Мой на'ви

Утро началось с того, что Сэм проснулся раньше обычного — не от света, не от звука, а от внутреннего беспокойства, которое поселилось где-то под грудиной ещё вчера и с тех пор никуда не ушло. Сегодня ему предстояло работать с икранами. С чужими икранами. С икранами, которые не знали его, не видели его и, возможно, не хотели видеть. Он позавтракал без аппетита — те же фрукты, та же лепёшка, — но вкуса почти не заметил. Почистил зубы своей самодельной щёткой. Натянул свитер, поправил комбинезон. Бросил взгляд на кофр с «Кроносом», стоявший в углу жилища. Когда-то — ещё неделю назад — он таскал его повсюду, как спасательный круг. Теперь кофр лежал на месте, и Сэм доставал его только по вечерам: открывал, проверял сохранность прибора, иногда просто сидел, положив на него руку, и вспоминал Землю. Это было его тайное. Его личное. Единственное, что осталось от прежней жизни — и он не был готов делить это с кланом. Пока. Когда-нибудь. Но не сегодня. Сегодня он оставил кофр в углу и вышел из жилища налегке. Скальная площадка находилась на западной стороне Древа Домов, там, где исполинские корни выходили наружу и образовывали широкое, плоское пространство, залитое утренним солнцем. Это было что-то среднее между аэродромом, конюшней и лежбищем морских котиков: здесь икраны отдыхали после полётов, здесь их чистили, кормили и оставляли греться на тёплом камне. Когда Сэм подошёл, площадка уже была полна жизни. Икранов было около десятка. Они лежали на каменных выступах, свесив крылья и подставив бока солнцу, или сидели на корточках, как огромные кожистые птицы, и чистили когти клювами. Их окрас варьировался от тёмно-синего до бирюзового, от зелёного с оранжевыми пятнами до почти чёрного с фиолетовым отливом. Каждый был уникален. Каждый был огромен. При виде приближающегося человека некоторые из них повернули головы, и Сэм почувствовал, как на него уставились несколько пар глаз — крупных, с вертикальными зрачками, оценивающих. Воины уже были здесь. Сэм узнал Тсу'рана — мужчину со шрамом, который сдержанно кивнул при его появлении. Рядом с ним стояли ещё трое: молодая охотница с длинной косой, которую Сэм видел на тренировках, но чьего имени ещё не запомнил; пожилой воин с глубокими морщинами на лице и седеющими висками; и ещё один — коренастый, молчаливый, с мощными руками и шрамом через всё предплечье. Все они были заняты делом: кто-то распутывал ремни седла, кто-то перебирал корзины с рыбой, кто-то уже чистил своего икрана — тёр жестковатой губкой из древесной коры его бока, снимая грязь и отмершие чешуйки. Цейк стоял чуть поодаль — не вмешивался, но наблюдал. Его присутствие было как якорь. Сэм знал: если что-то пойдёт не так, Цейк вмешается. Но до тех пор — он будет стоять и смотреть. И ждать. — Tawtute. — окликнул его Тсу'ран. В его голосе не было насмешки — скорее, деловое приветствие. Он указал на плетёную корзину, стоявшую у края площадки, — Рыба. Неси. Сэм кивнул. Рыба — это просто. Он подошёл к корзине, взялся за ручки и поднял её. Она была тяжёлой, но не настолько, чтобы он не справился. Внутри лежала нарезанная кусками свежая рыба — серебристая, с голубоватыми плавниками, пахнущая рекой. Сэм понёс её туда, куда указал Тсу'ран, — к пожилому воину, чей икран, тёмно-синий с белыми пятнами на крыльях, уже нетерпеливо переступал с ноги на ногу и клекотал. — Fìtsenge yem, — сказал воин, показывая на плоский камень перед икраном. Сэм поставил корзину и отступил на шаг. Икран уставился на него — прямо, не мигая, — и Сэм на секунду замер. Глаза икрана были ближе, чем ему хотелось бы. Он видел своё отражение в их чёрных зрачках. Затем икран перевёл взгляд на рыбу, издал довольный клёкот и принялся за еду, а Сэм выдохнул. Первый раунд. Пронесло. Дальше пошло легче. Он носил рыбу — корзину за корзиной, — и с каждым разом его шаги становились увереннее. Молодая охотница, которую звали Айвари, показала ему, как правильно чистить икрана: сначала — вдоль гребня, жёсткой губкой, снимая грязь; потом — мягкой тканью, пропитанной маслом из каких-то семян, чтобы чешуя блестела; в конце — проверить когти, не треснули ли, и если нужно — подпилить специальным камнем. Сэм слушал, кивал и запоминал. Он не пытался чистить сам — пока, — но он подавал губки, держал ткани, подносил камни. Он был полезен. И это было... Приятно. А потом настал момент, которого он боялся. — Set nga. — сказал Тсу'ран и указал на своего икрана — того самого, со шрамом через бровь. Они были похожи: воин и его зверь. Оба суровые. Оба молчаливые. Оба со шрамами, — Poeyä sprevit yur. Po ke ngampìyä. — Nga lu mwey? — со скепсисом поинтересовался Сэм. — Oe lu mwey. — ответил Тсу'ран, — Po ke lu. Slä txo nga lìyevängu txopu, po 'ayeyk. Rä'ä txopu sivi. Сэм глубоко вздохнул, взял губку и подошёл к икрану. Зверь посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — но не зарычал, не оскалился, не отпрянул. Сэм протянул руку. Медленно. Открытой ладонью вверх — так, как учил Цейк, когда он впервые касался турука. И тут же, сам того не заметив, начал бормотать. — Господи, только бы не съел, пожалуйста, я всего лишь хочу почистить тебе гребень, это не больно, это даже приятно, многие икраны любят, когда им чистят гребень, я надеюсь, ты тоже любишь, пожалуйста, люби, пожалуйста, не ешь меня... Он бормотал это на смеси английского и ломаного на'ви, и слова текли сплошным потоком, тихим и монотонным, как молитва. Он не осознавал, что говорит вслух. Он вообще мало что осознавал в этот момент — его сознание сузилось до размеров гребня и когтей, которые были в опасной близости от его лица. А потом — он сам не понял, как это вышло — он зажмурился. Сильно. До цветных кругов под веками. И отвернулся. Буквально повернул голову в сторону, как если бы это могло спасти его от укуса. Как если бы икран, решив атаковать, передумал бы только потому, что жертва на него не смотрит. Это была совершенно иррациональная, абсолютно детская реакция — но его тело сделало это раньше, чем разум успел вмешаться. Где-то на краю сознания он услышал звук. Короткий. Гортанный. Похожий на смех. Это был Тсу'ран — Сэм узнал бы этот сухой, отрывистый смешок где угодно. К нему присоединился другой — кажется, Айвари, молодая охотница. И третий — пожилой воин, чей смех был похож на скрип старого дерева. Даже коренастый молчаливый воин со шрамом на предплечье издал низкий, рокочущий звук — почти как мурлыканье, только громче. И, кажется, — Сэм не мог бы поклясться, но готов был поставить свой спектрометр, — даже икраны смеялись. Один из них, тот самый тёмно-синий с белыми пятнами, фыркнул с каким-то особенно выразительным присвистом, а другой, бирюзовый, издал клёкот, подозрительно похожий на человеческое «ха». Сэм открыл глаза. Повернул голову обратно. Его щёки горели. Его рука всё ещё висела в воздухе, не коснувшись гребня. Икран Тсу'рана смотрел на него с выражением, которое Сэм мог интерпретировать только как «ты серьёзно?». — Я закончил? — спросил Сэм, не оборачиваясь. — Ты ещё не начал, — ответил Тсу'ран, и в его голосе всё ещё звенел смех. — Отлично. — пробормотал Сэм, — Просто отлично. И, всё ещё бормоча что-то неразборчивое — теперь уже, кажется, про то, что он учёный, а не закуска, — он наконец коснулся гребня. Пальцы коснулись чешуи на гребне. Чешуя была тёплой, шероховатой, с мелкими зазубринами по краям. Икран фыркнул — негромко, без угрозы, — и чуть наклонил голову, подставляя гребень под руку. Сэм начал чистить. Осторожно. Методично. Губка двигалась вдоль гребня, снимая пыль и мелкие чешуйки. Икран стоял неподвижно. Его дыхание было ровным, и Сэм чувствовал, как поднимается и опускается его грудная клетка — огромная, мощная, обтянутая тугой кожей. Это было странно. Это было страшно. Но это было... Возможно. Он справлялся. — Достаточно. — сказал Тсу'ран через несколько минут, — Хорошо. Сэм опустил губку и отступил. Руки дрожали — но он справился. Он почистил чужого икрана. И тот его не укусил. Даже не огрызнулся. Даже не посмотрел косо. Тсу'ран повернулся к Сэму и посмотрел на него — долгим, оценивающим взглядом. Его лицо, покрытое шрамами и ритуальными узорами, было непроницаемым. Но потом он кивнул. Коротко. Скупо. Один раз. Это был тот самый кивок, который у на'ви означал одобрение. Не похвалу — на'ви не были щедры на похвалы, — а именно одобрение. Признание. «Ты сделал. Ты справился. Ты не бесполезен». Сэм не нашёлся, что ответить. Он просто стоял, прижимая губку к груди, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от солнца. Не от работы. От того, что самый суровый воин клана только что признал его. Пусть молча. Пусть скупо. Но признал. Цейк, стоявший поодаль, ничего не сказал. Но его уши были развёрнуты вперёд, а кончик хвоста описывал в воздухе медленные, довольные круги. Этого было достаточно.

***

Солнце уже поднялось высоко, когда работа на скальной площадке вошла в размеренный ритм. Сэм успел почистить гребень икрану Тсу'рана, подать корзины с рыбой ещё троим воинам и даже помочь Айвари с маслом для чешуи её бирюзовой самки. Руки его больше не дрожали, а сердце билось ровно. Он почти поверил, что справился. Почти. А потом к Тсу'рану подошёл молодой воин — один из тех, кто вернулся с патрулём, — и что-то негромко сказал. Тсу'ран выслушал, кивнул и повернулся к Сэму. — Oel kin futa kä ne Olo'eyktan. — сказал он, — Nì'aw tì'o'. Ngal tsaylìng Neyim. Сэм моргнул. — Синим? Тсу'ран указал на икрана, который до этого сидел в дальнем углу площадки и, казалось, дремал. Это был крупный самец — не такой огромный, как турук, но заметно больше остальных икранов. Окрас у него был глубокий, тёмно-синий с фиолетовым отливом, а на кончиках крыльев чешуя переливалась, как аметист. Глаза — два крупных и два поменьше — были полуприкрыты. Он выглядел спокойным. Даже сонным. — Синий. — повторил Сэм, — Po... lu mwey? — Fralo ke. — ответил Тсу'ран, и в его голосе Сэму почудилась тень усмешки, — Ke fralo. Slä nga tayok. И ушёл. Просто развернулся и ушёл, оставив Сэма наедине с чужим икраном. Сэм проводил его взглядом, чувствуя, как знакомая свинцовая тяжесть возвращается в колени. Затем перевёл взгляд на Синего. Синий всё так же полулежал на каменном выступе, и его грудная клетка мерно вздымалась и опускалась. Он выглядел мирно. Почти безобидно. — Ладно. — прошептал Сэм, неспешно приближаясь к икрану, — Синий. Давай знакомиться. Я Сэм. Я буду тебя чистить. Ты будешь меня... Не кусать. Договорились? Синий не ответил. Только кончик его хвоста едва заметно шевельнулся. Сэм воспринял это как знак согласия. Он взял губку и осторожно, шаг за шагом, приблизился к икрану. Синий не двигался. Его глаза были по-прежнему полуприкрыты. Сэм подошёл ближе. Ещё ближе. Протянул руку с губкой, коснулся чешуи на плече зверя — тёплой, гладкой, переливающейся в солнечном свете, — и начал чистить. Медленно. Аккуратно. Губка двигалась вдоль плеча, снимая невидимую глазу пыль. Синий не реагировал. Вообще. Никак. Ни фырка, ни движения, ни поворота головы. Сэм почти расслабился. Почти. А потом Синий резко распахнул глаза. Все четыре. И издал громкий, пронзительный клёкот прямо над ухом Сэма. Сэм подпрыгнул. Буквально. Обе ноги оторвались от земли, губка вылетела из рук, и он отскочил на добрый метр назад, приземлившись на полусогнутых и выставив перед собой руки в защитном жесте. Сердце колотилось где-то в горле. Синий снова прикрыл глаза. Его морда — насколько морда икрана вообще могла выражать эмоции — выглядела до отвращения довольной. Сэм выдохнул. Поднял губку. Поправил свитер. — Ладно. — сказал он, — Это была разминка. Теперь — серьёзно. Он снова приблизился. Снова начал чистить. На этот раз — ещё осторожнее, ещё медленнее. Губка двигалась вдоль спины икрана, снимая пыль и отмершие чешуйки. Синий молчал. Его дыхание было ровным. Прошло полминуты. Минута. Сэм начал думать, что, может быть, всё обойдётся. Может быть, это была разовая акция. И тогда Синий дёрнул крылом. Резко. Без предупреждения. Огромное кожистое крыло распахнулось, едва не задев Сэма по лицу, и тут же сложилось обратно. Сэм снова отскочил — на этот раз не так далеко, но так же испуганно, — и упёрся спиной в соседнего икрана. Тот, бирюзовый самец Айвари, недовольно фыркнул и покосился на человека, и Сэм торопливо извинился. Синий, казалось, ухмылялся. Это было невозможно — икраны не умели ухмыляться, — но Сэм готов был поклясться, что уголки его клюва приподнялись. — Ты делаешь это нарочно, — сказал Сэм. Синий моргнул. Сначала верхней парой глаз, потом — нижней. Сэм сжал зубы. Он понимал, что происходит. Этот икран — умный, чёрт возьми, — играл с ним. Как кошка с мышью. Он видел, что человек боится, и находил это забавным. И он продолжал бы это делать, пока Сэм не перестанет реагировать. Или пока у Сэма не кончатся нервы. Нервы кончились раньше. На пятом эпизоде — когда Синий, дождавшись, пока Сэм снова начнёт чистить, внезапно щёлкнул клювом в сантиметре от его пальцев, — Сэм взорвался. Не страхом. Злостью. Той особенной, бессильной злостью, которая приходит на смену страху, когда страх выгорает дотла. — Так! — сказал он громко и бросил губку на камень, — Всё! Хватит! Он обошёл икрана — быстро, решительно, не давая себе времени передумать, — и встал прямо перед его мордой. Ровно напротив. Четыре глаза уставились на него с расстояния вытянутой руки. Из ноздрей Синего вырывался тёплый воздух, пахнущий рыбой. Его клюв — длинный, зазубренный по краям — был достаточно близко, чтобы Сэм видел каждую царапину на нём. Это было страшно. Очень страшно. Но злость оказалась сильнее. — Слушай внимательно. — сказал Сэм, поднимая указательный палец, — Ты, может быть, большой. Ты, может быть, страшный. Ты, может быть, можешь перекусить меня пополам одним движением. Я признаю всё это. Но это не значит, что ты можешь вести себя как... Как невоспитанный подросток! Синий моргнул. — Я здесь помогаю. — продолжал Сэм, и его голос, поначалу дрожавший, становился всё твёрже, — Я не воин. Я не охотник. Я — учёный. Я мог бы сидеть в своей комнате и разбирать спектрометр. Но я здесь. Я чищу твою чешую. Я подаю тебе рыбу. Я делаю это, потому что меня попросили. А ты... Ты ведёшь себя так, как будто я — твоя личная игрушка. Это невежливо! На площадке стало тихо. Слишком тихо. Сэм, сам того не замечая, повысил голос настолько, что его было слышно всем. Он не видел — он стоял спиной, — но Айвари перестала чистить свою самку. Пожилой воин замер с корзиной в руках. Коренастый молчаливый воин поднял голову. Даже икраны, кажется, прислушались. Один из них — тот самый тёмно-синий с белыми пятнами — наклонил голову набок и издал тихий, вопросительный клёкот, как если бы спрашивал: «Что это там происходит?» — Правила хорошего тона! — продолжал Сэм, расхаживая перед мордой Синего туда-сюда, как лектор перед аудиторией, — Слыхал о таких? Первое правило: когда кто-то делает тебе хорошо, ты не пытаешься откусить ему пальцы! Второе правило: когда кто-то боится, ты не пользуешься этим, чтобы развлекаться! Третье правило — и это самое важное! — если ты большой и страшный, это не значит, что ты главный! Главный — тот, кто ведёт себя достойно! Синий смотрел на него, не моргая. Все четыре глаза. Его хвост, до этого нервно хлеставший по камню, замер. — Я закончил. — сказал Сэм, переводя дыхание. Щёки его горели, — Если ты хочешь, чтобы я продолжил чистить, — будь добр, веди себя прилично. Если нет — я уйду. И ты останешься грязным. Выбирай. Он скрестил руки на груди. Жест был нелепым — человек, метр восемьдесят семь, стоял, скрестив руки, перед хищником размером с грузовик, — но в этот момент Сэму было всё равно. Он перегорел. Его страх выгорел дотла, и на пепелище осталась только решимость. Прошла секунда. Другая. Третья. А потом Синий сделал то, чего Сэм не ожидал. Он фыркнул — тихо, без угрозы, — и наклонил голову, подставляя гребень. Так же, как до этого делал икран Тсу'рана. Только теперь это выглядело не как согласие, а как... Извинение? Сэм выдохнул. Медленно. Очень медленно. Затем поднял губку с земли и начал чистить. Синий стоял неподвижно. Никаких клёкотов. Никаких крыльев. Никаких щелчков клювом. Просто стоял и давал себя чистить, как хорошо воспитанный икран. Где-то за спиной раздался гортанный смешок. Кажется, Айвари. Затем — низкий, рокочущий смех пожилого воина. Затем — сухой, отрывистый хмык коренастого. И, наконец, голос Тсу'рана, который, как оказалось, уже вернулся и до этого наблюдал всю сцену с каменного выступа: — Nga pxiset sar san sì lor fpi ikranur. — сказал он, — Teri... aykeyey a sultan? — Srane. — ответил Сэм, не оборачиваясь, — Ulte lam fwa pol tsat tslolam. Синий фыркнул — на этот раз с явным самодовольством. А Сэм продолжал чистить. И, может быть, ему показалось, но чешуя под его рукой блестела ярче обычного.

***

Вечер опустился на Древо Домов мягко, как всегда — с пением цикад (да, такие здесь тоже были), с мерцанием биолюминесцентных огней в стенах, с отдалённым смехом молодняка на верхних ярусах. Сэм сидел в своём жилище, скрестив ноги на циновке, и перед ним был раскрыт кофр с «Кроносом-7М». Он делал это не каждый вечер, но часто. Когда день был слишком длинным. Когда мыслей становилось слишком много. Когда ему нужно было напомнить себе, кто он такой. Он открывал кофр, доставал прибор — тяжёлый, надёжный, пахнущий металлом и старой изоляционной лентой, — и раскладывал его на части. Сенсоры. Кабели. Калибровочный модуль. Каждая деталь была знакомой. Каждая — напоминанием о том, кем он был до всего этого. До Пандоры. До крушения. До Эйвы. Он не пользовался прибором уже практически целый месяц. Но сам ритуал — разобрать, протереть, проверить, собрать — успокаивал. Как медитация. Как молитва. Он как раз откручивал крышку спектрометрического сенсора, когда полог его жилища дрогнул. Сэм поднял голову. На пороге стоял Тсу'ран. Это было настолько неожиданно, что Сэм замер с отвёрткой (самодельной, конечно же) в руке. Тсу'ран никогда не приходил к нему. Никто из взрослых воинов не приходил — они общались с ним на площадке, на тренировках, у очага, но не здесь. Его жилище было его убежищем. Его личным пространством. И теперь на пороге стоял самый суровый воин клана, заполняя собой весь проём, и смотрел на Сэма сверху вниз. — Тсу'ран. — сказал Сэм, откладывая отвёртку, — Что-то случилось? Тсу'ран не ответил сразу. Он шагнул внутрь — пригнувшись, потому что проём был рассчитан на на'ви, но всё равно низковат для него, — и опустился на корточки. Теперь их лица были почти на одном уровне. Сэм видел его шрамы, его ритуальные узоры, его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, — в которых не было ни угрозы, ни насмешки. Только что-то спокойное. Серьёзное. Почти... Торжественное. — Nga soli txantsan, — сказал Тсу'ран. Голос его был низким, грубоватым, но слова прозвучали чётко. Сэм моргнул. Он не ожидал этого. Не от Тсу'рана. Не здесь. Не сейчас. — Irayo, — ответил он тихо. Тсу'ран протянул руку. В его огромной, покрытой мозолями ладони лежало что-то маленькое — по крайней мере, маленькое по сравнению с его пальцами. Сэм присмотрелся. Это был клык. Крупный, изогнутый, заострённый на конце, с тёмной эмалью, отполированной до блеска. У основания клыка было просверлено аккуратное отверстие, через которое был продет кожаный шнурок. — Syehatan. — сказал Тсу'ран, — Fì'u ngaru. Ftangtxopu. Сэм уставился на клык. Это был зуб танатора — он узнал его по форме, по характерному изгибу, по тому, как эмаль переливалась в свете биолюминесцентных стен. Такие клыки носили только лучшие воины. Только те, кто доказал свою храбрость в бою или на охоте. А теперь один из них лежал перед ним — предназначенный человеку, который не держал в руках оружия и падал в обморок от одного вида цветка-хищника. — Я... — Сэм сглотнул, — Я не могу это принять. Это слишком... Я не воин. Я не охотился на танатора. Я просто почистил икрана. Тсу'ран чуть наклонил голову — жест, который Сэм уже привык расшифровывать как лёгкое недоумение, смешанное с терпением. — Nga txopu soli. — сказал он, — Slä soli. Fì'u lu syeha. Ke kin futa tìron palulukanit fte lu syeha. Kin nì'aw futa nga kem si a zene, krr a nga txopu si. Он положил клык на циновку перед Сэмом — осторожно, почти бережно, — и поднялся. — Yem. — сказал он, — Ke yem. Slä zerok: nga ke lu ketsuk. И ушёл. Так же молча, как пришёл. Полог колыхнулся и замер. Шаги стихли в коридоре. Сэм остался один. Он сидел на циновке, скрестив ноги, и смотрел на клык. Тот лежал перед ним — огромный, изогнутый, отполированный до блеска, — и в его тёмной эмали отражался свет стен. Кожаный шнурок был сплетён вручную, грубовато, но крепко. Сэм протянул руку и коснулся клыка. Он был тёплым — не от того, что его держали в ладони, а от того, что кость, из которой он был сделан, сама по себе хранила тепло. Он взял клык в ладони. Взвесил. Закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись картинки: обломки скиммера, корни Эйвы, его дрожащая рука, тянущаяся к туруку. Его ноги, соскальзывающие с бока па'ли. Его голос, срывающийся на крик перед мордой Синего. «Я боялся, но сделал». Тсу'ран сказал это так просто. Так буднично. Как если бы это действительно что-то значило. Сэм открыл глаза. Он посмотрел на кофр с «Кроносом» — свой последний якорь из прежней жизни. Потом — на клык. Потом — снова на кофр. Он подвинул кофр чуть в сторону — освобождая место — и положил клык рядом с ним. Не на кофр. Не вместо него. Рядом. Как ещё одну ценную вещь. Как доказательство того, что он — Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист, боящийся всего на свете; который всё ещё боится. Но делает. И всё же — он не мог не поморщиться. Клык. Настоящий. Чей-то. Вернее — не чей-то, а чьего-то. Он принадлежал живому существу. Огромному, страшному, величественному танатору, который ходил по этому лесу, дышал этим воздухом, охотился, ел, спал, чувствовал боль и, возможно, радость. А теперь его клык лежал на циновке перед человеком, который даже муху не мог прихлопнуть без угрызений совести. Сэм никогда не любил такие подарки. Никогда. Ещё на Земле его передёргивало от одного вида охотничьих трофеев — чучел, рогов, шкур, развешанных по стенам чьих-то кабинетов. Ему казалось это бездушным. Нечеловечным — вот странное слово для того, что делали именно люди. Но он знал, что люди охотились не так, как на'ви. Люди отстреливали животных ради забавы. Ради фотографий. Ради того, чтобы повесить голову на стену и хвастаться перед гостями. Они убивали не потому что нуждались в пище, а потому что могли. Потому что им нравилось. На'ви были другими. Он видел это. Они охотились, чтобы жить. Они благодарили каждое убитое животное. Они использовали всё — мясо, шкуру, кости, — и ничего не выбрасывали. Каждый клык на ожерелье Эйтукана был не просто украшением. Это была память. Это была благодарность. Это было признание: «Ты умер, чтобы мы жили. Мы помним». И теперь этот клык — клык танатора — лежал перед ним. Подарок. Искренний. Честный. От самого сурового воина клана. Тсу'ран не стал бы дарить такое просто из вежливости. Если он отдал клык — значит, он действительно считал, что Сэм его заслужил. И выбросить такой подарок было бы... Немыслимо. Невозможно. Просто неправильно. Сэм вздохнул. Он взял клык в ладони — осторожно, почти благоговейно, — и провёл пальцем по тёмной, отполированной эмали. Она была гладкой, как стекло, и тёплой. — Прости. — прошептал он, — Я не знаю твоего имени. Я не знаю, как ты жил и как умер. Но я знаю, что ты был живым. И я... Я сохраню это. Не как трофей. Как память. О тебе. И о том, что кто-то посчитал меня достойным носить твой клык. Он говорил это тихо, едва шевеля губами, и где-то в глубине души понимал, что это глупо. Что танатор не слышит его. Что зверю, убитому, возможно, много лет назад, всё равно. Но ему — нет. Ему было не всё равно. И это, наверное, и было тем, что отличало его от большинства людей. Не отсутствие страха. Не храбрость. А вот это — тихое «прости», сказанное клыку, который никогда не ответит. Он положил клык обратно. Рядом с кофром. Не на него. Не вместо него. Рядом. ...И, наверное, это было лучшее, что с ним случалось. После Эйвы. После Цейка. После всего.

***

— Сегодня мы снова будем лазать, — сказал Цейк. Сэм, который в этот момент как раз завтракал очередным utu mauti, поднял голову и посмотрел на него с выражением человека, который уже знает, что сейчас произойдёт, и заранее с этим смирился. — С вами? — уточнил он. — С ними, — Цейк указал подбородком куда-то вверх. Сэм проследил за его взглядом и увидел молодняк. Тсу'тей, Тси'ра, Ка'ну и Пей'ла уже сидели на нижних ветвях Древа и свешивали ноги в пустоту. При виде Сэма Тсу'тей издал короткий гортанный свист — что-то среднее между приветствием и вызовом. Пей'ла помахала рукой. Тси'ра ухмыльнулась. Ка'ну, как обычно, молчал, но кончик его хвоста подрагивал в предвкушении. — Они тоже учатся. — добавил Цейк, — Будете вместе. Кто первый доберётся до ветви с красным мхом — тот победил. Сэм посмотрел на ветвь с красным мхом. Она находилась метрах в десяти над землёй — для на'ви это было даже не упражнение, а так, разминка. Для него — Эверест. — Это соревнование? — спросил он, — Потому что если да, то я заранее проиграл. — Это игра. — поправил Цейк, — В игре не проигрывают. В игре учатся. И отошёл в сторону — наблюдать. Сэм вздохнул, отложил недоеденный фрукт и подошёл к подножию Древа. Кора здесь была исчерчена глубокими трещинами, и некоторые из них образовывали что-то вроде естественных ступеней. По крайней мере, так это выглядело, когда на'ви по ним карабкались. Когда же за дело брался Сэм, эти «ступени» превращались в отвесную стену, на которой не было ни одной надёжной опоры. — Правила простые. — объявил Тсу'тей, спрыгивая с ветки и приземляясь рядом. Он говорил на смеси на'ви и английского — так они общались теперь чаще всего, — Лезем вверх. Кто первый на ветке с красным мхом — тот кричит «Oel wìntxu!». Это значит «я победил». Падать можно. Ловить будем. Готов? — Нет, — честно ответил Сэм. — Хорошо. — сказал Тсу'тей и, не дав ему опомниться, крикнул, — Kalwe! Игра началась. Молодняк рванул вверх с той же лёгкостью, с какой Сэм вставал с кровати по утрам. Тсу'тей взлетел по стволу, как ящерица, используя малейшие выступы коры. Тси'ра избрала другой путь — по лиане, свисавшей с верхней ветви, — и уже через несколько секунд была на полпути к цели. Ка'ну лез молча и методично, не быстро, но уверенно. Пей'ла, самая лёгкая, просто подпрыгнула и ухватилась за низкую ветку, подтянулась на руках и исчезла в листве. Сэм остался внизу. Он глубоко вздохнул, потёр ладони друг о друга и начал карабкаться. Первые два метра дались относительно легко. Он нашёл знакомую трещину в коре — ту самую, которую использовал на прошлых уроках с Цейком, — и подтянулся. Потом ещё одну. Его пальцы уже не соскальзывали так часто, как неделю назад, а ноги находили опору почти автоматически. Почти. На третьем метре трещины кончились, и начался гладкий участок коры, на котором не было ничего, кроме мелких, едва заметных неровностей. — Тсу'тей! — крикнул он вверх, — Тут не за что держаться! — Держись за кору! — донеслось сверху, — Пальцами! Как я показывал! Сэм попробовал. Пальцы вцепились в микроскопический выступ, ноги нашли опору в другой трещине — и он подтянулся. Ещё на полметра вверх. Ещё. Ещё. Руки начали дрожать. Колени — сбиваться о кору. Но он лез. Он слышал, как наверху перекрикиваются молодые — кто-то уже почти добрался до цели, — и это подгоняло его. А потом он застрял. Это случилось на полпути — метрах в пяти над землёй. Сэм висел на стволе, вцепившись одной рукой в выступ, а другой — в пучок мха, который, как он уже понял, был ненадёжной опорой. Ноги его болтались в воздухе, потому что он не мог найти, куда их поставить. Вверх — гладкая кора. Вниз — слишком далеко, чтобы спрыгнуть без риска. Он попытался подтянуться — и сорвался. Не упал — удержался на одной руке, — но понял, что долго так не продержится. — Ребята! — крикнул он, — Я застрял! Серьёзно! Я не могу ни вверх, ни вниз! Наверху затихли. А потом — шорох, и рядом с ним, спустившись по стволу головой вниз, как огромная синяя белка, возник Тсу'тей. Его хвост обвивал ветку где-то наверху, а сам он висел вниз головой, и его лицо оказалось ровно напротив лица Сэма. — Ты застрял, — констатировал он. — Я в курсе, — выдавил Сэм. Рука, державшаяся за выступ, дрожала всё сильнее. — Хорошо застрял. — оценил Тсу'тей, — Крепко. — Тсу'тей, пожалуйста, давай без этого. Просто помоги. — Сейчас. — он протянул руку — длинную, сильную, с четырьмя пальцами, — и ухватил Сэма за запястье, — Отпускай мох. Я держу. Сэм отпустил мох — тот немедленно осыпался вниз трухой, — и вцепился в руку Тсу'тея. Тот подтянул его вверх — легко, без усилия, — и поставил на небольшой выступ, о котором Сэм не знал. Выступ был крошечным, но достаточным, чтобы устоять. — Дальше. — сказал Тсу'тей, указывая на трещину чуть выше, — Видишь? Туда. Ногу — сюда. Руку — туда. И толкайся. — Спасибо, — выдохнул Сэм. — Потом поблагодаришь. Сначала доползи. И Тсу'тей, так же ловко перевернувшись, полез обратно вверх. Сэм последовал за ним. Медленнее. Осторожнее. Но теперь — зная, куда ставить ногу и за что хвататься. Через несколько минут — целую вечность по ощущениям — он добрался до ветви с красным мхом. Руки его дрожали, колени были сбиты в кровь, свитер прилип к спине от пота. Но он сидел на ветке. На высоте десяти метров. И смотрел на молодых на'ви, которые расселись вокруг и ждали его. — Oel... wìntxu? — произнёс он неуверенно. — Kehe! — хором ответили Тсу'тей и Тси'ра. — Ты последний! — добавила Пей'ла, и в её голосе звенел смех,— Но ты долез! Ты сделал! И она хлопнула его по плечу — от души, по-на'вийски. Сэм, не ожидавший такого, покачнулся, взмахнул руками и едва не свалился с ветки обратно вниз. Тсу'тей поймал его за шкирку — как котёнка, — и вернул в устойчивое положение. — Осторожно. — сказал он, — Он ещё учится. Не ломай. — Я не ломаю! — возмутилась Пей'ла, — Я радуюсь! — Радуйся тише, — посоветовал Ка'ну. — Тихая радость — это не радость, — отрезала Пей'ла. Сэм сидел на ветке, переводя дыхание, и чувствовал, как внутри разливается что-то очень похожее на счастье. Он проиграл. Он был последним. Но он долез. Сам. Ну, почти сам. И эти четверо — синие, хвостатые, клыкастые — сидели вокруг него, спорили о том, как правильно радоваться, и были ему... Друзьями? Да. Наверное, да. Друзьями. Снизу, от подножия Древа, донёсся голос Цейка: — Хорошо. Завтра — пятнадцать метров. Сэм вздохнул. Пятнадцать метров. Конечно. Кто бы сомневался. — Я проклинаю ваш метод, — пробормотал он. — Ты всегда его проклинаешь, — заметил Тсу'тей. — И всегда лезешь, — добавила Тси'ра. — Потому что он странный. — заключила Пей'ла, — Но хороший. И Сэм, сам того не ожидая, улыбнулся. Потому что «странный, но хороший» было, пожалуй, лучшим описанием его самого, которое он когда-либо слышал.

***

Ночь опустилась на Древо Домов тихо, без ветра, без дождя — только мерное гудение живой древесины да далёкий пересвист ночных птиц где-то в кронах. Сэм лежал на своём ложе из мха и не мог уснуть. Мысли ворочались в голове, как камни в барабане спектрометра: тяжёлые, гулкие, не находящие покоя. Он поднялся, натянул свитер поверх плеч и вышел в коридор. Его ноги сами принесли его к той самой ветви — их ветви. Она выступала из ствола Древа, и с неё открывался вид на ночной лес. Сэм уже привык к этому месту. Здесь они с Цейком проводили утренние уроки языка. Здесь Сэм плёл свои первые корзины. Здесь он — всего несколько дней назад — сказал Цейку, что считает его красивым. При воспоминании об этом щёки до сих пор теплели. Он отодвинул лиственный полог и вышел на ветвь. Цейк уже был там. Он сидел, скрестив ноги, на самом краю ветви и смотрел в небо. Его спина была прямой, хвост неподвижно лежал на мху, а биолюминесцентные точки на плечах и лице пульсировали медленно, в такт дыханию. Он не обернулся на звук шагов — то ли уже знал, что это Сэм, то ли просто не считал нужным. — Не спится? — спросил он, когда Сэм опустился рядом. — Мысли. — коротко ответил Сэм, — Слишком много мыслей. — Это бывает. — сказал Цейк, — У меня тоже. Он помолчал, а потом добавил: — Смотри. Сэм поднял глаза. Ночное небо Пандоры было залито светом. Газовый гигант — огромный, полосатый, переливающийся оттенками сиреневого и голубого — висел прямо над горизонтом, и его кольца были видны так чётко, словно их можно было коснуться рукой. Звёзды — незнакомые, чужие — рассыпались по небу, как алмазная пыль. А где-то там, за ними, была Земля. Крошечная точка. Невидимая. Но Сэм знал, что она там. — Я никогда не видел такого неба. — сказал он тихо, — На Земле небо... Другое. Там звёзды — это просто точки. А здесь — целая история. — Ты скучаешь по Земле? — спросил Цейк. Сэм задумался. Это был хороший вопрос. Он не спрашивал себя об этом уже несколько недель — слишком занят был выживанием, учёбой, попытками вписаться в этот мир. Но теперь, в тишине, под чужими звёздами, он понял ответ. — Иногда — да. — сказал он, — Даже очень сильно. Он помолчал, подбирая слова. — Земля — это мой дом. В буквальном смысле. Я там родился. Я там вырос. И даже если мой дом был серым и тихим, он всё равно был моим. Я скучаю по запаху дождя на асфальте. По тому, как ветер шумит в тополях — у нас были такие деревья, высокие, с серебристой листвой. По тому, как солнце встаёт над городом — не такое яркое, как здесь, но родное. У нас была фауна — другая, не такая, как здесь. Животные. Птицы. Рыбы. Я скучаю по ним. Даже по тем, кого уже почти не осталось — по слонам, по китам, по тиграм. По остаткам того, что мы сами же и уничтожили. Он вздохнул и провёл ладонью по волосам — волнистым, всё ещё пушистым после вечернего мытья. — И я скучаю по безопасности. По тому ощущению, что ты можешь выйти на улицу — и тебя не съест цветок. Не утащит танатор. Не укусит насекомое размером с ладонь. Здесь всё... Живое. Слишком живое. Всё хочет тебя либо съесть, либо опылить, либо и то и другое. А там — там ты идёшь по тротуару, и максимум, что тебе грозит, — это голубь, который нагадит на плечо. Это, знаешь ли, успокаивает. Он замолчал. Цейк ждал. И тогда Сэм сказал то, ради чего начал этот разговор: — А иногда — нет. Иногда я не скучаю по Земле. Потому что я скучаю не по ней. Я скучаю по тому, чего у меня там никогда не было. Цейк повернул голову. Его жёлтые глаза в полутьме казались почти золотыми. — Расскажи. И Сэм рассказал. О сером городе, где рассвет не наступал, а просачивался сквозь электрохромные стёкла. О квартире-соте, где единственным звуком был гул вентиляции. О лаборатории, где он проводил дни и ночи, потому что возвращаться домой было незачем. О матери, которая умерла, когда он был ребёнком. Об отце, который ушёл ещё раньше. О дедушке — единственном человеке, который его любил, — но и он умер, когда Сэму было двадцать два. Одиночество. Много одиночества. Слишком много для одного человека. — У меня никогда не было семьи. — закончил он, — Не такой, как у вас. Не такой, где все вместе. Где есть братья, сёстры, мать, отец. Где можно спорить из-за фрукта, а потом сидеть рядом и делить его пополам. Я видел, как вы с Нейтири... Это было... — он запнулся, — Я не знаю, как сказать. Это было похоже на то... Чего у меня никогда не будет. Цейк молчал. Долго. Потом заговорил — тихо, медленно, как будто слова были камнями, которые нужно класть осторожно, чтобы не разрушить что-то хрупкое. — Семья — это не всегда хорошо. — сказал он, — Семья — это боль тоже. Цейк перевёл взгляд на звёзды. — Грейс. — произнёс он, и это имя прозвучало в его устах иначе, чем у Сэма: мягче, с гортанным призвуком, который делал его почти родным, — Она была странной. Для людей — странной. Но для нас... Для меня... Она стала кем-то вроде второй матери. Нет, не матери. Скорее — мудрой тётки, которая живёт в лесу и знает всё на свете. — он усмехнулся уголками губ, — Мо'ат её уважала. А Мо'ат редко кого уважает. Он помолчал, и его хвост медленно описал дугу. — Школа была её идеей. Она сказала Эйтукану: «Если мы не научим твоих детей языку небесных людей, они никогда не поймут врага. А если они не поймут врага — они не смогут с ним говорить. А если они не смогут говорить — будет только война». Эйтукан согласился не сразу. Но Грейс умела убеждать. Она была... — Цейк запнулся, подбирая слово, — ...упрямая. Очень упрямая. Как ты. Сэм фыркнул, но ничего не сказал. — Нас было около пятнадцати. Дети из разных семей. Я, Нейтири, Сильванин — мы втроём были детьми вождя, и отец сказал, что мы должны быть первыми. Что наследники не прячутся за спинами. Я не хотел идти. Мне было... — он задумался, переводя годы на человеческий счёт, — ...может быть, девять лет. По-вашему. Я хотел охотиться. Хотел летать. Хотел, чтобы меня учили воины, а не человеческая женщина в маске. Но отец сказал: «Ты пойдёшь. И будешь лучшим». Цейк снова усмехнулся — на этот раз теплее. — Я и стал лучшим. Не потому что хотел. А потому что Грейс сказала: «У тебя самое чистое произношение из всех». Она сказала это на первом же уроке, когда я повторил за ней слово «hello». Я тогда даже не знал, что оно значит. Но она посмотрела на меня — вот так, — он изобразил взгляд Грейс: прищуренный, изучающий, но добрый, — и сказала: «Ты далеко пойдёшь, мальчик». Я запомнил это. На всю жизнь. Он провёл ладонью по своей косе — машинально, как делал всегда, когда думал о прошлом. — Быть наследником вождя — это не только уважение. Это... — он снова запнулся, подбирая слово, — ...ожидания. Всегда. С самого детства. Ты должен быть лучшим. Ты должен быть сильным. Ты должен быть мудрым. Ты не можешь плакать, когда больно. Ты не можешь бояться, когда страшно. Ты не можешь ошибаться, потому что на тебя смотрят все. Каждый твой промах — это промах не просто Цейка. Это промах будущего вождя. И клан это запомнит. Он помолчал. — Я нёс это с детства. Как груз. Как камень на шее. Отец никогда не давил на меня — он не такой. Он просто... Смотрел. И ждал. И этого было достаточно. Мама тоже смотрела. И Нейтири — она смотрела иначе, с вызовом, как младшая сестра, которая хочет доказать, что она не хуже. Но все они ждали, что я стану тем, кем должен стать. И я стал. Но это было... Нелегко. Он повернул голову к Сэму. Его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, — в полутьме казались почти тёплыми. — Ты спрашивал, почему я помогаю тебе. Почему я не бросил тебя там, у Эйвы. Почему учу. Почему защищаю перед Нейтири и отцом. — он помолчал, — Потому что я знаю, каково это — когда от тебя чего-то ждут. Когда ты не можешь ошибаться. Когда ты один. Ты был один. Как я. Только у тебя не было клана. А у меня — был. И я подумал: если я не помогу тебе — кто поможет? Он замолчал. Тишина была густой, но не тяжёлой. Такой, в которой слова больше не нужны. Сэм сидел рядом — плечом к локтю на'ви, — и чувствовал, как внутри разливается что-то очень похожее на понимание. Настоящее. Глубокое. То, которое не требует слов. — А потом школу расстреляли. — сказал он, и его голос изменился. Стал ниже. Твёрже, — Меня там не было. Я был в патруле. С отцом. Мы выслеживали талиоангов. А когда вернулись... Он не закончил. Сэм и так понял. — Твоя сестра. — сказал он тихо, — Вторая сестра. Я читал о ней в дневниках Грейс... Цейк повернул голову, и Сэм впервые увидел его злым. Не раздражённым, как тогда в лесу, когда Сэм спросил, почему на'ви оказались в горах. Не уставшим, как после совета. А злым. По-настоящему. Его глаза сузились, зрачки превратились в тонкие щёлочки. Клыки обнажились — не в оскале-улыбке, а в настоящем, предупреждающем оскале. Хвост хлестнул воздух с такой силой, что Сэм почувствовал ветер на щеке. — Её звали Сильванин. — произнёс Цейк. Голос его был низким, как рык, — Она была младшей. Самой младшей. Она даже не умела стрелять из лука. Она просто любила рисовать. На коре. Цветами. Она рисовала цветы. Он замолчал. Его плечи напряглись, мышцы на руках вздулись — не показательно, не для устрашения, а сами собой, как у зверя, который почуял угрозу или вспомнил о ней. Биолюминесцентные точки на его коже, до этого пульсировавшие медленно и ровно, теперь замерцали чаще, тревожнее, словно кто-то невидимый забил в барабан. Сэм сидел неподвижно. Он вдруг осознал — не умом, а чем-то более древним, рептильным, тем, что просыпается в человеке, когда в соседней комнате раздаётся незнакомый звук, — что Цейк Сулли не просто его наставник. Не просто добрый гигант с кошачьими повадками, который терпеливо учит его лазать по деревьям, поправляет произношение и смеётся над его шутками. Он был хищником. Настоящим. Вершиной пищевой цепи этого мира. Его клыки — те самые, что Сэм видел в улыбке, — могли перекусить человеческую руку, как сухую ветку. Его мышцы, перекатывающиеся под синей кожей, были созданы не для тренажёрного зала — для убийства. Быстрого. Точного. Безжалостного. И то, как он сейчас смотрел — не на Сэма, а куда-то в прошлое, в ту точку, где люди прятались в лесу, — этот взгляд был взглядом существа, которое не знает, что такое пощада. По крайней мере, не тогда, когда речь идёт о тех, кто убил его сестру. Сэм сглотнул. Ему вдруг стало кристально ясно, что встретить Цейка в гневе — настоящем, не сдерживаемом, не прикрытом вежливым терпением и мягким голосом — он бы не хотел. Вот вообще. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Это было бы всё равно что стоять на пути у танатора. Только хуже — потому что танатор не стал бы смотреть на тебя так, словно уже решил твою судьбу и отложил исполнение приговора ровно на столько, сколько потребуется, чтобы ты это осознал. Цейк медленно выдохнул, и его мышцы расслабились — не все сразу, а слой за слоем, как если бы он сознательно, усилием воли, возвращал себя в состояние покоя. Биолюминесцентные точки замедлили пульсацию. Хвост перестал хлестать воздух и снова лёг на мох. Он повернулся к Сэму — и это был прежний Цейк. Спокойный. Почти мягкий. Но теперь Сэм знал: это спокойствие — выбор. Не данность. Выбор. И от этого оно становилось только ценнее. — Я нашёл их. — сказал Цейк, и на его лице появилась ухмылка. Не весёлая. Злая. Хищная, — Тех, кто стрелял. Их было трое. Они прятались в восточном секторе. Думали, что лес их скроет. Но лес не скрывает от нас ничего. — он помолчал, — Я убил их. Всех троих. Они просили пощады. Я не дал. Тишина. Сэм сглотнул. Он не знал, что сказать. «Мне жаль»? «Ты правильно сделал»? Ничего из этого не подходило. Поэтому он просто молчал. Иногда молчание — это лучшее, что можно дать. — Нейтири была там. — сказал Цейк тише, — В школе. Когда стреляли. Она видела всё. Сильванин упала прямо перед ней. С тех пор она... — он снова не закончил, — Ей очень больно. До сих пор. И мне её жаль. Очень. — Ты её любишь, — сказал Сэм. — Она моя сестра. — ответил Цейк просто, — Единственная, кто остался. Они замолчали. Звёзды медленно ползли по небу. Газовый гигант опустился ниже, и его свет стал мягче. Где-то в лесу завыли ночные хищники, но здесь, на ветви, было тихо. Только дыхание. Два дыхания — глубокое, ровное, постепенно синхронизирующееся. Сэм не заметил, как начал засыпать. Усталость дня навалилась на него — та самая бетонная плита, — и он, сам того не осознавая, начал клониться в сторону. Его голова коснулась локтя Цейка — тёплого, надёжного, — и замерла. Он даже не понял, что уснул. Просто в какой-то момент мысли стали образами, образы — снами, а сны — тишиной. Цейк не пошевелился. Он остался сидеть — с человеком на плече, — и смотрел на звёзды. Его хвост медленно, почти нежно обвился вокруг ноги Сэма, фиксируя его, чтобы он не упал во сне.

***

Когда первые лучи Альфа-Центавра А пробились сквозь листву, Сэм открыл глаза. Он был накрыт чьим-то плетёным одеялом. Его голова всё ещё лежала на предплечье Цейка. А сам Цейк сидел в той же позе и смотрел на восход. — Ты храпел, — сказал он. Сэм моргнул. — Я не храплю. — Значит, это был танатор. Сэм фыркнул — и тут же закашлялся, потому что в горле пересохло. Он сел прямо, потянулся, чувствуя, как затекла шея, и вдруг понял: он проспал всю ночь на плече у Цейка. На ветви. На высоте десяти метров над землёй. И ему было... Хорошо. Тепло. Спокойно. — Спасибо. — сказал он, — За... Ну. За то, что не сбросил меня. — Ты не тяжёлый. — ответил Цейк, — Для меня. И в его голосе — Сэм мог бы поклясться — прозвучало что-то очень похожее на нежность. Но, может быть, это просто ветер шумел в кронах. Может быть.

***

Вечерний урок с Мо'ат закончился позже обычного. Цахик сегодня была особенно словоохотлива: она рассказывала (вернее, продолжала рассказывать) Сэму историю Первого Народа — о том, как на'ви пришли в этот мир, как Эйва даровала им Древо Домов, как первый Турук Макто объединил кланы перед лицом великой опасности. Сэм слушал, затаив дыхание, и лишь изредка переспрашивал незнакомые слова. Он уже понимал на'ви достаточно, чтобы улавливать суть без постоянного перевода, и это наполняло его тихой, сдержанной гордостью. Но теперь, спускаясь по спиральному пандусу к общему очагу, он чувствовал только усталость и голод. В желудке урчало, в висках гудело от обилия новых слов, а перед глазами всё ещё стояли образы из легенд — крылатые тени, великие битвы, сияющие деревья. Внизу, в главном зале Древа, было людно. Сегодня клан праздновал удачную охоту — Сэм слышал об этом краем уха ещё утром, когда работал с икранами. Воины, вернувшиеся с восточных границ, принесли богатую добычу, и теперь весь клан собирался у очага, чтобы воздать должное жертвам и разделить трапезу. Сэм спустился как раз к началу молитвы. Он остановился у края зала, не решаясь войти в круг. Мо'ат (быстрая же старушка) стояла у очага — её фигура, высокая и прямая, была залита оранжевым светом пламени. Она воздела руки к небу — к тому отверстию в своде Древа, через которое уходил дым, — и заговорила. Её голос, низкий и певучий, разносился под сводами, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Она говорила о духах убитых животных — о талиоангах, что отдали свои жизни, чтобы клан мог жить. О благодарности. О круговороте. О том, что каждая смерть — это не конец, а возвращение к Эйве. Сэм не понимал всех слов, но ритм, интонация, сама музыка этой речи завораживали его. Он стоял, опустив голову, и чувствовал себя частью чего-то огромного. Чего-то, что было здесь задолго до него и будет после. Когда молитва закончилась, Мо'ат опустила руки, и тишина сменилась гулом голосов. Началась трапеза. На'ви расходились по залу, рассаживались кто где: кто-то на циновках у очага, кто-то на корнях, выступающих из стен, кто-то на нижних ветвях, свесив ноги вниз. Семьи собирались вместе. Охотники обменивались новостями. Молодёжь, как обычно, кучковалась своей стайкой. Дети бегали между взрослыми, и их хвосты мелькали в полутьме, как живые молнии. Сэм держался с краю. Он нашёл себе место у дальней стены — там, где корень Древа образовывал что-то вроде скамьи, — и сидел там некоторое время, наблюдая. Ему нравилось смотреть на клан в такие моменты. Не когда они охотились, не когда они учили его, не когда они решали его судьбу на семейном совете, — а когда они просто жили. Смеялись. Ели. Перебрасывались короткими фразами через весь зал. Спорили из-за куска мяса. Укладывали детей спать прямо на циновках, не прерывая разговора. В эти моменты они не были ни грозными воинами, ни мудрыми старейшинами, ни загадочными детьми Эйвы. Они были просто... Людьми. Нет, не людьми. На'ви. Но — живыми. Настоящими. Своими. Наконец голод взял своё. Сэм поднялся и направился к общим мискам с едой. Они стояли у очага — огромные, плетёные, доверху наполненные фруктами, лепёшками, вяленым мясом, печёными кореньями и ещё десятком разных кушаний, названий которых Сэм пока не знал, но вкус которых уже успел оценить. Он взял себе немного того, немного этого, стараясь не привлекать внимания. Обычная тактика: двигайся тихо, бери еду, уходи в свой угол. За последние недели он отточил её до совершенства. Но сегодня что-то было иначе. В зале стоял гул — не тревожный, а возбуждённый. Все были чем-то воодушевлены. Ещё Сэм слышал обрывки разговоров: «...двадцать талиоангов за один загон...», «...а потом он прыгнул прямо на спину...», «...ты видел, как Тсу'ран метнул копьё?..» Охотники пересказывали друг другу подробности сегодняшней добычи, и их хвосты ходили ходуном от возбуждения. Молодёжь слушала, разинув рты. Даже старики у очага кивали с одобрением — а они редко кого одобряли. Сэм, прижимая к груди миску с едой, уже было двинулся обратно к своему спасительному корню у стены, когда... — Säm! Голос разнёсся над залом, как удар в бубен. Сэм замер. Это был Тсу'тей. Он стоял на противоположном конце зала, на ветке, и махал ему рукой — длинной, синей, которую невозможно было не заметить. — Säm! Fìtsenge! — крикнул он. Сэм поморщился и втянул голову в плечи. Он сделал вид, что не слышит. Может быть, если он просто продолжит идти, они подумают, что он действительно не услышал? В конце концов, здесь было шумно. Много голосов. Много... — Säm! Ke si fi'u! — это уже Тси'ра. — Oel tse'a ngati! — добавила Пей'ла. — Nga skxawng lu, — подвёл итог Ка'ну. По залу прокатилась волна смешков. Сэм остановился. Закрыл глаза. Медленно, очень медленно вдохнул и так же медленно выдохнул. Он чувствовал на себе взгляды. Десятки взглядов. Сотни. Все эти жёлтые, янтарные, зелёные глаза с вертикальными зрачками смотрели на него с любопытством. Кто-то улыбался. Кто-то перешёптывался с соседом. Даже Мо'ат, сидевшая у очага, повернула голову в его сторону, и уголки её губ чуть приподнялись. — Чёрт. — прошептал Сэм себе под нос, — Чёрт, чёрт, чёрт. Он развернулся и, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, поплёлся через весь зал к четвёрке. Его шаги были медленными, как у приговорённого к казни. Миска с едой дрожала в руках. Щёки горели. Он слышал, как за его спиной продолжают перешёптываться, и отчётливо разобрал слово «tawtute» — «человек» — произнесённое с той особой интонацией, которая означала: «Смотрите, он снова что-то делает». Четвёрка ждала его на нижней ветви — Тсу'тей, Тси'ра, Пей'ла и Ка'ну. Перед ними стояла общая миска с фруктами, и они явно только что закончили спор о чём-то, потому что их уши всё ещё подрагивали, а хвосты нервно ходили из стороны в сторону. При виде приближающегося Сэма Тсу'тей оскалился в довольной улыбке. — Ты пришёл! — объявил он. — У меня не было выбора. — мрачно ответил Сэм, — Вы кричали на всё Древо. — Это была цель. — сказала Тси'ра, — Чтобы у тебя не было выбора. — Работает, — признал Сэм. Он поставил свою миску рядом с их миской и тяжело опустился на мох. Четвёрка тут же подвинулась, освобождая ему место — не слишком много, но достаточно, чтобы он почувствовал себя частью круга. — Ты странный, — сообщила ему Пей'ла. — Ты говоришь это каждый день. — Потому что это правда. Ты сидишь один. Всегда. Почему? Сэм не нашёлся, что ответить. Он открыл рот, закрыл, а потом просто пожал плечами. Как объяснить им, что одиночество — это привычка? Что он провёл в нём всю жизнь? Что сидеть одному — это не грустно, а... Привычно? Тсу'тей, не дожидаясь ответа, пихнул его локтем в плечо — не сильно, но ощутимо. — Ешь. — сказал он, — А потом расскажешь нам про своего турука. Мы слышали, ты читал лекцию Синему. — Вы слышали? — Сэм поморщился. — Все слышали, — хором ответили Тси'ра и Пей'ла. — Замечательно. — пробормотал Сэм и взял кусок лепёшки, — Просто замечательно. Но где-то глубоко внутри — там, где он хранил все свои маленькие победы, — он был рад. Они позвали его. Не Цейка. Не Мо'ат. Его. И он пришёл. И, наверное, это было именно то, чего ему не хватало все эти годы. Не семьи. Не клана. А того, чтобы кто-то крикнул «Сэм! Сюда!» через весь зал — и не дал ему улизнуть.

***

После того как Сэм — под громкий, гортанный хохот Тсу'тея и Пей'лы и сдержанное фырканье Ка'ну — закончил рассказ о лекции Синему, он сидел с каменным лицом, прижимая к груди миску с недоеденной лепёшкой, и мысленно повторял: «Это же дети. Они дети. Просто дети. Придурки, но дети». Тсу'тей, отсмеявшись, изобразил, как Сэм стоял перед мордой икрана с поднятым пальцем, и это вызвало новый взрыв хохота. Даже Тси'ра, которая обычно держалась чуть сдержаннее, утирала слёзы с глаз. — Ты сказал ему «правила хорошего тона»! — простонала Пей'ла, — Икрану! Правила! — Я был зол. — сухо ответил Сэм, — Он щёлкал клювом у моих пальцев. — И ты прочитал ему лекцию! — Да. И он её усвоил. Между прочим, после этого он стоял смирно. — Потому что боялся, что ты снова начнёшь говорить, — предположил Ка'ну, и это была, пожалуй, самая длинная фраза, которую Сэм от него слышал за весь вечер. Смех вспыхнул с новой силой. Сэм вздохнул и откусил лепёшку. Дети — придурки. Постепенно разговор перетёк на другое. Ребята обсуждали какие-то свои дела — кто-то хвастался новым луком, кто-то пересказывал сплетни о том, кто из молодых охотников на кого смотрит, кто-то спорил о том, чей икран быстрее. Сэм слушал вполуха, кивал, иногда вставлял короткие фразы на ломаном на'ви, но его внимание постепенно рассеивалось. Он устал. День был долгим, вечер — ещё дольше, и ему хотелось просто сидеть, есть и чтобы его никто не трогал. Но краем уха и краем глаза он не мог не заметить, как гул в зале растёт. Не просто разговоры — что-то другое. Возбуждение иного рода. Особенно среди молодых. Они сбивались в группки, перешёптывались, бросали друг на друга быстрые взгляды — те самые, которые Сэм уже научился распознавать как многозначительные. Их уши подрагивали, хвосты нервно ходили из стороны в сторону. Одна девушка — кажется, из тех, что недавно прошли инициацию, — вдруг покраснела (насколько на'ви вообще могли краснеть — её биолюминесцентные точки замерцали чаще) и спрятала лицо в ладонях, а её подруги разразились гортанным смехом. — Что происходит? — спросил Сэм, отрываясь от лепёшки, — О чём все говорят? Четвёрка переглянулась. — Ты не знаешь? — спросила Тси'ра. — Если бы знал, не спрашивал бы. Тсу'тей откинулся на локтях и ухмыльнулся — та самая клыкастая ухмылка, которая означала, что сейчас он скажет что-то, от чего Сэму станет некомфортно. — Скоро праздник. — сказал он, — Syeha'a Nìmun. Возвращение Храбрости. Он бывает раз в год, после большой охоты, когда клан сыт и можно не думать о еде. В этот день мы дарим подарки тем, кто... — он запнулся, подбирая слово, — ...кто дорог. Сэм нахмурился. — Подарки? Кому угодно? — Да. Любому. Ты можешь подарить что-то тому, кого уважаешь. Или тому, кто тебе помог. Или тому, с кем хочешь... — Тсу'тей снова запнулся, и Сэму показалось, что он бросил быстрый взгляд на остальных, — ...быть ближе. — Кто угодно и кому угодно. — уточнил Сэм, — И что угодно? — Да. Что хочешь. Главное — от сердца. Сэм задумался. Подарок. Это было неожиданно. Он не очень хорошо умел дарить подарки — на Земле ему почти некому было их дарить, разве что коллегам на лабораторный обмен, да и то это были скорее формальности. Но здесь... Здесь было по-другому. Он вспомнил клык, который подарил ему Тсу'ран. Вспомнил, как это было неожиданно и как тепло от этого стало внутри. Может быть, у него тоже есть шанс сделать кому-то приятное? И тут — он даже не заметил, как это произошло, — в его голове прорисовался образ. Чёткий. Яркий. Цейк. Он представил, как Цейк открывает подарок — что бы это ни было, — и улыбается той самой сдержанной, тёплой улыбкой, от которой у Сэма в последнее время всегда замирало сердце. Он представил, как Цейк говорит: «Ты странный человек» — но в этот раз это прозвучит не как шутка, а как что-то другое. Что-то большее. Сэм моргнул и вдруг осознал, что уже несколько секунд сидит, уставившись в одну точку, с застывшим лицом и куском лепёшки в руке. Он тряхнул головой и вернулся к реальности. Четвёрка смотрела на него. Тсу'тей — с той же ухмылкой. Пей'ла — с любопытством. Тси'ра — с лёгким недоумением. А Ка'ну... Ка'ну смотрел на Тсу'тея. Долгим, растерянным взглядом, в котором читалось непонимание. И не только он. Тси'ра тоже перевела взгляд на Тсу'тея, и её уши чуть прижались к черепу — жест, который Сэм уже научился распознавать как удивление, смешанное с тревогой. Пей'ла открыла было рот, но Тсу'тей опередил её: — Да, любой. — сказал он громко, перекрывая её невысказанное слово, — И что хочет. Так ведь? Последнюю фразу он адресовал остальной троице, и в его голосе прозвучала странная, несвойственная ему настойчивость. Тси'ра медленно, неуверенно кивнула. Пей'ла закрыла рот. Ка'ну опустил глаза и ничего не сказал. Но Сэм этого не заметил. Он уже думал о подарке. О том, что можно сделать своими руками — он теперь умел плести, резать кость, лепить глину. Может быть, кулон? Или браслет? Или что-то, что будет напоминать Цейку о... О чём? Об их ночном разговоре? О звёздах? О том, как Сэм заснул у него на плече? Он ещё не знал. Но он знал, кому хочет подарить. И это знание — тёплое, чуть пугающее — уже поселилось в его груди и отказывалось уходить.

***

А где-то в другом конце зала, у очага, Мо'ат, наблюдавшая за происходящим, перевела взгляд с четвёрки на Сэма, потом — на Цейка, сидевшего в отдалении с воинами, и чуть приподняла бровь. Но ничего не сказала. Она была цахик. Она умела ждать.