Мой на'ви

Пастбище располагалось на просторной поляне в получасе ходьбы от Древа Домов — там, где лес расступался, уступая место высоким травам и серебристому мху. Солнце уже поднялось над кронами, и его лучи, проходя сквозь многоярусную листву, падали на землю золотыми пятнами. В воздухе пахло нагретой травой, влажной землёй и чем-то ещё — мускусным, тёплым, живым. Па'ли пахли именно так: как большие, ухоженные животные, которые много двигаются и много едят. Их было около дюжины. Они паслись поодаль, неторопливо общипывая кусты, и их шестиногие силуэты на фоне сиреневого леса напоминали Сэму иллюстрации из старинных бестиариев — тех, где рисовали несуществующих зверей, не подозревая, что где-то в галактике они вполне реальны. Но вблизи — вблизи они были гораздо, гораздо больше, чем на картинках. Для на'ви па'ли был примерно как земная лошадь для человека: пропорционально, удобно, привычно. Но для самого Сэма каждый па'ли был размером с небольшого слона. Не с лошадь — с африканского слона, только на шести ногах и с костяным панцирем. Массивная грудная клетка, которую он не смог бы обхватить обеими руками, даже если бы растянулся в длину. Шея, уходящая вверх на высоту, куда он не дотягивался даже с поднятой рукой. Голова размером с его собственный торс, с большими тёмными глазами и мягкими, почти бархатными губами, способными сорвать ветку толщиной с его запястье. Шесть ног — каждая толще его бедра — двигались в сложном, перетекающем ритме, который завораживал и сбивал с толку одновременно. Сэм остановился. Он знал, что па'ли — травоядные. Знал, что они не агрессивны. Но когда на тебя смотрит существо размером с грузовик, знание отступает куда-то на задний план, уступая место чистому, первобытному благоговению. — Они... — начал он и осёкся, — Ты не говорил, что они такие. — Какие? — спросил Цейк. — Огромные. — Ты про турука говорил то же самое. — Турук был один. А тут целое стадо. Стадо... Слонов. Шестиногих. Бронированных. Слонов. — Это па'ли, — сказал Цейк с таким видом, будто это всё объясняло. Сэм глубоко вздохнул и заставил себя идти дальше. Цейк остановился у края поляны и окинул взглядом стадо. Молодёжь столпилась позади — Тсу'тей, Тси'ра, Ка'ну и Пей'ла перешёптывались, предвкушая занятие. Сэм стоял рядом с Цейком и чувствовал себя так, словно его привели на экзамен, к которому он не готовился. — Вон тот. — сказал Цейк, указывая на молодого па'ли, который пасся чуть в стороне от остальных. Он был меньше взрослых — видимо, недавно вышел из подросткового возраста, — но всё равно возвышался над Сэмом, как двухэтажный дом. Макушка человека не доставала даже до середины его плеча. Окрас у него был серо-голубой, с тёмными полосами на боках и бледно-зелёными пятнами на панцире. Глаза — большие, влажные, с горизонтальными зрачками — смотрели на приближающихся людей с любопытством, но без страха, — Это Фма'то. Он спокойный. Хороший для первого раза. — Фма'то. — повторил Сэм, пробуя имя на вкус, — Это что-то значит? — Терпеливый. — перевёл Цейк, — Ему три года. Он ещё не выбирал всадника. — Уже хорошо. — пробормотал Сэм, — Значит, у него нет завышенных ожиданий... Цейк подвёл его ближе. С каждым шагом па'ли становился всё больше — и больше, и больше, — пока не заслонил собой полнеба. Когда Сэм подошёл вплотную, он едва доставал макушкой до нижнего края панциря, покрывавшего плечо животного. Чтобы увидеть голову Фма'то, ему пришлось задрать лицо вверх — так, как человек задирает голову, глядя на второй этаж здания. Шесть ног, каждая толщиной с телеграфный столб, стояли прочно и расслабленно. Копыта — раздвоенные, размером с обеденную тарелку — мягко утопали во мху. От животного исходило ровное, глубокое тепло, и пахло от него сухой травой, мускусом и чем-то ещё — чем-то живым и успокаивающим. — Он огромный, — сказал Сэм тихо. Это был не страх. Это было благоговение. — Для тебя — да. — согласился Цейк, — Для нас он молодой и небольшой. Ты справишься. — Ты говорил это про турука. — И ты справился. Сэм вздохнул. Спорить было бесполезно. Цейк отступил на шаг, давая ему пространство. Молодёжь за спиной затихла — даже Тсу'тей перестал ухмыляться и смотрел теперь с любопытством. Сэм остался наедине с па'ли. Один на один. Маленький человек и огромное, бронированное, шестиногое существо. — Ладно. — прошептал Сэм, — Давай знакомиться. Он медленно — очень медленно — поднял руку. Ладонь была открыта, пальцы расслаблены. Он помнил, как впервые касался турука, и надеялся, что этот опыт поможет. Но турук был хищником, а па'ли — травоядным. У них должна быть разная психология. Разные ожидания. Разные реакции. Его пальцы коснулись шеи па'ли — того места, где кончался панцирь и начиналась мягкая, бархатистая кожа. Фма'то дёрнул ухом. Повернул голову — медленно, плавно, — и уставился на Сэма огромным тёмным глазом. Зрачок — горизонтальный, как у козы, но куда более выразительный — сузился, потом расширился. Па'ли фыркнул. Негромко. Без тревоги. Просто выдохнул тёплый воздух, который пах травой, и этот выдох взъерошил Сэму волосы. — Привет. — сказал Сэм. Голос дрогнул, но он заставил себя продолжать, — Ты очень большой. Очень. Я знаю, что для твоих это нормально, но для меня... — он сглотнул, — Для меня ты как дом. Дружелюбный, надеюсь. Фма'то фыркнул снова. На этот раз — громче, с каким-то влажным призвуком, и Сэм невольно улыбнулся. — Да, я тоже рад познакомиться. — сказал он, — Я Сэм. У меня нет тсахейлы, так что придётся общаться... Ну, вот так. Голосом. И руками. Прости, если что-то сделаю не так. Я здесь вообще всё делаю не так. Он начал гладить. Медленно. Осторожно. Ладонь двигалась вдоль шеи — туда-сюда, туда-сюда, — и он чувствовал, как под короткой, бархатистой шерстью перекатываются мощные мышцы. Фма'то стоял неподвижно. Его дыхание было ровным, глубоким, и постепенно Сэм почувствовал, как его собственное дыхание начинает подстраиваться под этот ритм. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Как медитация. Как успокоение. — Хороший. — прошептал Сэм, — Ты хороший. Очень терпеливый. Фма'то — тебе подходит. Па'ли опустил голову — медленно, плавно, — и его нос, огромный и мягкий, коснулся плеча Сэма. Тот замер. Нос был влажным и тёплым, и прикосновение было лёгким, почти невесомым — удивительно деликатным для такого гиганта. Фма'то втянул воздух, изучая запах человека, и издал низкий, довольный звук — что-то среднее между мычанием и мурлыканьем. Сэм застыл. А потом выдохнул — длинно, с присвистом, — и почувствовал, как напряжение уходит из плеч. Он не знал, как это работает. Не знал, есть ли у па'ли что-то вроде эмпатии. Но сейчас, в этот момент, он чувствовал только одно: его приняли. Без тсахейлы. Без нейронной связи. Без приказов. Просто — приняли. — Смотрите. — раздался голос Тси'ры за спиной, — Он его не боится. — Он его гладит. — добавил Тсу'тей, — Как... Как цветок. Осторожно. Как будто это бомба. — Не бомба. — поправила Пей'ла, — Как детёныш. Он гладит его как детёныша. — Он всегда так гладит. — сказал Тсу'тей, — Я видел. Турука тоже так гладил. — Турук его не съел, — заметил Ка'ну. Это была, кажется, самая длинная фраза, которую Сэм от него слышал за всё время. — Значит, и па'ли не съест. — заключила Тси'ра, — Это хороший знак. Сэм слушал их краем уха и чувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Они обсуждали его, как обсуждают младшего в стае — с насмешкой, но и с заботой. Как своего. Почти. А Фма'то всё стоял, прижавшись носом к его плечу, и дышал. Тепло. Ровно. Спокойно. И Сэм Клафлин, человек, у которого не было тсахейлы, вдруг понял, что связь — настоящая, глубокая, живая — возможна и без неё. Достаточно просто быть рядом. Достаточно просто дышать вместе.

***

— Хорошо. — сказал Цейк, когда Фма'то окончательно расслабился и даже прикрыл глаза от удовольствия, пока Сэм почёсывал ему шею, — Теперь садись. Сэм замер. Рука, гладившая па'ли, остановилась на полувзмахе. Он медленно, очень медленно повернул голову к Цейку. — Садись. — повторил тот, — На него. Сверху. Ты, па'ли, седло. Ехать. — Я понял. — сказал Сэм, — Я понял с первого раза. Просто... Как? Цейк указал на плетёное седло, закреплённое на спине па'ли — у основания шеи, прямо перед костяным панцирем. Оно выглядело удобным, но находилось на высоте, которую Сэм мог бы преодолеть разве что с помощью лестницы. Или лифта. Или батута. — Ты ставишь ногу сюда, — Цейк показал на ремешок, свисавший с седла, — и забираешься. — Это стремя? — спросил Сэм. — Что такое стремя? — Приспособление, в которое ставят ногу, чтобы залезть на лошадь. У нас такие есть. На Земле. — Значит, стремя. — согласился Цейк, — Только у нас оно из кожи. Ставь ногу. Сэм посмотрел на стремя. Оно висело примерно на уровне его груди. Он поднял ногу — и понял, что даже дотянуться до стремени коленом будет проблематично. Он попробовал ещё раз. И ещё. На четвёртой попытке он каким-то чудом зацепился носком ботинка за кожаный ремешок, подтянулся — и тут же соскользнул, потому что па'ли в этот момент переступил с ноги на ногу. Сэм шлёпнулся обратно на мох. Не больно, но обидно. Позади раздался первый смешок. Тсу'тей. Сэм поднялся, отряхнул колени и попробовал снова. На этот раз он решил действовать иначе: ухватился за седло обеими руками, подпрыгнул, попытался подтянуться на руках — и обнаружил, что подтягиваться на руках, когда ты висишь на кожаном ремне, а под тобой переминается живое существо, несколько сложнее, чем в тренажёрном зале. Его ноги болтались в воздухе. Он попытался закинуть одну на спину па'ли — и промахнулся. Попытался снова — и зацепился ботинком за край панциря. Панцирь был гладким, как отполированный камень, и нога соскользнула с него, как масло со сковородки. Сэм повис на руках, беспомощно дрыгаясь, а потом и руки соскользнули, и он снова оказался на земле. Теперь смеялись уже все. Тсу'тей, Тси'ра, Пей'ла — даже Ка'ну издал короткий гортанный смешок. Фма'то повернул голову и уставился на Сэма с выражением, которое можно было описать только как «что этот маленький вообще делает?». — Тебе помочь? — спросил Цейк. В его голосе не было насмешки. Только терпение. Бесконечное, невозмутимое, на'вийское терпение. — Нет. — выдавил Сэм, снова отряхиваясь, — Я сам. Я учёный. Я должен уметь решать задачи. — Это не задача. — заметил Цейк, — Это па'ли. — Это задача. — упрямо сказал Сэм, — Просто... С ногами. И руками. И гравитацией. Он попробовал в третий раз. И в четвёртый. На пятой попытке ему почти удалось — он закинул одну ногу на спину па'ли и даже начал подтягиваться, — но в этот момент Фма'то, которому, видимо, надоело стоять неподвижно, сделал шаг в сторону. Сэм, потеряв равновесие, рухнул обратно. На этот раз — лицом в мох. Смех позади перешёл в откровенное ржание. Тсу'тей согнулся пополам, хлопая себя по бёдрам. Тси'ра прикрыла лицо руками, но плечи её вздрагивали. Пей'ла хохотала в голос, и даже Ка'ну, вечно молчаливый, издавал низкие, рокочущие звуки, похожие на мурлыканье. — Ладно. — сказал Цейк, — Я помогу. Он подошёл, опустился на одно колено и сложил ладони чашей — жест, который Сэм уже видел, когда они садились на турука. — Давай. — сказал он, — Ставь ногу. Сэм, красный от унижения, но слишком уставший, чтобы спорить, поставил ногу в сложенные ладони Цейка. Тот поднял его — легко, без усилия, — и Сэм, ухватившись за седло, перекинул тело на спину па'ли. Он оказался наверху. Мир отсюда выглядел иначе. Очень иначе. Сэм сидел на спине животного размером с небольшого слона и чувствовал себя... Крошечным. Нет, не так. Он чувствовал себя букашкой, которая каким-то образом оказалась на спине у собаки. Высоко. Очень высоко. Земля была где-то далеко внизу, и если бы он упал отсюда — он бы не просто ударился. Он бы, пожалуй, что-нибудь сломал. Фма'то под ним дышал. Сэм чувствовал каждое движение его огромных лёгких — как поднимается и опускается грудная клетка, как перекатываются мышцы под бархатистой шерстью. Это было странно. Это было... Живо. Не как сидеть на мотоцикле. Не как сидеть в кресле скиммера. Это было как сидеть на живом, тёплом, дышащем существе, которое в любой момент могло решить пойти в другую сторону. Или побежать. Или лечь. Сэм вцепился в поводья. Это были даже не поводья в земном понимании — просто два кожаных ремня, привязанных к узде на голове па'ли. Сэм сжимал их так, словно это был спасательный круг посреди океана. Костяшки побелели. Пальцы дрожали. — Расслабь руки. — сказал Цейк, — Если будешь так сжимать — он подумает, что ты боишься. — Я боюсь! — отозвался Сэм. — Он не должен этого знать. — Как я могу это скрыть? Я дрожу. Я весь дрожу. Он чувствует. — Он чувствует. — согласился Цейк, — Но если ты расслабишь руки — он подумает, что ты доверяешь. И успокоится. Сэм заставил себя разжать пальцы. Чуть-чуть. Совсем немного. Поводья всё ещё были в его руках, но теперь он не сжимал их, а просто держал. Фма'то, словно почувствовав перемену, фыркнул и переступил с ноги на ногу. — Хорошо. — сказал Цейк, — Теперь — вперёд. Скажи ему. — Что сказать? — «Вперёд». На на'ви: kalwe. — Калвэ, — повторил Сэм. Фма'то стоял. — Калвэ, — сказал Сэм громче. Фма'то стоял. — Калвэ. — почти крикнул Сэм, — Пожалуйста. И па'ли пошёл. Это было не плавно. Не так, как Сэм ожидал. Шесть ног двигались в сложном, волнообразном ритме, и каждое движение отдавалось в теле Сэма толчком. Его качнуло влево. Потом вправо. Потом снова влево. Он вцепился в поводья, но на этот раз — скорее для равновесия, чем от страха. Его ноги болтались по бокам па'ли, не доставая до стремян, которые были рассчитаны на более длинные конечности на'ви. Он пытался сжать бока животного коленями, как учили в фильмах про ковбоев, но бока па'ли были слишком широкими, и колени разъезжались. — Я еду! — выкрикнул он, — Я... Кажется... Это... Криво. Но еду! Молодёжь за спиной разразилась новым взрывом смеха — но теперь это был не насмешливый смех. Так смеются, когда младший в стае наконец делает что-то правильно. Неловко. Криво. Но правильно. Цейк шёл рядом, и его рука лежала на плече па'ли — не для того, чтобы управлять, а просто чтобы животное чувствовало его присутствие. — Ты едешь. — подтвердил он, — Криво. Медленно. Но едешь. — Я еду. — повторил Сэм. И вдруг — сам того не ожидая — улыбнулся. Широко. Открыто. Почти счастливо, — Я еду на па'ли. На шестиногом. На огромном. И я не упал. — Пока, — добавил Тсу'тей. — Пока. — согласился Сэм, — Но это прогресс. И Фма'то, словно соглашаясь, фыркнул и пошёл чуть быстрее. А Сэм продолжал улыбаться — потому что он действительно ехал. Криво. Медленно. Но ехал.

***

После того как Сэм проехал первые несколько кругов по поляне — медленно, шатаясь, но всё ещё сидя в седле, — Цейк дал знак остальным. Молодёжь, которая до этого наблюдала с безопасного расстояния, начала расходиться по пастбищу, выбирая себе па'ли. У каждого из них уже был свой зверь — или, точнее, зверь, с которым они работали последние недели. Тсу'тей направился к тёмно-синему самцу с белыми полосами на боках. Тси'ра — к грациозной серо-голубой самке с длинной шеей. Ка'ну, как всегда молча, подошёл к приземистому, коренастому па'ли, похожему на маленький танк. А Пей'ла — самая младшая и самая лёгкая из всех — вприпрыжку побежала к юркому, почти подростковому па'ли с пятнистым панцирем. Сэм, всё ещё сидя на Фма'то, наблюдал за ними. Он остановил своего па'ли у края поляны и теперь просто смотрел, переводя дыхание. Сердце всё ещё колотилось — не от страха, а от странного, пьянящего чувства, которое он не мог описать. Он только что ехал. Сам. Без нейронной связи. Без помощи. Ну, почти без помощи. И это было... Здорово. А теперь он смотрел, как учатся другие. И это было совсем иначе. Молодые на'ви забирались на па'ли с той же лёгкостью, с какой сам Сэм забирался на стул. Одно движение — и они уже в седле. Их длинные ноги обхватывали бока животных, их хвосты балансировали, их руки держали поводья уверенно, но без напряжения. А потом они соединяли тсахейлу. Сэм видел, как усики на концах их кос переплетаются с усиками па'ли — на секунду, на две, — и в этот момент между животным и всадником происходило что-то невидимое, но ощутимое. Па'ли переставали быть просто животными. Они становились продолжением тел своих наездников. Двигались синхронно. Дышали в унисон. Поворачивали туда, куда хотел всадник, ещё до того, как тот отдавал команду. Это было красиво. И немного... Обидно? Нет, не обидно. Скорее — завидно. Завидно, что они могут так, а он — нет. Завидно, что они родились с этим, а он должен учиться. Завидно, что для них это естественно, как дыхание, а для него — как восхождение на Эверест. Но где-то под этой завистью теплилось и другое чувство. Гордость. Потому что он — без тсахейлы, без инстинктов, без тренировки с детства — всё равно сидел на па'ли. И па'ли его слушался. Не идеально. Не быстро. Но слушался. Тсу'тей справился первым. Его тёмно-синий па'ли пошёл ровным, уверенным шагом, и сам Тсу'тей сидел в седле так, словно родился там. Он проехал мимо Сэма, ухмыльнулся — та самая клыкастая ухмылка, — и бросил на английском, с заметным акцентом, но разборчиво: — Ты всё ещё едешь, человек? — Еду. — ответил Сэм, — Медленно. Но еду. — Медленно — это лучше, чем никак. — признал Тсу'тей, — Я в первый раз тоже падал. Два раза. — Ты? — удивился Сэм, — Ты же на'ви. — На'ви тоже падают. — сказал Тсутей, — Просто мы не рассказываем. Это секрет. И он подмигнул — всеми четырьмя глазами? нет, у него было два, но Сэм уже начал путаться в анатомии — и поехал дальше. Тси'ра справилась следующей. Её самка шла плавно, почти танцуя, и сама Тси'ра двигалась в седле с грацией, от которой у Сэма захватывало дух. Она не ехала — она плыла. Её коса была соединена с тсахейлой па'ли, и со стороны казалось, что они — одно целое. Когда она проезжала мимо, то улыбнулась Сэму — не насмешливо, а ободряюще. — Ты хорошо держишься. — сказала она, — Для человека. — Спасибо, кажется, — ответил Сэм. Ка'ну справился молча — как и всё, что он делал. Его коренастый па'ли шёл тяжело, но уверенно, и сам Ка'ну сидел в седле, как каменное изваяние. Только кончик хвоста слегка подрагивал, выдавая сосредоточенность. А потом была Пей'ла. Она была самой младшей, и её па'ли — самый юркий. Сэм видел, как она забралась в седло, как соединила тсахейлу, как улыбнулась — радостно, открыто, по-детски. И как её па'ли вдруг рванул с места. Не со зла. Не от страха. Просто — рванул. Молодой, энергичный, ещё не до конца обученный, он решил, что сегодня отличный день для того, чтобы побегать. И побежал. Быстро. Очень быстро. Пей'ла вскрикнула — не от страха, а от неожиданности. Её хвост взметнулся, руки вцепились в поводья, но равновесие было уже потеряно. Па'ли сделал резкий поворот — и Пей'ла, не удержавшись, соскользнула с седла. Не упала камнем — скорее, съехала, как ребёнок съезжает с горки, — и приземлилась на мох. Мягко. Но падение есть падение. Всё произошло за считанные секунды. Тсу'тей натянул поводья, останавливая своего па'ли. Тси'ра ахнула. Ка'ну уже спешивался, чтобы бежать к ней. Но Сэм оказался ближе. Он не думал. Он просто сжал колени — так, как учил Цейк, — и сказал: «Kalwe. Вперёд. Медленно. Пожалуйста». Фма'то, благослови его терпеливое сердце, пошёл. Не быстро — ровным, спокойным шагом, — и остановился ровно там, где нужно. Сэм сполз с седла — не слез, а именно сполз, потому что ноги всё ещё дрожали, — и подошёл к Пей'ле. Она уже сидела на мху, потирая ушибленный локоть, и её глаза — огромные, с вертикальными зрачками — были полны не боли, а досады. Она не плакала. На'ви, кажется, вообще не плакали — или, по крайней мере, Сэм ни разу не видел. Но её уши были прижаты к черепу, а хвост безвольно лежал на земле. — Ngaru lu fpom? — спросил Сэм. Простейшая фраза, которую он выучил одной из первых. Пей'ла подняла на него глаза. В них читалось удивление — не от вопроса, а от того, кто его задал. — Lu fpom. — ответила она тихо, — Nì'aw... skxawng lu. Po tul nìwin nì'aw. Oel ke snewpa. — Это не глупо. — сказал Сэм на английском, а потом, вспомнив, перешёл на на'ви, подбирая слова, — Pa'li... lu 'ewan. Nga... lu 'ewan nìteng. Aynga... nume. 'awsiteng. Он протянул ей руку. Белую. Пятипалую. Дрожащую после поездки. Пей'ла посмотрела на эту руку — на странную, бледную, человеческую руку, — и взялась за неё. Её пальцы были вдвое длиннее его собственных и обхватили его ладонь целиком. Сэм потянул — и помог ей подняться. Она встала, отряхнула мох с коленей, и вдруг улыбнулась. Не оскалом. Улыбкой. Настоящей. Благодарной. — Irayo, — сказала она. — Kea tìkin, — ответил Сэм. Тсу'тей, Тси'ра и Ка'ну уже стояли рядом. Никто не смеялся. Никто не дразнил. Тсу'тей положил руку на плечо Пей'лы — жест, который Сэм видел у Цейка, — и что-то тихо сказал ей на на'ви. Слишком быстро, чтобы Сэм мог разобрать. Но по тону — это было ободрение. А потом все четверо посмотрели на Сэма. Не как на чужака. Не как на диковину. А как на... Своего? Может быть. Или, по крайней мере, как на того, кто только что доказал: он — часть стаи. Маленькая, странная, без хвоста и тсахейлы, но часть. Цейк, наблюдавший с края поляны, ничего не сказал. Только уши его чуть развернулись вперёд, а хвост описал плавную, довольную дугу. Он видел всё. И, кажется, остался доволен. — Продолжаем. — сказал он, — У вас ещё много кругов. И они продолжили. Пей'ла снова забралась на своего па'ли — теперь осторожнее, но решительнее. Тсу'тей и Тси'ра вернулись к своим. Ка'ну молча кивнул Сэму — коротко, уважительно, — и тоже поехал дальше. А Сэм снова полез на Фма'то. На этот раз — почти без помощи (Цейк всё же подсобил). На этот раз — чуть быстрее. На этот раз — с улыбкой. Потому что он был частью группы. И они учились вместе.

***

Обратно они ехали верхом. Это было первое настоящее путешествие Сэма через лес на па'ли — не учебные круги по поляне, а настоящий путь: по тропе, через заросли, под сводами светящихся деревьев. Фма'то шёл ровным, спокойным шагом, и Сэм больше не сжимал поводья до побелевших костяшек. Он держал их легко, почти расслабленно, и с удивлением замечал, что его тело начинает привыкать к шестиногому ритму. Вверх-вниз, вверх-вниз, перекат, толчок, снова перекат. Это больше не пугало. Это почти убаюкивало. Рядом ехал Цейк — на взрослом па'ли, крупном, тёмно-сером, с мощным панцирем, исчерченным шрамами. Он сидел в седле так же естественно, как стоял на земле, и его рука, державшая поводья, была расслаблена. Кончик хвоста лениво покачивался в такт шагам. Позади, растянувшись цепочкой, следовала молодёжь. Пей'ла — уже без следа недавнего падения, гордая и сосредоточенная. Тсу'тей и Тси'ра — переговаривавшиеся о чём-то своём. Ка'ну — как всегда молчаливый, но теперь его молчание казалось Сэму не отчуждённым, а просто... Спокойным. Когда впереди показалось Древо Домов — огромное, светящееся, пронзающее небо, — Сэм почувствовал странное тепло в груди. Не от усилия. Не от страха. От узнавания. Он возвращался домой. Не в квартиру-соту с серым рассветом за электрохромным стеклом. Не в лабораторию с гулом вентиляции. А сюда. В живое дерево, полное синих кошек, которые ещё недавно казались ему самыми страшными существами во вселенной. — Ты улыбаешься, — заметил Цейк. — Я задумался, — ответил Сэм. — О чём? — О том, что это, — он обвёл рукой Древо, лес, па'ли, на'ви, всё сразу, — теперь мой дом. Я не выбирал его. Он выбрал меня. Но теперь... Он мой. Цейк ничего не ответил. Только хвост его описал плавную дугу, а уши чуть развернулись вперёд. Он был согласен.

***

Вечер опустился на Древо Домов мягко, как одеяло из мха. Внутри ствола зажглись биолюминесцентные огни — не яркие, приглушённые, создающие уютный полумрак. С верхних ярусов доносились голоса, смех, плач младенца, чья-то песня — низкая, гортанная, похожая на колыбельную. Где-то в центре, у очага, Мо'ат рассказывала истории тем, кто хотел слушать. А снаружи, на ветвях, было тихо. Сэм и Цейк сидели на их обычной ветви — той самой, где проходили утренние уроки языка. Широкая, надёжная, увитая мхом, она выступала из ствола Древа, как балкон, и с неё открывался вид на лес. Сиреневые кроны уходили к горизонту, и где-то там, вдалеке, в тумане угадывались силуэты Аллилуйных гор. Сэм сидел, прислонившись спиной к стволу, и чувствовал, как усталость дня мягко пульсирует в мышцах. Приятная усталость. Заслуженная. Цейк сидел рядом — не напротив, как обычно, а именно рядом, плечом к плечу. Точнее — плечом к локтю, потому что плечо на'ви было значительно выше. Он молчал, но это молчание было не напряжённым, а тёплым. Таким, в котором не нужно заполнять паузы. — Сегодня было, — заговорил Сэм, глядя на лес, — хорошо. Цейк повернул голову — уши вперёд, внимание полное. — Когда я гладил Фма'то... Когда он ткнулся носом мне в плечо... Я почувствовал то же, что и с Торуком. Связь. Но там была тсахейла — у тебя, не у меня, — а тут не было вообще ничего. Только я, мои руки и мой голос. И он меня принял... Принял просто так. Без нейронного интерфейса. Без приказов. Без всего. Цейк кивнул. — Па'ли чувствуют сердце. — сказал он, — Не мысли. Не слова. Сердце. Твоё было открыто. Он почувствовал. — Это странно. — продолжал Сэм, — Я привык, что всё можно объяснить. Химия. Физика. Биология. А тут... Тут объяснения нет. Или есть, но оно... Не научное. — Не всё нужно объяснять. — сказал Цейк, — Иногда нужно просто чувствовать. Сэм хмыкнул. Это было так по-на'вийски — и так не по-человечески. Он помолчал, а потом заговорил снова — тише, теплее: — Молодёжь сегодня... Они были удивительны. Тсу'тей, Тси'ра, Ка'ну. Пей'ла. Они смотрели на меня не как на чужого. Как на... Не знаю. Как на младшего, наверное. Который ещё не умеет, но научится. И когда Пей'ла упала, я просто... Я не думал. Я просто пошёл и помог. И она... Взяла мою руку... Она взяла мою руку. Добровольно. Без страха. — Ты помог ей. — сказал Цейк, — Она это запомнит. — Я не хочу, чтобы запоминала. — покачал головой Сэм, — Я хочу, чтобы это было нормально. Чтобы помогать друг другу было нормально. Как у вас. Цейк долго молчал. А потом сказал — ровно, спокойно, но с какой-то новой интонацией, которую Сэм не слышал раньше: — Я горжусь тобой. Сэм замер. Сердце пропустило удар. Он повернул голову и уставился на Цейка — на его профиль, подсвеченный биолюминесценцией Древа, на расслабленные плечи, на хвост, который медленно ходил из стороны в сторону. — Ты... — Ты учишься быстрее, чем я ожидал. — продолжал Цейк, не глядя на него, — Ты не боишься спрашивать. Не боишься падать. Не боишься быть слабым. Это редкое качество. У на'ви — редкость. У людей — тем более. Завтра у тебя будет новый урок. Но сегодня... Сегодня ты справился. Хорошо справился. Сэм открыл рот. Закрыл. Слова застряли где-то в горле, потому что никто — никто за всю его взрослую жизнь — не говорил ему «я горжусь тобой». Не так. Не этим тоном. Не с этим спокойным, уверенным теплом. И прежде чем он успел подумать — прежде чем он успел включить внутреннего редактора, который обычно фильтровал каждую его фразу, — он сказал: — Ты тоже был удивителен. Сегодня. И всегда. Ты... — он запнулся, чувствуя, как слова несутся вперёд быстрее, чем он может их остановить, — ...ты красивый. Тишина. Сэм замер. Слова повисли в воздухе, как светящиеся усики Эйвы, и он физически ощутил, как они упали — медленно, тяжело, необратимо. Он только что сказал Цейку, что он красивый. Вслух. На полном серьёзе. Без шуток. Без научного контекста. Просто — красивый. — Я... — начал он, чувствуя, как щёки заливает жаром, — Я не это хотел сказать. То есть я хотел. То есть это правда. Но я не планировал... Это прозвучало... Цейк повернул голову. Его вертикальные зрачки в полутьме расширились, уши встали торчком, а кончик хвоста замер на полувзмахе. Он смотрел на Сэма — долгим, изучающим взглядом, — и на его лице, обычно таком спокойном, читалось что-то новое. Не насмешка. Не удивление. Скорее — тихое, осторожное любопытство. Как если бы он впервые увидел нечто, чего не замечал раньше. — Ты считаешь меня красивым? — спросил он. Голос его был ровным. Слишком ровным. Сэм замер. Мысли в голове заметались, как стайка вспугнутых рыб. Можно было отшутиться. Можно было свести всё к научному наблюдению — пропорции, симметрия, биолюминесценция. Можно было извиниться и сделать вид, что он оговорился. В конце концов, он был человеком, а Цейк — на'ви, и между ними лежала пропасть в несколько световых лет, несколько метров роста и несколько совершенно разных биологий. Зачем он вообще это сказал? Зачем? А потом он подумал: к чёрту. Цейк не был ему врагом. Он ни разу — ни единого раза — не дал повода усомниться в себе. Он ждал трое суток у корней Эйвы. Он подставил спину, чтобы поднять Сэма на дерево. Он посадил его на турука и держал в небе. Он учил его языку, ремёслам, выживанию. Он защищал его перед Нейтири, перед Эйтуканом, перед всем кланом. И он ни разу — ни единого раза — не попросил ничего взамен. Ни благодарности. Ни признания. Ничего. Так что да. К чёрту. Сэм может сказать правду. Он поднял глаза на Цейка — прямо, без увёрток, — и заговорил. Голос дрожал, но слова были твёрдыми: — Да. Я считаю тебя красивым. Он перевёл дыхание. Щёки всё ещё горели, но он не отводил взгляда. — Люди, — продолжил он, — называют вас аборигенами. Дикарями. Примитивной расой. Я читал эти отчёты. Я знаю, что о вас пишут. Но даже те, кто вас ненавидит, даже те, кто хочет стереть вас с лица Пандоры, — даже они признают: вы красивы. Ваша кожа. Ваши глаза. Ваша грация. Это не пропаганда. Это объективный факт. Вы — самое эстетически совершенное творение природы, которое человечество когда-либо встречало. И я... Я считаю так же. Глупо это отрицать. Глупо делать вид, что я не замечаю. Я замечаю. Каждый день. С самого первого. Он замолчал, но тут же понял, что не закончил. Потому что одно дело — сказать «вы красивы». И совсем другое — сказать «ты». А он хотел сказать именно «ты». — И ты, — произнёс он тише, чувствуя, как румянец снова заливает лицо, но не позволяя себе отвернуться, — ты тоже красив. Я считаю, что очень. Ты красив не просто как представитель своего народа. Ты красив сам по себе. Твоё лицо. Твои глаза. То, как ты двигаешься. То, как ты говоришь. То, как ты молчишь. То, как ты ждёшь, когда я подбираю слова. То, как ты слушаешь. То, как ты... Всё. Я считаю тебя красивым. Во всём. Я не знаю, как это объяснить научно, и я, наверное, не должен. Просто... Да. Это правда. Он выдохнул. Слова кончились. Он сказал всё, что хотел, и теперь сидел на ветке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а щёки горят так, словно он сунул лицо в костёр. Но ему было не стыдно. Ему было... Легко. Как будто он снял груз, который носил с самой Земли, сам того не замечая. Цейк молчал. Долго. Очень долго. Его вертикальные зрачки были расширены — не от страха, а от чего-то другого, чего Сэм пока не мог понять. Хвост замер. Уши стояли торчком. А потом — медленно, очень медленно — он опустил взгляд. Не от стыда. Не от неловкости. А так, как опускают взгляд, когда хотят запомнить момент. Сохранить его. Спрятать где-то глубоко, где никто не найдёт. — Ты странный человек. — сказал он наконец. Но в его голосе не было насмешки. Только тепло. То самое, которое Сэм чувствовал там, в небе, когда прижимался спиной к его груди, — Ты говоришь вещи, которые никто не говорит. Никогда. — Это плохо? — спросил Сэм. — Нет. — Цейк поднял глаза и посмотрел на него, — Это... Необычно. И ушёл. Бесшумно. Как всегда. Только хвост его на прощание описал плавную дугу и едва заметно коснулся плеча Сэма — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое могло быть случайным. Или нет. Сэм остался на ветви один. Лес шумел внизу. Огни Древа пульсировали в такт дыханию Эйвы. А его щёки горели. Горели так, словно он сидел не на вечернем ветру, а у самого жаркого костра. — Я идиот, — прошептал он в темноту. Лес не ответил. Но где-то в кронах, кажется, фыркнул икран — и этот звук был подозрительно похож на смех.

***

Отношения с Нейтири начались с тишины. И это было лучшим, на что Сэм мог надеяться. После того первого дня в Древе Домов, когда она требовала его казни, а Мо'ат, Цейк и Эйтукан решали его судьбу, Нейтири не сказала ему ни слова. Ни единого. Не на на'ви. Не на английском — который, как Сэм теперь знал, она понимала, но отказывалась использовать. Она просто... Игнорировала его. Проходила мимо, будто его не существовало. Сидела у очага, пока он учился плести корзины, и смотрела в огонь, а не на него. Её уши не разворачивались в его сторону, когда он говорил. Её хвост не замирал, когда он входил в помещение. Для неё он был пустым местом. И Сэм был благодарен. Тихо, тайно, почти трусливо — но благодарен. Он знал, что она могла бы уничтожить его. Не физически — Эйтукан запретил, и она подчинялась отцу, — но словами. Она знала английский. Она могла бы сказать что-то — одно короткое, точное, безжалостное, — что пробило бы его защиту, как стрела пробивает лист. Она выросла с Цейком, она знала, как ссориться, как жалить, как находить слабые места. Если бы она захотела — она могла бы превратить каждый его день в пытку. Но она не хотела. Или, может быть, считала его недостойным даже этого. Сэма это устраивало. Игнорирование было куда лучше, чем враждебность. Игнорирование давало ему пространство. Игнорирование позволяло дышать. Первая трещина появилась незаметно. Это случилось через несколько дней после того, как он помог Пей'ле на пастбище. Сэм не знал, как быстро новости расходятся по Древу — на'ви не пользовались мессенджерами, — но они расходились. Кто-то увидел, как он подал руку упавшей девочке. Кто-то рассказал кому-то ещё. Тсу'тей или Тси'ра, наверное, упомянули за ужином. А может, сама Пей'ла похвасталась перед подругами, что человек помог ей подняться. Так или иначе — Нейтири узнала. Сэм понял это не потому, что она что-то сказала. Она по-прежнему молчала. Но однажды утром, когда он шёл по мостику с корзиной глины, она прошла мимо — и её глаза скользнули по нему. Не задержались. Не выразили ничего. Но скользнули. Раньше она смотрела сквозь него, как сквозь пустое место. Теперь — на него. Это было почти ничего. Но для Сэма это «почти ничего» прозвучало громче любого крика. Прошло ещё несколько дней. Неделя. Может быть, больше — Сэм не считал. Он жил в ритме Древа: уроки языка по утрам, ремёсла днём, редкие выезды на па'ли, вечера с Цейком. Нейтири всё так же молчала. Но теперь она иногда смотрела. Не враждебно. Не с любопытством. Скорее — с оценкой. А потом — постепенно, незаметно — он начал замечать её. Не как угрозу. Не как тень, от которой нужно прятаться. А как часть этого мира. Часть Древа. Часть клана. Он видел, как она тренируется с луком на нижних ветвях — её стрелы летели точно, без промаха, и каждое движение было отточено до совершенства. Видел, как она помогает Мо'ат с травами — её длинные пальцы перебирали листья с той же бережностью, с какой Сэм перебирал образцы минералов. Видел, как она смеётся с молодыми охотницами — и её смех, гортанный и резкий, был таким же, как у Цейка. Фамильным. И ещё он видел, как она с Цейком... Это было самое удивительное. Однажды вечером Сэм сидел на ветвях с корзиной — плёл очередную кривоватую, но уже почти функциональную ёмкость, — когда услышал шум. Не тревожный. Скорее — возня. Он поднял голову и увидел их. Цейк и Нейтири стояли на соседней ветви друг напротив друга. Их уши были прижаты к черепам, хвосты хлестали воздух, клыки обнажены. Они шипели друг на друга — буквально шипели, издавая низкие, гортанные звуки, которые Сэм поначалу принял за угрозу. Он напрягся. Он уже хотел позвать кого-то из взрослых — может быть, Мо'ат, — когда вдруг понял: они не дрались. Они спорили. Из-за какой-то ерунды: кажется, из-за того, кто возьмёт последний фрукт из корзины. Нейтири выхватила фрукт. Цейк зарычал — низко, утробно, — и попытался отнять. Она увернулась, перепрыгнула на другую ветку и показала ему язык. Показала язык! Сэм замер с корзиной в руках и смотрел, как здоровенный трёхметровый воин, сын вождя, гоняется за своей младшей сестрой по ветвям Древа, а она уворачивается и смеётся — тем самым гортанным, лающим смехом, который был точь-в-точь как у него. Через минуту они уже сидели рядом и ели этот злосчастный фрукт по очереди, откусывая по кусочку. Их хвосты переплелись кончиками. Нейтири что-то тихо сказала, и Цейк фыркнул — не сердито, а тепло. По-братски. Сэм отвёл взгляд. Ему вдруг стало неловко — как если бы он подглядел что-то очень личное, не предназначенное для чужих глаз. Но одновременно в груди разлилось тепло. Они были семьёй. Настоящей. Живой. Они могли шипеть друг на друга из-за фрукта, а через минуту сидеть рядом и делить этот фрукт на двоих. Это было так... По-настоящему. Так не похоже на то, что Сэм знал о семьях. О своей семье. Он продолжил плести корзину, но мысли его были далеко. Он думал о том, что Нейтири — та самая Нейтири, что требовала его казни, — теперь смотрела на него. Не сквозь. Не мимо. На него. И он думал о том, что, может быть, однажды — не сейчас, не скоро, — она посмотрит на него так же, как на Цейка. Не с любовью. Не с нежностью. Но с чем-то похожим на признание. На принятие. На то, что он больше не враг. Может быть. Однажды. Но не сегодня. Сегодня он просто плёл корзину и был благодарен за то, что его не ненавидят.

***

Солнце стояло высоко, заливая Древо Домов золотым светом, который просачивался сквозь листву и падал на ветви тёплыми пятнами. Сэм сидел на своей любимой ветке — широкой и надёжной, увитой мхом, — и выстругивал очередную стрелу. Вернее, пытался. Нож в его руке двигался уже увереннее, чем неделю назад, но до мастерства Тсу'рана или даже молодого Ка'ну ему было ещё далеко. Древко получалось чуть кривоватым, оперение — чуть неровным, но мастер, которому он должен был сдать работу, сказал: «Делай. Каждую стрелу. Рука запомнит». И Сэм делал. Каждую стрелу. Каждый день. Стружка летела вниз, в пустоту под ветвями, и где-то там, на нижнем ярусе, её ловили дети. Сэм слышал их голоса — гортанные, звонкие, перебивающие друг друга, — и время от времени бросал взгляд вниз. Детей было пятеро. Самому младшему — года три, не больше: он ещё путался в собственных ногах и хвосте, но уже пытался карабкаться по корням Древа с упорством, достойным взрослого охотника. Самому старшему — может быть, семь или восемь: он уже уверенно лазал по нижним ветвям и сейчас командовал остальными, раздавая указания тоном, который явно копировал у взрослых воинов. Они играли в «войнушку». Сэм не сразу понял это — сначала ему показалось, что они просто бегают друг за другом, — но потом он разглядел: у каждого в руках было по палке, изображавшей лук или копьё, и они делились на два отряда. Один отряд защищал воображаемое Древо. Другой — нападал. Нападавшие издавали боевые кличи — тонкие, пронзительные версии взрослого рыка, — а защитники ощетинивались палками и шипели. Так, как шипели бы взрослые, если бы к Древу подошёл чужак. Сэм смотрел на них и невольно улыбался. Они были такими маленькими — ниже его самого, если не считать того, что даже самый младший из них, встав на цыпочки, почти доставал макушкой до его плеча, — и такими... На'ви. Даже в игре они двигались с той же текучей, кошачьей грацией, что и взрослые. Даже в игре их уши подрагивали, ловя каждый звук, а хвосты балансировали на бегу. Даже в игре они скалили клыки — не агрессивно, а понарошку, — и эти оскалы были точь-в-точь как у Цейка, когда тот смеялся. Один из мальчишек — старший, «командир», — заметил, что Сэм смотрит, и на секунду замер. Его вертикальные зрачки расширились — не от страха, а от любопытства. Сэм уже привык к этим взглядам: дети всё ещё воспринимали его как диковину, но уже не боялись. Мальчишка поднял свою палку-копьё и направил на Сэма — жест, который у взрослого означал бы вызов, а у ребёнка был приглашением. «Иди к нам. Поиграй». Сэм покачал головой и похлопал по недоструганной стреле: «Не могу. Работа». Мальчишка понял, фыркнул — точь-в-точь как Тсу'тей, — и убежал к своим. Через секунду он уже снова командовал осадой воображаемой крепости, забыв о человеке на ветке. Сэм вернулся к стреле. Нож скользнул по дереву, снимая тонкую стружку. Он думал о том, как странно всё сложилось: ещё четыре недели назад он боялся этих детей. Боялся их клыков, их глаз, их хищной грации. А теперь он сидел на ветке, строгал стрелу и наблюдал за их игрой, как соседский дядюшка, который присматривает за малышнёй. И это было... Нормально. Хорошо. Тепло. — Сэм. Он поднял голову. Цейк стоял на ветке рядом — как всегда, бесшумно, как всегда, неожиданно. Сэм уже начал привыкать к этой его способности появляться из ниоткуда, но всё равно каждый раз вздрагивал. Солнце золотило синюю кожу Цейка, и биолюминесцентные точки на его плечах едва заметно пульсировали — расслабленно, спокойно. — Цейк. — отозвался Сэм, откладывая нож, — Что-то случилось? — Ничего плохого. — сказал Цейк, — Завтра ты поможешь воинам. Сэм моргнул. — Каким воинам? — Они вернутся сегодня вечером. С восточных границ. Их патруль заметил стадо талиоангов у Серых Камней. Они летали на разведку. Икраны устали. Их нужно накормить и почистить. Сэм почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал, что однажды это случится. Знал, что его помощь когда-нибудь понадобится не только в плетении корзин и лепке горшков. Но одно дело — знать, и совсем другое — услышать это вот так, солнечным утром, когда ты только что строгал стрелу и смотрел, как дети играют в «войнушку». Он аккуратно отложил недоструганное древко в сторону. Вытер руки о штаны — привычка, от которой он не мог избавиться, хотя штаны давно уже были чистыми. Поднял глаза на Цейка. — Цейк, — сказал он медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я понимаю, что ты хочешь меня ввести в курс всех дел клана. Я ценю это. Правда. Но... Он сглотнул. — Икраны. Чужие икраны. Они же... Они не знают меня. Они не видели меня, как Торук. Они не привыкли ко мне, как Фма'то. Они — хищники. Огромные. С когтями. И клювами. И они очень, очень не любят незнакомцев. Особенно — незнакомцев без тсахейлы. Особенно — людей. Он перевёл дыхание и продолжил — быстрее, потому что слова, как всегда в моменты волнения, начали обгонять друг друга: — Я читал об этом в отчётах. Икраны привязываются к одному на'ви на всю жизнь. Они не подпускают к себе никого, кроме своего всадника. Иногда — ближайших родственников всадника. Иногда — никого. Если чужак подойдёт слишком близко, икран может ударить клювом. Или когтями. Или и тем и другим. И я не уверен, что моя человеческая кожа выдержит удар клюва. Она даже укус насекомого выдерживает с трудом. А клюв икрана — это не насекомое. Он замолчал. Выдохнул. И добавил тише: — Я не боюсь работать. Я не боюсь грязи. Я не боюсь уставать. Но я боюсь, что какой-нибудь чужой икран посмотрит на меня и решит, что я — закуска. И это будет очень короткий разговор. Внизу, под ветвями, дети снова закричали — кто-то победил, кто-то проиграл, — и их голоса эхом разнеслись по Древу. А наверху, на ветке, повисла тишина. Сэм смотрел на Цейка и ждал ответа. Его пальцы всё ещё были в стружке. Его сердце колотилось где-то в горле. А где-то глубоко внутри он думал: «Пожалуйста, пусть он скажет, что это была шутка. Пожалуйста. Пусть это будет учебная тревога. Пусть...» Цейк выслушал всё это с тем же невозмутимым выражением, с каким выслушивал все предыдущие панические монологи Сэма: спокойно, терпеливо, не перебивая. Его уши были развёрнуты вперёд, хвост медленно ходил из стороны в сторону. Когда Сэм закончил, Цейк помолчал ещё секунду — ровно столько, чтобы тишина стала весомой, — и сказал: — Ты поможешь воинам. Сэм открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты... Ты вообще слушал, что я говорил? — Слушал. — Всё? — Всё. — Цейк чуть наклонил голову, — Ты боишься. Это понятно. Но ты справишься. — Я боюсь не абстрактно! — Сэм взмахнул руками, едва не скинув недоструганную стрелу с ветки, — Я боюсь конкретно. Я боюсь, что икран откусит мне руку. Или лицо. Или руку и лицо одновременно. Это не иррациональный страх, Цейк. Это рациональный страх, основанный на объективных данных о размере, весе и темпераменте горных банши! — Темперамент, — поправил Цейк. Английское слово он произнёс почти без акцента. — Да, темперамент! — Сэм уже почти кричал, — У них плохой темперамент! Они хищники! Они едят мясо! Я — мясо! Цейк не ответил. Он просто стоял и смотрел на Сэма с выражением, которое можно было описать только как «бесконечное на'вийское терпение». И в этот момент Сэм проклял эту черту. Про себя. Громко. С чувством. Потому что он уже знал этот метод. Он испытал его на себе. Это был тот самый метод, которым на'ви учили своих детей — и, как оказалось, чужаков тоже. Никаких объяснений. Никаких постепенных шагов. Никаких «давай сначала попробуем на безопасном расстоянии». Просто — бросок в пекло. Хочешь научиться лазать? Лезь на дерево. Хочешь научиться летать? Садись на турука. Хочешь научиться ездить верхом? Вот тебе па'ли, он огромный, как слон, удачи. И каждый раз — каждый раз, чёрт возьми, — это работало. Не потому что Сэм был храбрым. Не потому что он был способным. А потому что у него не было выбора. Потому что когда тебя бросают в пекло, ты либо горишь, либо учишься летать. И на'ви знали это. Они знали это на каком-то глубинном, инстинктивном уровне, который не требовал слов. Сэм представил, как это выглядит с их стороны. Маленький детёныш на'ви впервые лезет на дерево — и падает. Ему больно. Он плачет. Мать не бежит к нему, не подхватывает на руки, не дует на царапину. Она стоит рядом и ждёт. Детёныш встаёт, отряхивается и лезет снова. Потому что никто не скажет ему: «Давай завтра». Никто не предложит лёгкий путь. Ты либо учишься, либо не выживаешь. И это не жестокость. Это любовь. Суровая, древняя, на'вийская любовь. И теперь эта любовь направлена на него. На Сэма Клафлина. Тридцатидвухлетнего геолога-спектрометриста, который ещё четыре недели назад боялся выходить из лаборатории без маски. Он вспомнил, как Цейк впервые начал учить его лазать. Это было полторы недели назад — солнечным утром, когда Сэм, ещё сонный и взъерошенный, вышел из своего жилища с твёрдым намерением позавтракать. Вместо завтрака он получил урок. Цейк ждал его у подножия Древа и сказал: «Сегодня ты полезешь сам». Сэм тогда посмотрел на отвесную кору, уходящую вверх на десятки метров, и рассмеялся. Нервно. Потом понял, что Цейк не шутит, и перестал смеяться. «Я не могу. — сказал он, — Я человек. У меня нет хвоста. У меня нет когтей. У меня нет твоих мышц. Я просто... Не могу». Цейк выслушал всё это, а потом подвёл его к небольшому выступу в коре — самому нижнему, который для на'ви был даже не ступенькой, а так, случайной неровностью, — и сказал: «Это твоя первая цель. Достань до неё рукой. Только рукой. Потом следующая». Сэм достал. Подпрыгнув. Потом следующую — подтянувшись на руках и едва не сорвавшись. Его пальцы скользили по коре, ноги болтались в воздухе, а Цейк стоял внизу и не помогал. Просто стоял и смотрел. И Сэм, задыхаясь от натуги и тихо матерясь себе под нос, лез. Целый час. Он одолел, наверное, метра три — расстояние, которое ребёнок-на'ви преодолевает за несколько секунд, — и спустился обратно с дрожащими от усталости руками и сбитыми в кровь коленями. Он был зол. Он был вымотан. Он был готов проклинать всё на свете. А Цейк сказал: «Хорошо. Завтра — четыре метра». И Сэм понял: это не наказание. Это и есть тот самый метод. Метод, которым на'ви учили своих детей — и, как оказалось, чужаков тоже. Просто бросаем в пекло. И стоим рядом. Всегда рядом. — Я ненавижу этот метод, — сказал он вслух. Цейк моргнул. — Какой метод? — Ваш. На'вийский. «Бросаем в пекло и смотрим, выживет или нет». Ты сделал это с деревом. Ты сделал это с туруком. Ты сделал это с па'ли. И каждый раз я думал, что умру. И каждый раз я не умирал. Но это не значит, что мне нравится. Цейк выслушал эту тираду с тем же спокойствием. Затем уголки его губ дрогнули. — Ты заметил, — сказал он. — Что заметил? — Метод. Ты понял, как мы учим. — Цейк чуть наклонил голову, — Это хорошо. Ты думаешь. Думать — важно. Но думать — не всё. Иногда нужно просто делать. — Делать — это как? Подойти к чужому икрану и сказать: «Привет, я Сэм, я тут чтобы тебя покормить, пожалуйста, не откусывай мне руку»? — Примерно, — сказал Цейк. — Примерно?! — Ты будешь не один. Воины будут рядом. Их икраны слушаются их. Ты просто поможешь с едой и чисткой. Ничего опасного. — Ничего опасного! — Сэм драматично воздел руки к небу, — Ты говорил это про турука. Про па'ли. Про дерево. Про фрукт. Про всё. И каждый раз это было опасно! — Ты выжил, — заметил Цейк. — Это не аргумент! — Это лучший аргумент. Сэм открыл рот, чтобы возразить — и осёкся. Потому что возразить было нечего. Он действительно выжил. Все четыре раза. И, если честно, он знал, что выживет и в пятый. Не потому что был храбрым. А потому что Цейк был рядом. Потому что Цейк никогда не бросал его в пекло одного — он всегда был поблизости, готовый подхватить, если что-то пойдёт не так. И это — Сэм понимал теперь — тоже было частью метода. Не «бросаем и смотрим». А «бросаем и стоим рядом, готовые поймать». — Ладно. — сказал он тихо, — Я помогу. Но, — Сэм поднял палец, — я хочу, чтобы ты знал: я проклинаю ваш метод. Я понимаю, почему вы так делаете. Я уважаю его. Но я его проклинаю. Цейк издал короткий гортанный смешок — тот самый, который означал, что шутка принята, — и положил свою огромную, тёплую ладонь на плечо Сэма. — Завтра утром. — сказал он, — У скальной площадки. Не опаздывай. И ушёл. Бесшумно. Как всегда. А Сэм остался сидеть на ветке, с недоструганной стрелой в одной руке и ножом в другой, и думал о том, что завтра его, возможно, съест чужой икран. Или — что более вероятно — он снова выживет. И снова удивится. И снова проклянёт этот метод. А потом поблагодарит за него. Молча. Про себя. Как всегда.