели Сэм вырезал свой первый наконечник. Кривоватый. Слишком лёгкий. Но наконечник. Тсу'ран повертел его в пальцах, взвесил, что-то сказал — Сэм разобрал только «неплохо» и «ещё», — и отложил в сторону. Потом была глина. Здесь Сэм наконец оказался в своей стихии. Когда мастер-гончар — пожилой на'ви по имени Вейран'а — показал ему залежи глины у подножия Древа, Сэм не просто кивнул. Он опустился на колени, взял горсть влажной земли, растёр между пальцами, понюхал. Потом — к удивлению Вейран'а — попросил принести воду из другого источника. Сравнил. Сказал: «Эта глина — с высоким содержанием каолинита. А эта — с монтмориллонитом. Первая лучше для обжига. Вторая — для сырой посуды. Если смешать — будет прочнее». Вейран'а выслушал перевод Цейка, долго смотрел на Сэма, а потом издал низкий, глубокий смех — не насмешливый, а удивлённый. «Человек понимает землю», — сказал он. И с этого дня Сэм стал его учеником уже всерьёз. Он учился быстро. И на'ви это замечали. Одни — хвалили. Сдержанно, по-на'вийски: кивком, коротким словом, одобрительным взглядом. Мо'ат однажды сказала Цейку при Сэме: «У него хорошие руки. И хорошая голова». Цейк перевёл, и Сэм потом целый день ходил с тёплым чувством внутри. Другие — дразнили. Молодняк, тот самый, с которым он летел с гор, находил повод для смеха в каждой его ошибке. Когда Сэм запутался в лианах, и те оплели его по рукам и ногам, как муху в паутине, они смеялись так, что их хвосты ходили ходуном. Когда Сэм уронил горшок — кривоватый, но уже почти готовый, — и тот разбился вдребезги, они издали целый хор гортанных смешков. Сэм краснел. Сэм злился. Сэм стискивал зубы и продолжал. И через неделю заметил: их смех изменился. Он больше не был насмешливым. Он был... Подбадривающим. Как если бы они болели за него. Как если бы он был младшим в их стае, который пока не умеет, но обязательно научится. И он учился. День за днём. Узор за узором. Горшок за горшком. Наконечник за наконечником. И где-то между делом — между плетением и глиной, между утренними уроками на ветвях и вечерними историями у очага — Сэм Клафлин вдруг понял: ему интересно. По-настоящему. Не как учёному, который анализирует чужую культуру со стороны, а как человеку, который сам стал её частью. Ему нравилось плести. Нравилось чувствовать, как податливая глина принимает форму под его ладонями. Нравилось видеть, как из куска кости рождается наконечник — пусть кривоватый, но его собственный. Он чувствовал себя нужным. Не просто терпимым. Не просто «тем, кого Эйва зачем-то приняла». А нужным. Клану. Мастерам. Себе. Лазанию и охоте его пока не учили. И в глубине души — в той самой глубине, куда он боялся заглядывать даже наедине с собой, — Сэм был этому очень рад. Не потому что не хотел учиться. А потому что охота означала убийство. А он не мог убивать. Совсем. Даже теоретически. Он помнил Землю. Свою квартиру-соту. Таракана, который однажды заполз в вентиляцию. Он тогда поймал его в пластиковый стакан, отнёс на улицу и выпустил в кусты. Сосед смеялся: «Ты учёный или кто? Это же насекомое». А Сэм не мог. Не мог раздавить. Не мог лишить жизни — даже такой крошечной. А здесь... Здесь ему предстояло бы убить тапира. Или вайпервольфа. Или — страшно подумать — танатора. Живое существо. Тёплое. Дышащее. С сердцем. С глазами. Он не смог бы. Он знал это. Знал с самого начала. И был благодарен — безмерно, почти трусливо благодарен, — что его пока не заставляют. Он сказал об этом Цейку однажды вечером, когда они сидели на ветвях после урока языка. Солнце заходило, и лес внизу горел сиреневым и золотым. Сэм долго молчал, а потом произнёс — тихо, почти извиняясь: — Я не смогу убивать. Я знаю, что однажды мне придётся. Но я не смогу. Я даже таракана на Земле не мог. А тут... Ты видел, какие у вас тут тараканы? Цейк помолчал. Хвост его медленно ходил из стороны в сторону. — Не все в клане — охотники. — сказал он наконец, — Айванг не охотится. Вейран'а не охотится. Мо'ат не охотится. Они нужны. Их работа важна. Твоя работа — тоже. — Но однажды ты попросишь меня. — Однажды — да. Но не сегодня. Сегодня ты учишься плести. И остальному. Этого достаточно. И Сэм кивнул. И продолжил плести. Потому что этого — действительно — было достаточно. Пока.

***

Уроки «различения» начались неожиданно — как и почти всё в жизни Оматикайя. Никто не объявлял: «Сегодня мы будем учить тебя растениям». Просто однажды утром Цейк пришёл не один, а с охапкой листьев, веток, кореньев и плодов, сваленных в плетёную корзину. Он высыпал всё это перед Сэмом прямо на ветку, где они сидели, и сказал: — Это ты будешь знать. Все. К концу недели. Сэм посмотрел на груду растительности — там было не меньше тридцати разных образцов — и обречённо вздохнул. — Все? — Все. Это — еда. Это — яд. Это — лекарство. Это — для краски. Это — для корзин. Ты должен знать, что можно трогать, а что трогать нельзя. Иначе лес убьёт тебя быстрее, чем танатор. И Сэм учил. Сначала — с Цейком. Тот брал в руки лист — длинный, глянцевый, с бирюзовыми прожилками, — и говорил: «Yom. Еда. Ешь. Вкусно». Потом другой — тёмно-фиолетовый, почти чёрный, с острыми краями: «Ke yom. Не ешь. Паралич». Потом третий — пушистый, серебристый, с мелкими цветками: «Пахнет хорошо. Кладёшь рядом, когда спишь. Сны будут... — Цейк запнулся, подбирая слово, — ...красивые». Сэм записывал. Не на бумаге — бумаги не было, — а в памяти, мнемонически, как учили в аспирантуре: группировал по цвету, по форме листа, по запаху. Через несколько дней он уже мог отличить съедобный utu mauti от ядовитого syep'ang, который выглядел почти так же, но имел чуть более тёмные прожилки и пах не ванилью, а чем-то кислым. Ещё через несколько — научился распознавать pxayopin — мох, который при прикосновении вызывал жжение, — и обходить его стороной. Потом к обучению подключилась Мо'ат. Она учила его не просто различать растения, а понимать их суть. Почему одно лечит, а другое убивает. Как Эйва вложила в каждую травинку свою волю. Как просить у растения позволения сорвать его. Сэм слушал, затаив дыхание. Это была не ботаника в земном понимании. Это было нечто большее — смесь науки, религии и магии, — и он, материалист до мозга костей, не мог оторваться. Через две недели Сэм уже знал около полусотни растений. Ещё через месяц — различал их с закрытыми глазами, по запаху и текстуре. Мо'ат кивала. Цейк говорил: «Ты готов». И имел в виду — готов идти в лес. Уроки с животными были другими. Никто не приносил в Древо живых зверей — вместо этого Сэма выводили наружу, на нижние ветви, на кромку леса, и показывали следы. Цейк вёл его по звериным тропам, указывал на примятую траву, на царапины на коре, на помёт. «Talioang здесь был. Вчера. Один. Молодой». Сэм не понимал, как Цейк это определяет, и спрашивал. Тот объяснял: глубина следа, расстояние между отпечатками, свежесть помёта, высота царапин на коре. Сэм слушал и думал, что это — та же спектрометрия, только без прибора. Анализ следов. Чтение данных. Только данные были не цифрами, а отпечатками лап и сломанными ветками. Насекомые оказались самыми трудными. Они были маленькими, быстрыми и часто — ядовитыми. Цейк показывал их на расстоянии, не давая трогать. «Это — syaksyuk. Кусает. Будет больно. Опухоль на три дня». «Это — kxayl. Не кусает. Но если раздавишь — запах. Очень плохой. Хуже, чем скунс. Все будут смеяться». Сэм запоминал. И очень старался не раздавить ни одного жука. Через месяц он уже знал основных хищников, травоядных и насекомых, мог отличить опасный след от безопасного, и ни разу не был укушен. Цейк сказал, что это хороший результат. Сэм был с ним согласен. Чем дольше Сэм жил среди на'ви, тем больше он замечал то, чего не видел в первые дни. Тогда, у костра и в Древе, они казались ему единой, монолитной массой: синие, хвостатые, чужие. Теперь он начал различать лица. Характеры. Привычки. И главное — юмор. На'ви шутили. Много. Часто. И совсем не так, как люди. Их юмор был... Телесным. Животным. Иногда — грубым, но никогда — злым. Они смеялись над тем, как кто-то споткнулся о корень. Над тем, как икран чихнул и испугался собственного чиха. Над тем, как Сэм — снова — запутался в лианах и висел вниз головой, пока его не сняли. Но они смеялись и над собой. Тсу'ран однажды промахнулся мимо ветки при прыжке и шлёпнулся в мох — и весь отряд, включая его самого, ржал так, что с деревьев посыпались листья. Молодой охотник, тот самый, что когда-то пугал Сэма косичкой, изобразил падение Тсу'рана в лицах — и Тсу'ран смеялся громче всех, а потом отвесил парню подзатыльник, от которого тот улетел в кусты. Это была не агрессия. Это была игра. Сэм начал понимать их шутки не сразу. Первое время он просто смотрел, как они смеются, и не понимал, что смешного. Но по мере того как рос его словарный запас, росло и понимание. И однажды — это случилось недели через три после прибытия в Древо — он впервые засмеялся вместе с ними. Это было на ветвях, вечером. Молодняк сидел кружком, и одна из девушек — та самая, что трогала его щёку у костра, её звали Тси'ра, — рассказывала историю. Она говорила быстро, жестикулировала, изображала персонажей в лицах, и Сэм не всё понимал, но улавливал суть. История была о том, как один незадачливый охотник перепутал икрана с веткой и попытался на неё сесть. В конце Тси'ра изобразила, как этот охотник летит вниз, — и Сэм засмеялся. Не сдержанно. Не из вежливости. А искренне. В голос. Он смеялся так, что слёзы выступили на глазах, и молодые на'ви замолкли, уставившись на него. А потом — засмеялись тоже. Ещё громче. Потому что человек, который смеётся над твоей шуткой, — это уже не чужак. Это почти свой. И Сэм понял: он понимает. Не всё. Не всегда. Но достаточно. Достаточно, чтобы смеяться вместе с ними. Достаточно, чтобы чувствовать себя не переводчиком с чужого, а участником общего разговора. А потом — как-то незаметно, само собой — они начали подходить к нему. Особенно молодые. Когда Сэм плёл корзину — кривоватую, но уже третью за день, — та самая Тси'ра присела рядом и начала смотреть. Потом попросила показать, как он затягивает узел — у него получалось иначе, чем у Айванг, и это было интересно. Сэм показал. Она попробовала — и у неё не вышло. Сэм поправил её пальцы — осторожно, уважительно, — и она улыбнулась. Оскалом. Но уже дружеским. Когда Сэм месил глину, к нему подсел тот самый юноша, что пугал его косичкой. Его звали Тсу'тей. Он долго смотрел, как Сэм работает, а потом спросил — на ломаном на'ви, подбирая простые слова, чтобы человек понял: «Зачем ты добавляешь воду из другого ручья?» Сэм объяснил — про каолинит и монтмориллонит, про то, как разная вода меняет пластичность глины. Тсу'тей не понял ни слова из терминов. Но он понял суть. И на следующий день принёс Сэму горсть глины из другого места — «проверь». Сэм проверил. Сказал: «Хорошая. Для ритуальных чаш». Тсу'тей просиял. Их было четверо — тех, кто подходил чаще всего. Тси'ра, Тсу'тей и ещё двое — молчаливый парень по имени Ка'ну и смешливая девушка с короткой косой, которую звали Пей'ла. Они были подростками по меркам на'ви — младше Цейка, старше детей, — и в их глазах Сэм был не угрозой и не диковиной. Он был... Интересным. Странным, но интересным. Они задавали вопросы — о Земле, о людях, о том, почему его кожа белая, а волосы пушистые, и правда ли, что люди спят на земле и не падают. Сэм отвечал. Иногда — через Цейка. Иногда — сам, на ломаном на'ви. И они слушали. Однажды вечером, после долгого дня работы с глиной, Сэм сидел у себя в жилище, усталый до ломоты в костях, и вдруг понял: он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя чужим. Не когда боялся. Не когда был один. А когда был именно чужим — незваным, лишним, ненужным. Он попытался вспомнить — и не смог. Это чувство исчезло. Незаметно. Как исчезает боль, которую перестаёшь замечать. Как исчезает страх, который больше не нужен. Он был не среди чужих. Он был среди своих. Странных, синих, хвостатых, клыкастых — но своих. И от этой мысли ему стало тепло. Так тепло, как не было даже у костра. Даже на спине турука. Даже в детстве, которого он почти не помнил. Он лёг на ложе, закрыл глаза и уснул — без снов, без тревог, без страха перед завтрашним днём. Потому что завтра будет новый день. И он будет учиться дальше. И это было — он вдруг понял — именно то, ради чего Эйва сохранила ему жизнь.

***

Чем дольше Сэм жил среди Оматикайя, тем больше подмечал деталей, которые поначалу ускользали от его внимания. Одно дело — видеть на'ви у костра или в полёте. Другое — наблюдать за ними изо дня в день, в быту, в движении, в те моменты, когда они не знали, что за ними кто-то наблюдает. И чем больше он смотрел, тем яснее понимал: они были куда более звериными, чем ему казалось вначале. Нет, не в плохом смысле. Не дикими. Не примитивными. А именно звериными — в том, как их тела взаимодействовали с пространством. Они ходили на четвереньках. Не всегда — в полный рост они передвигались, как люди, на двух ногах, — но когда нужно было пробраться под низкой веткой, или быстро взобраться по наклонному стволу, или просто перебраться с одного края жилища на другой, не вставая с циновки, они опускались на четыре конечности и двигались с той же текучей грацией, с какой ходили на двух. Их позвоночники гнулись под такими углами, которые человеческая анатомия сочла бы невозможными. Их длинные руки с четырьмя пальцами находили опору там, где Сэм не видел ничего, кроме гладкой коры. Их хвосты балансировали, как живые противовесы. И всё это выглядело так естественно, что Сэм поначалу даже не замечал — просто принимал как данность. А потом заметил. И уже не мог развидеть. Особенно его поразил один случай. Тсу'тей однажды утром, ещё сонный, выполз из своего гамака на верхнем ярусе и буквально сполз по стене Древа вниз. Не по лестнице. Не по пандусу. По стене. На четырёх конечностях. Головой вниз. Хвост его при этом обвивался вокруг выступов коры, как дополнительная рука. Сэм, стоявший внизу с корзиной для глины, замер и проводил его взглядом с выражением, которое можно было описать только как «смесь восхищения и лёгкого ужаса». — Как ты это делаешь? — спросил он, когда Тсу'тей спрыгнул на пол прямо перед ним. Тсу'тей моргнул. Он не понял вопроса — не из-за языка, а из-за его сути. Как он это делает? Он просто... Делает. Так же, как дышит. Так же, как ходит. Это не было навыком. Это было инстинктом. Сэм попробовал. Один раз. В своём жилище, где никто не видел. Опустился на четвереньки, попытался сделать шаг — и тут же упёрся лицом в циновку. Запястья заныли. Позвоночник протестующе хрустнул. Он попробовал ещё раз — медленнее, осторожнее, — и сумел проползти метра полтора, прежде чем колени взмолились о пощаде. Нет. Этого он у них не перенимет. Никогда. И дело было не только в негибкости его человеческого тела. Дело было в другом. В полу. В земле. В коре. В том, что всё это — живое, влажное, покрытое микроскопическими спорами, грибками и бактериями, — не предназначалось для человеческих ладоней. Сэм Клафлин, тридцати двух лет от роду, был существом, которое привыкло к чистоте. Не к стерильности, но к определённому порядку. Его руки должны были быть чистыми. Его ногти — без грязи. Его колени — без мха. Природа природой, но бактерии никто не отменял. И хотя его лёгкие теперь дышали воздухом Пандоры, а симбионты Эйвы жили в его альвеолах, его кожа всё ещё оставалась человеческой. Тонкой. Уязвимой. Не приспособленной к тому, чтобы елозить по ней ладонями каждый день. Поэтому он ходил на двух ногах. И тщательно мыл руки. Каждый вечер. Иногда — дважды. И вот тут обнаружилась ещё одна странность. На'ви не мылись. Не так, как мылся Сэм. Они ополаскивались в ручьях, купались в лесных озёрах, ныряли с ветвей в воду — но это было скорее игрой, удовольствием, способом освежиться в жаркий день. Они не тёрли кожу. Не использовали мыла. Не счищали грязь. Потому что грязи — в человеческом понимании — на них просто не было. Сэм заметил это не сразу. Сначала он думал, что они моются где-то в другом месте, не при нём. Потом — что они делают это ночью. Потом — что у них есть какой-то ритуал, в который его не посвящают. Но спустя пару недель наблюдений он убедился: нет. Они действительно не мылись. И при этом их кожа оставалась чистой. Не блестела от пота. Не покрывалась сальным налётом. Не пахла — кроме того естественного мускусного аромата, который был скорее приятным, чем отталкивающим. Он спросил у Цейка. — Почему вы не моетесь? Ну, так, как я. Хотя бы с водой и трением. Цейк, сидевший на ветке и полировавший костяной нож, посмотрел на него с лёгким недоумением. — Наша кожа сама очищается. — сказал он, — Мёртвые чешуйки отпадают, когда мы трёмся о деревья. Пот смывается, когда мы летаем — ветер и влага делают своё. Если мы пачкаемся в глине или крови — идём к воде. Но каждый день — зачем? Сэм хотел было пуститься в объяснения про сальные железы, потовые протоки и бактериальный налёт, но осёкся. У на'ви, судя по всему, сальные железы работали иначе. Или не работали вовсе. Их кожа была не просто другой — она была другой на фундаментальном, биохимическом уровне. Грейс писала об этом: эпидермис на'ви содержит микроскопические чешуйки, которые отшелушиваются незаметно и постоянно, унося с собой загрязнения. Плюс — биолюминесцентные симбионты, которые, кажется, тоже играли роль в поддержании чистоты. Им не нужно было мыться. Они были самоочищающимися. Как дорогой лабораторный пластик. Как катализатор. Как... Сэм вздохнул. Ему-то всё это не досталось. Его кожа была старой доброй человеческой кожей — с по́том, с салом, с бактериями, — и требовала ухода. Так что он продолжал мыться. Один. Ежедневно. И к этому в клане уже привыкли. С зубами история была похожей. Сэм заметил это на второй неделе. У на'ви не было зубных щёток. Не было пасты. Не было никаких приспособлений для чистки зубов — вообще. Он присматривался несколько дней: может, они используют какие-то палочки? Может, жуют смолу? Может, полощут рот специальным отваром? Ничего. Они просто ели. Фрукты, мясо, лепёшки, коренья — и всё. И их зубы оставались белыми. Крепкими. Без налёта. Без кариеса. — Как? — спросил он у Мо'ат однажды вечером, когда они сидели у очага после урока языка. Мо'ат выслушала его сбивчивый вопрос — он формулировал его минуты три, путаясь в падежах и подбирая слова, — и ответила просто: — Фрукты очищают. Волокна трут. Слюна смывает. Кости крепкие от солнца и Эйвы. Сэм перевёл это для себя так: диета с высоким содержанием волокон естественным образом очищает зубную эмаль, состав слюны, вероятно, отличается от человеческого и содержит антибактериальные компоненты, а костная ткань — и зубная в том числе — укрепляется благодаря каким-то особенностям местной биохимии. Возможно, унобтаний. Возможно, что-то ещё. Но ему-то это не помогало. Его зубы были человеческими. И они требовали чистки. Первые несколько дней он просто полоскал рот водой из родника. Потом — тёр зубы пальцем, что было неэффективно и негигиенично. Потом — начал искать замену щётке. И однажды нашёл. Это была веточка дерева, которое Цейк называл syulang'ewll — «цветочное дерево», хотя цветов на нём Сэм не видел. Кора у него была волокнистой, и если разжевать кончик, он расщеплялся на мягкие, но упругие волокна — почти как щетина. Сэм потратил вечер на эксперименты: разжёвывал, проверял, выбрасывал, пробовал снова. К утру у него была палочка с расщеплённым кончиком — нечто среднее между мисваком (он читал о таких в этнографических статьях) и примитивной зубной щёткой. С пастой было сложнее. Он перепробовал несколько вариантов. Зола из костра — слишком абразивная, царапала дёсны. Глина — без эффекта. Истолчённые листья пахучей травы — приятно пахло, но зубы не чистило. В конце концов он смешал мелкий речной песок (совсем чуть-чуть, чтобы не повредить эмаль) с мякотью utu mauti (она давала пену, похожую на мыльную) и несколькими каплями сока syep'ang (не того, что вызывал паралич, а его ближайшего родственника, который Мо'ат использовала для заживления ран). Получилась паста — невкусная, горьковатая, но работающая. Когда он впервые вышел из своего жилища, держа в одной руке палочку-щётку, а в другой — глиняную плошку с пастой, Тсу'тей и Тси'ра, сидевшие на ветке неподалёку, замолкли. Они смотрели, как Сэм набирает пасту на щётку и начинает чистить зубы — тщательно, методично, как учили в детстве, — и их глаза становились всё шире и шире. — Что это? — спросила Тси'ра. Её голос дрожал от сдерживаемого смеха. Сэм вынул щётку изо рта. — Зубы чищу. — сказал он, — Чистые зубы — залог здоровья. Тсу'тей и Тси'ра переглянулись. А потом расхохотались — тем самым гортанным, лающим смехом, который Сэм уже научился распознавать как искреннее веселье. Они смеялись так, что с ветки посыпались листья. Смеялись так, что Тсу'тей едва не свалился вниз. Смеялись — но не зло. А так, как смеются над другом, который делает что-то совершенно нелепое, но очень в его духе. — Ты странный. — сказала Тси'ра, когда смех утих, — Очень странный. — Нет, просто наши виды разные, — ответил Сэм и продолжил чистить зубы. А через несколько дней он заметил, что к нему подошли ещё двое из молодняка — Ка'ну и Пей'ла. Они не смеялись. Они смотрели. А потом Ка'ну спросил — тихо, почти застенчиво: — А можно попробовать? И Сэм, сам того не ожидая, улыбнулся — широко, открыто, с чистыми зубами — и протянул ему запасную палочку.

***

Утро началось не с корзины у порога и не с урока языка. Оно началось с того, что Цейк отодвинул полог и сказал: — Сегодня ты учишься ездить на па'ли. Сэм, который в этот момент как раз заканчивал чистить зубы своей самодельной щёткой, поперхнулся пастой. Он выплюнул пену в глиняную плошку, вытер рот листиком и уставился на Цейка с выражением, которое можно было описать только как «вежливый ужас». — На пали. — повторил он, — На шестиногом. Бронированном. Быстром. Па'ли. — Да, — сказал Цейк. — На котором ездят через тсахейлу. — Да. — Которой у меня нет. — Да. — Ты хочешь, чтобы я сел на шестиногое животное, которое управляется нейронной связью, без нейронной связи. — Да. Сэм помолчал. — Ты понимаешь, что это звучит как начало очень плохой шутки? — Ты говоришь это каждый раз, когда я предлагаю что-то новое. — заметил Цейк, — Сначала про турука. Потом про еду. Потом про дерево. Теперь про па'ли. — И каждый раз я был прав! — Ты был жив. — поправил Цейк, — Это не одно и то же. Сэм открыл рот, чтобы возразить, но Цейк уже отвернулся и зашагал прочь. Спорить было бесполезно. Спорить с Цейком вообще было бесполезно — это Сэм понял ещё в первую неделю. Поэтому он вздохнул, прихватил кофр с «Кроносом» (он по-прежнему таскал его с собой повсюду, хотя прибор здесь был совершенно бесполезен) и поплёлся следом. У подножия Древа их уже ждали. Тсу'тей, Тси'ра, Ка'ну и Пей'ла — вся четвёрка молодых на'ви, которые за последние недели стали для Сэма чем-то вроде... Он не знал, как назвать. Не друзьями — это слово казалось слишком человеческим. Но они больше не были просто «молодняком». Они были теми, кто смеялся над его шутками, задавал вопросы о Земле и иногда приносил ему фрукты, если он забывал поесть. И теперь они отправлялись учиться ездить на па'ли — и Сэм, судя по всему, отправлялся с ними. — Txen, tawtute? — окликнула его Тси'ра. — Txen. — ответил Сэм на на'ви, — Slä oe ke new... — он запнулся, подбирая слова, — ...ke new tìran fa pa'li. Тси'ра фыркнула. Тсу'тей издал гортанный смешок. Пей'ла, самая младшая из них, захлопала в ладоши — кажется, она воспринимала всё происходящее как отличное приключение. Ка'ну, как обычно, молчал, но уголки его губ подрагивали. Они двинулись через лес. Цейк шёл впереди, прокладывая путь, за ним — молодёжь, а Сэм плёлся позади, перебирая в голове разумные доводы. Их было много. И он намеревался выложить их все. — Цейк. — начал он, ускоряя шаг, чтобы поравняться с ним. Вернее — с его бедром, — Я понимаю, зачем вам ездить на па'ли. Это логично. Это транспорт. Вы соединяетесь с ним через тсахейлу, и животное слушается вас, как собственное тело. Это гениально. Это прекрасно. Но я — человек. У меня нет тсахейлы. У меня её вообще нет. Я даже не знаю, где она должна быть. У меня на затылке — просто кожа. И волосы. Много волос. Ты видел. Как я, по-твоему, должен управлять па'ли? Верхом на шестиногом существе, которое привыкло к нейронному интерфейсу, а получает вместо него... Что? Человека? Который будет дёргать его за гриву и кричать «но»? Цейк шёл, не оборачиваясь. — Ты можешь держаться за поводья. — сказал он, — Мы сплетём для тебя поводья. Па'ли умны. Они понимают не только тсахейлу, но и голос. И прикосновения. — Прикосновения! — Сэм всплеснул руками, — Я буду прикасаться к шестиногому бронированному зверю размером с лошадь, но в два раза тяжелее, и он будет меня слушаться? Из вежливости? — Из доверия. — поправил Цейк, — Если ты доверяешь па'ли, он доверяет тебе. — Это очень трогательно, — сказал Сэм, — но доверие не работает как система управления. Я не могу сказать па'ли: «Пожалуйста, поверни налево, я тебе доверяю». Мне нужен руль. Или хотя бы кнопка. — У тебя будут поводья, — терпеливо повторил Цейк. — Поводья! — Сэм драматично воздел руки к небу, — Поводья — это верёвка. Верёвка, привязанная к голове животного, которое весит полтонны. Если оно захочет пойти в другую сторону — оно пойдёт. И я пойду вместе с ним. Потому что я легче его раз в пять. Тсу'тей, шагавший позади, издал короткий гортанный смешок. Сэм обернулся. — Ты вообще понимаешь, о чём я? Тсу'тей шёл позади, и его уши были развёрнуты вперёд — он слушал. И не просто слушал, а, кажется, понимал. Во всяком случае, выражение его лица — та самая кошачья ухмылка, которая так долго пугала Сэма, — говорило о том, что смысл уловлен. Может, не все слова. Может, не все термины. Но общий посыл — точно. И это, в общем-то, было неудивительно. За те недели, что Сэм провёл среди Оматикайя, он не раз замечал, насколько быстро на'ви схватывают языки. Их мозг работал иначе — не хуже, не лучше, а именно иначе. Там, где человеку требовались месяцы зубрёжки и грамматических таблиц, на'ви хватало нескольких недель погружения. Они впитывали слова, как мох впитывает воду, — незаметно, но неотвратимо. Цейк говорил, что это особенность их нейронной сети: тсахейла, связывавшая их с Эйвой и животными, каким-то образом облегчала и усвоение новых языков. Сэм не знал, правда ли это с научной точки зрения, но практика подтверждала: Тсу'тей, который ещё три недели назад не понимал ни слова по-английски, теперь улавливал половину. — Нет. — честно ответил Тсу'тей, — Но ты смешной. Машешь руками. Как... — он запнулся, подбирая слово, — ...как syaksyuk, когда злится. — Я не злюсь. — сказал Сэм, — Я привожу разумные доводы. — Ты машешь руками, — повторил Тсу'тей, явно гордясь своей способностью формулировать на чужом языке целые предложения. Тси'ра, шагавшая рядом с ним, фыркнула и добавила — тоже на английском, с сильным акцентом, но вполне разборчиво: — Ты всегда машешь руками. Когда боишься. Когда радуешься. Когда говоришь про камни. Руки — как у икрана. Только без крыльев. — Это называется жестикуляция. — сказал Сэм, — И это нормально для людей. — Нормально. — повторила Тси'ра с таким видом, будто пробовала слово на вкус, — Нормально. Хорошее слово. Но смешное. — Ничего смешного, — пробормотал Сэм. — Смешное, — хором сказали Тсу'тей и Тси'ра, и даже Ка'ну, вечно молчаливый, издал короткий гортанный смешок. Сэм вздохнул и пошёл дальше. Тропа расширилась, и впереди показалась поляна, где паслись па'ли. Их было несколько — крупные, шестиногие, с кожистыми панцирями на спинах и длинными гибкими шеями. Они повернули головы навстречу путникам, и Сэм заметил, что их глаза — большие, тёмные, с горизонтальными зрачками — смотрели с любопытством. Не с агрессией. Не со страхом. С любопытством. — Они красивые, — признал он нехотя. — Да. — согласился Цейк, — И они готовы учиться. Как и ты. — Я не готов. — сказал Сэм, — Я морально не созрел. Я ещё даже не позавтракал. У меня во рту вкус пасты. Я не могу ехать на па'ли со вкусом пасты во рту. — Ты завтракал. — сказал Цейк, — Я видел корзину. — Это был лёгкий перекус. — Ты съел три фрукта и лепёшку. — Это был очень лёгкий перекус. Цейк остановился. Повернулся. Посмотрел на Сэма долгим взглядом — тем самым, в котором читалось бесконечное терпение, смешанное с лёгким весельем. — Ты боишься. — сказал он, — Это не про тсахейлу. Это не про поводья. Ты боишься, что не справишься. Как боялся с туруком. Как боялся с деревом. Как боялся с едой. Но ты справился. Все три раза. И сейчас справишься. Сэм открыл рот. Закрыл. Возразить было нечего. Потому что Цейк — как всегда — был прав. — Ладно. — сказал он, — Но если он меня сбросит — я скажу «я же говорил». И ты будешь слушать. — Я всегда слушаю. — сказал Цейк, — Идём. И они пошли к па'ли. А молодёжь за спиной Сэма уже делала ставки — на на'ви, конечно, но Сэм подозревал, что предметом спора был он сам. И, судя по тому, как оживлённо они жестикулировали, ставки были высоки.