Мой на'ви

Решение пришло не сразу. Сэм провёл бессонную ночь — уже вторую за эту неделю, — ворочаясь на своём ложе из мха и перебирая в голове варианты. Что можно подарить? Что он вообще умеет? Корзину? Слишком просто. Лепёшку? Съест и забудет. Наконечник для стрелы? Цейк сам мог вырезать их десяток за час. Нет. Это должен быть особенный подарок. Такой, который скажет то, что Сэм пока не решался сказать словами. Такой, который Цейк сможет носить с собой — может быть, на шее, может быть, на запястье, — и каждый раз, глядя на него, вспоминать. О чём? О звёздах. О ночном разговоре. О том, как странный человек с белой кожей и пушистыми волосами заснул у него на плече. Камень. Это должен быть камень. Сэм был геологом — в конце концов, это единственное, в чём он действительно разбирался. Он не умел охотиться, не умел летать, не умел лазать по деревьям без посторонней помощи. Но он умел читать землю. И если он собирался сделать подарок, который будет что-то значить, — это должен быть подарок от самой Пандоры. Минерал. Кристалл. Что-то, что родилось в недрах этой планеты, как сам Цейк. Он нашёл его через два дня. Это случилось во время урока верховой езды — одного из тех, что Сэм теперь проходил уже не с молодняком, а самостоятельно, под присмотром Цейка. Они ехали через лес к дальнему пастбищу, где паслись молодые па'ли, и Сэм, свесившись с седла, заметил странный блеск в корнях старого дерева. Сначала он подумал, что это просто влажный мох отражает солнце. Но что-то — какое-то геологическое чутьё, выработанное годами полевой работы, — заставило его остановить Фма'то и спешиться. — Что ты делаешь? — спросил Цейк. — Я сейчас. Подожди. Сэм опустился на колени у корней. Блеск исходил из небольшой трещины в земле — видимо, её размыло недавним дождём. Он осторожно разгрёб влажную почву руками — и замер. Это был камень. Не просто камень — кристалл. Размером с крупную сливу, он лежал в земле, как спрятанное сокровище, и его грани переливались в солнечном свете. Но цвет... Цвет был необычным. Не синий, не зелёный, не фиолетовый — хотя все эти оттенки в нём присутствовали. Основной тон был глубоким, тёмно-синим — как кожа Цейка в сумерках. Но при повороте на свету в нём вспыхивали золотые искры — как его глаза. И бирюзовые прожилки — как биолюминесцентные точки на его плечах. — Tìngay... — прошептал Сэм. Он достал камень из земли и принялся рассматривать, забыв обо всём на свете. Кристаллическая структура была незнакомой — ничего похожего он не видел ни на Земле, ни в образцах, которые изучал в лаборатории RDA. Похоже на корунд, но не корунд. Похоже на берилл, но не берилл. Прозрачность высокая, твёрдость — судя по тому, как камень царапал ноготь, — не меньше восьми по шкале Мооса. А главное — этот эффект... Плеохроизм? Нет, что-то другое. Камень менял цвет в зависимости от угла падения света — не просто оттенок, а весь спектр. Как если бы внутри него было заключено северное сияние. — Сэм? — Цейк подъехал ближе и заглянул через его плечо, — Ты нашёл камень. — Я нашёл чудо. — прошептал Сэм, — Ты не понимаешь. Это неизвестный минерал. Вообще неизвестный. Ни в одном каталоге. Ни в одной базе данных. Я держу в руках то, чего человечество никогда не видело. Цейк посмотрел на камень. Потом на Сэма — на его горящие глаза, на дрожащие пальцы, на восторженное, почти детское выражение лица. — Ты странный. — сказал он, — Но камень красивый. Оставь себе. И Сэм оставил. Но не себе. В тот же вечер он начал работу. Первый этап был самым трудным: нужно было огранить камень. У него не было ни шлифовального станка, ни алмазных резцов, ни даже напильника. Вместо этого он использовал то, что дала Пандора: кусок песчаника для грубой обработки, гладкую речную гальку для шлифовки и масло из семян, которое дала Айвари, для финальной полировки. Он работал по ночам, в своём жилище, при свете биолюминесцентных стен. Он сидел, скрестив ноги на циновке, и тёр камень о песчаник — час за часом, пока руки не начинали дрожать от усталости. Он хотел придать камню форму капли — простую, но изящную. Капля воды. Капля света. Капля чего-то, что невозможно удержать. На третий день он понял, что нужна оправа. Без оправы камень было не повесить на шнурок — он выскальзывал, не держался. Сэм пошёл к Вейран'а — старому мастеру-гончару, который учил его работать с глиной. Он не сказал, для кого подарок. Просто показал камень и спросил, как сделать оправу. Вейран'а долго вертел камень в морщинистых пальцах. Его старые глаза — жёлтые, с выцветшими зрачками — изучали кристалл с тем же выражением, с каким Сэм изучал образцы в лаборатории. — Tskxe asìltsan. — сказал он наконец, — Sìltsan nìtxan. Sìlronsem. Ayoel syaw fìtskxeru atan'eveng — «atan'eveng». Pltxe futa mì fo Eywa'evengä unil lu. — Сны Эйвы? — переспросил Сэм. — Krr a Eywa hahaw, pol unil sanhìt. Fralo fìunil zup ne kllte ulte slu tskxe. — Вейран'а пожал плечами, — Plltxe futa koaktute. Oel ke omum txo lu tìngay. Slä tskxe lu lor. Он вернул кристалл Сэму и добавил: — Pxawpxun zene livu tìngä'än. Tskxe kemey— ke tsun. Utral— ke tsun. Fmivi yìvem fa syulang'ewll— fìutral a nga sleyku ngeyä syulang'ewllit. Peynä saw lu kxum ulte lu txur. Nga tsun yivem tskxet, ke tìsraw seyki poru. Сэм кивнул и пошёл к Айванг — старой мастерице по плетению. Ей он тоже не сказал, для кого подарок. Просто показал камень и волокна коры, которые принёс с собой. Айванг посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, — и её губы дрогнули в лёгкой улыбке. Она тоже, кажется, что-то заподозрила. Но ничего не сказала. Просто показала, как плести тонкую оплётку — такую, чтобы она держала камень, но не закрывала его граней. — Pesuru? — спросила она только один раз. Сэм покраснел. — Eylanur. — сказал он, — Nì'aw 'eylanur. Айванг хмыкнула и больше не спрашивала. Пять ночей. Пять долгих, бессонных ночей он работал. Трижды переплетал оплётку — первый раз она получилась слишком толстой и закрывала камень, второй — слишком слабой и порвалась, третий — наконец — вышла тонкой, прочной и изящной. Он продел в оплётку кожаный шнурок — такой же, какой использовали на'ви для своих украшений, — и завязал аккуратным узлом. Когда он закончил, за окном уже светало. Он держал кулон в ладони — каплю синего света в оправе из тёмной коры, — и смотрел на него. Камень пульсировал в такт биолюминесценции стен. Золотые искры внутри него вспыхивали и гасли. Он был похож на... На Цейка. На его глаза. На его кожу. На то, как он смотрел на Сэма в темноте, когда думал, что Сэм не видит. — Понравится ли ему? — прошептал Сэм в пустоту. Пустота не ответила. Но где-то глубоко внутри — там, где он хранил все свои страхи и надежды, — он знал: понравится. Должно понравиться. Потому что этот камень был не просто камнем. Он был доказательством. Доказательством того, что Сэм Клафлин — человек, который боялся всего на свете, — может создавать красоту. Может дарить. Может чувствовать. Он спрятал кулон в кофр с «Кроносом» — туда, где лежал клык Тсу'рана, — и закрыл крышку. До праздника оставалось три дня. Три дня, чтобы набраться смелости. Три дня, чтобы решить, что он скажет. Три дня, чтобы придумать, как объяснить Цейку, почему камень меняет цвет, когда на него падает свет. И почему он меняет цвет только тогда, когда Сэм смотрит на него и думает о Цейке. Но это он объяснять не собирался. Пока. Может быть. Когда-нибудь.

***

Утро началось с того, что Сэм, ещё сонный и взъерошенный, но с тёплым чувством выполненного дела, выполз из своего жилища с твёрдым намерением добраться до общего очага и раздобыть что-нибудь съедобное. Кулон был готов. Он лежал в кофре, рядом с клыком Тсу'рана, и Сэм, просыпаясь, первым делом бросил на него взгляд — просто чтобы убедиться, что он всё ещё там, что он настоящий, что это не приснилось. Камень мерцал в полутьме, и при виде него в груди разливалось тепло. Он не дошёл до очага. У входа в главный зал его перехватила Мо'ат. — Säm, nga zene srung sivi Neytiriru, — сказала она тоном, не допускающим возражений. Сэм моргнул. Помочь... Нейтири? Нейтири. Женщине, которая требовала его казни. Женщине, которая несколько недель смотрела сквозь него, как через пустое место. — Pesu? — переспросил он на всякий случай. — Neytiri. — терпеливо повторила Мо'ат, — Oeyä 'ite. Ngal poti omum. Да, он её знал. Именно поэтому вопрос «почему я?» застыл у него на языке, но так и не сорвался. Мо'ат была цахик. С ней не спорят. — Frapo lu tìkangkem. — добавила Мо'ат, словно прочитав его мысли, — Aysamsiyu hahaw fte Syeha'a Nìmun. Ayevengìl yìngem ayu alor. 'Evengan tskxekeng si. Tseyk sì Eytukan peyä tìkangkemti olo'ä. Oel kin ayfnet paywopx fte saretur Syeha'a Nìmunä. Ayfnet sìlronsem. Fo tsun fìtsap mì atsìn vayvi ayoengä na'rìngä, mì Sawta Zìskxe. Neytiril omum fya'ot. Nga srung sivi poru mì ayhapxì aysìkepä ulte ftxey ayfnetit. Ngal omum ayfnetit nìltsan. Oel omum. Последнюю фразу она произнесла с той особой интонацией, которая означала: «Я знаю всё, что происходит в этом Древе, включая то, чему тебя учил Цейк, так что не пытайся отвертеться». Сэм вздохнул. Отвертеться действительно не получится. — Srane, Tsahìk, — сказал он обречённо. Мо'ат кивнула и протянула ему две плетёные корзины — одну побольше, другую поменьше, — а также маленький костяной нож для срезания стеблей. — Нейтири ждёт у восточного входа. — сказала она, — Не заставляй её ждать. Она терпелива, но не настолько. Сэм взял корзины и нож и направился к восточному выходу из Древа. Его шаги были медленными — не от усталости, а от того самого ощущения, которое возникает, когда идёшь на встречу, которой одновременно хочешь и боишься. Нейтири. Они не разговаривали с того самого дня, как она вынесла ему приговор на семейном совете. Она больше не смотрела на него с открытой ненавистью — скорее, с холодным изучающим интересом, — но и дружелюбной не стала. Что ждёт его в лесу? Молчание? Презрение? Или, может быть, шанс доказать, что он не враг? Нейтири ждала у восточного входа. Она стояла спиной к стволу, скрестив руки на груди, и её хвост медленно ходил из стороны в сторону — не раздражённо, а скорее задумчиво. Её лук висел за плечом, а на поясе — колчан со стрелами. Она была готова к выходу в лес. При виде Сэма она не улыбнулась, не нахмурилась — просто окинула его взглядом с головы до ног, задержавшись на корзинах. — Nga lu ngim, — сказала она. Голос её был ровным, без враждебности, но и без теплоты. — Oeyä sa'nokìl ngati stolä'nì. — ответил Сэм на том же языке, стараясь не путать падежи, — Pol oeyktìng futa fwew. Нейтири чуть приподняла бровь — кажется, её удивило, что он говорит на на'ви достаточно бегло для целого предложения, — но ничего не сказала. Просто развернулась и пошла в лес. Сэм поплёлся следом. Они шли молча. Лес вокруг был тих и прекрасен — утренний свет просачивался сквозь многоярусную листву, окрашивая всё в золотисто-сиреневые тона. Мох под ногами пружинил, где-то в кронах пересвистывались невидимые птицы, и воздух был напоён запахом влажной земли и каких-то сладковатых цветов. В другое время Сэм бы наслаждался этой прогулкой. Но сейчас его мысли были заняты другим: он шёл в лес с самой враждебной к нему женщиной клана, и понятия не имел, как себя вести. Нейтири молчала. Она двигалась впереди — легко, бесшумно, как тень, — и её коса покачивалась в такт шагам. Сэм старался не отставать, хотя его человеческие ноги то и дело запинались о корни, а корзины били по бёдрам. Он уже понял, что разговора не будет — по крайней мере, не по инициативе Нейтири, — и просто выполнял свою работу. Помощник. Носильщик. Тот, кто идёт сзади и не задаёт вопросов. Они дошли до Серых Камней — небольшой поляны, окружённой замшелыми валунами, которые действительно отливали серым в утреннем свете, — когда Нейтири наконец остановилась. Она опустилась на корточки у подножия одного из валунов и указала на растение с узкими серебристыми листьями. — Fì'u. — сказала она, — Syep'ang a'awve. Sa'nok plltxe—pxey masmuk. Сэм кивнул и опустился рядом. Он помнил это растение по урокам Цейка: из него делали обезболивающее, но в больших дозах оно вызывало паралич. Нужно было срезать только листья, не повреждая корень. Он достал костяной нож и принялся за работу. Нейтири наблюдала. Он чувствовал её взгляд — не враждебный, но внимательный, оценивающий. Так смотрят на незнакомое животное, которое вдруг начало делать что-то осмысленное. Когда он аккуратно срезал первый лист, она чуть наклонила голову. — Ngal omum fìfnetit, — сказала она. Это был не вопрос. — Цейк учил, — ответил Сэм, не поднимая головы. Нейтири ничего не сказала, но её хвост перестал ходить из стороны в сторону и замер. Сэм продолжил срезать листья. Один. Второй. Третий. Он старался делать всё правильно — так, как учили. Корень не повреждать. Срезать под углом. Складывать листья в корзину так, чтобы не помять. — Ngal omum ayfnetit nìltsan. — произнесла Нейтири после долгой паузы, — Fpi tawtute. — Irayo, — сказал Сэм. Он закончил с первым растением и выпрямился. Нейтири уже отошла к другому краю поляны — туда, где росли высокие стебли с мелкими голубыми цветками. Он пошёл за ней. Так они и работали: в молчании, бок о бок, переходя от одного растения к другому. Нейтири показывала, что нужно собирать, и Сэм собирал. Иногда она поправляла его на на'вийском — коротко, без злобы: «Не так глубоко», «Этот стебель, не тот». Он кивал и делал, как она говорила. Спустя час корзины были почти полны. Сэм вытер пот со лба и присел на один из серых валунов — тех самых, в честь которых назвали это место. Нейтири стояла поодаль, проверяя содержимое корзин. Её лицо было сосредоточенным, но уже не таким напряжённым, как в начале. — Nga ke lu ketsuk nìfya a oe fpamìl, — сказала она вдруг. Сэм поднял голову. Это было... Неожиданно. Он даже не сразу понял, как реагировать. — Fì'u lu nì'aw stum sìlpey? — спросил он. — Fì'u lu tìngay. — ответила Нейтири, — Ke fra'u a plltxe tawtute lu sìlpey. Slä ke fra'u lu tìsraw seyki. Fralo—nì'aw tìngay. Она закинула лук за плечо и подняла корзину побольше. — Ziva'u. Sa'nok pey. И она пошла обратно — так же молча, как и пришла. Но теперь её молчание было другим. Не враждебным. Не холодным. Скорее — задумчивым. Как будто она только что узнала что-то новое и ещё не решила, что с этим делать. А Сэм шёл следом, прижимая к груди корзину с травами, и чувствовал, как внутри разливается что-то очень похожее на надежду. Может быть, однажды она перестанет называть его «человеком» и начнёт называть по имени. Может быть. Однажды. Но не сегодня.

***

Три дня до праздника пролетели как один — но этот один был наполнен до краёв. Древо Домов гудело, как улей. С самого утра и до позднего вечера каждый был при деле, и даже Сэм, обычно державшийся в стороне от общей суеты, оказался втянут в круговорот приготовлений. Началось всё с гирлянд. Айванг, старая мастерица по плетению, вручила ему охапку светящихся цветов — тех самых, что росли на верхних ярусах и начинали мерцать с заходом солнца, — и велела оплетать ими перила мостиков. Сэм оплетал. Цветы были нежными, полупрозрачными, и их лепестки пульсировали мягким голубым светом. Если прикоснуться неосторожно — они закрывались и гасли, так что работа требовала терпения. Сэм, наученный горьким опытом плетения корзин, работал медленно и аккуратно. К полудню его пальцы пахли нектаром, а мостик у восточного входа сиял, как Млечный Путь. Потом был Вейран'а. Старый гончар готовил ритуальные чаши для церемонии — десятки чаш, которые должны были быть одинаковыми по форме, но разными по узору. Сэм помогал замешивать глину. Он уже знал, какую воду лучше добавлять — из нижнего родника, а не из верхнего, — и Вейран'а одобрительно хмыкал, наблюдая за его работой. К вечеру у Сэма ныли руки, а под ногтями засохла глина, но он чувствовал себя... Нужным. Полезным. Частью чего-то большого. На второй день он помогал Тсу'рану и другим воинам чистить и украшать икранов. На третий — носил корзины с фруктами и лепёшками, которые женщины клана готовили в огромных количествах. Он мотался по Древу вверх и вниз, и его ноги уже не так сильно дрожали на лестницах, а дыхание не сбивалось после пары пролётов. Прогресс. Маленький, но прогресс. И всё это время он наблюдал. На'ви готовились к празднику не так, как люди готовились бы к Рождеству или Новому году. Не было суеты, не было нервных окриков, не было беготни с выпученными глазами. Всё делалось размеренно, спокойно, с каким-то внутренним ритмом, который Сэм уже начал узнавать. Но было в этом ритме что-то ещё — что-то, чего он раньше не замечал. Взгляды. Прикосновения. Смех — но не такой, как обычно. Сэм заметил это на второй день, когда сидел на ветви, оплетая очередную гирлянду, и краем глаза увидел молодого охотника — кажется, его звали Вей'ан, — который подошёл к девушке из соседнего клана (она гостила у Оматикайя уже несколько дней) и протянул ей цветок. Не светящийся, а обычный — крупный, тёмно-фиолетовый, с бархатными лепестками. Девушка взяла его, опустила глаза, и её биолюминесцентные точки на щеках замерцали чаще. Охотник улыбнулся — той самой оскальной улыбкой, которую Сэм когда-то принимал за угрозу, а теперь научился читать как радость, — и отошёл. И всё. Просто цветок. Сэм нахмурился. Он никогда не видел, чтобы на'ви дарили друг другу цветы. Вообще, за всё время, что он здесь жил, он ни разу не видел откровенного флирта. На'ви были... Сдержанными? Нет, не сдержанными. Скорее — личными. Всё, что касалось чувств, они прятали от посторонних глаз. Сэм знал, что у них есть пары — он видел семьи с детьми, — но как эти пары образовывались? Как на'ви ухаживали друг за другом? Он понятия не имел. За целый месяц он ни разу не видел, чтобы кто-то держался за руки при всех. Чтобы кто-то целовался. Чтобы кто-то обменивался долгими, многозначительными взглядами, которые у людей называются «флирт». На'ви ласкались — он знал это. Но исключительно в своих личных пространствах. Где-то на природе, высоко на дереве, в своих жилищах за пологами из листьев. Не при всех. Никогда при всех. А теперь... На третий день, за несколько часов до начала праздника, Сэм сидел в главном зале и помогал расставлять ритуальные чаши. И он видел. Молодая охотница — кажется, из тех, что недавно прошли инициацию, — стояла у очага и заплетала косу. Просто заплетала косу. Но рядом стоял молодой воин и смотрел на неё так, как Сэм никогда не видел, чтобы на'ви смотрели друг на друга при всех. Открыто. Долго. С теплом, которое было почти осязаемым. А она, заметив его взгляд, не отвела глаз — она улыбнулась. Медленно. Мягко. И продолжила заплетать косу. Сэм отвёл взгляд. Ему вдруг стало неловко — как если бы он подглядел что-то очень личное. Но в то же время в груди шевельнулось странное чувство. Что-то изменилось. Этот праздник — он был не просто праздником. В нём было что-то ещё. Что-то, чего Сэм пока не понимал. Он продолжил расставлять чаши, но мысли его были далеко. Он думал о кулоне, спрятанном в кофре. О Цейке. О том, как тот смотрел на звёзды и говорил о Грейс. О том, как Цейк улыбался — сдержанно, уголками губ, — и как от этой улыбки у Сэма каждый раз замирало сердце.

***

Это началось незаметно — как и всё, что касалось Цейка. На второй день приготовлений, ближе к вечеру, Сэм сидел на их обычной ветви, той самой, что выступала из ствола Древа, как балкон. Цейк давал ему очередной урок языка — они разбирали глагольные формы будущего времени, и Сэм, честно говоря, путался. На'вийское будущее время имело оттенки, которых не было ни в одном человеческом языке: ближайшее будущее, отдалённое, желаемое, неизбежное. Сэм пытался запомнить все четыре формы и уже начал тихо ненавидеть глагол «быть» во всех его проявлениях. И тут он заметил их. Внизу, на соседней ветви, сидели три девушки. Молодые. Красивые — настолько, насколько Сэм вообще мог судить о красоте на'ви. Их косы были украшены свежими цветами, а биолюминесцентные точки на плечах и лицах пульсировали чуть чаще обычного. Они не смотрели на Сэма. Они смотрели на Цейка. И перешёптывались. И одна из них — та, что с длинной косой и ожерельем из перьев, — вдруг окликнула его: — Tseyk! Nga yawne lu oer! — и рассмеялась тем самым гортанным, переливчатым смехом, который у на'ви означал не просто веселье, а что-то более... Игривое. Цейк отвлёкся от урока, повернул голову и что-то коротко ответил — Сэм не разобрал, что именно, но по тону это было что-то спокойное, почти равнодушное. Девушки снова рассмеялись и упорхнули вверх по стволу, а Цейк вернулся к объяснению неизбежного будущего времени. Как ни в чём не бывало. Сэм тоже попытался вернуться к уроку. Попытался. Но что-то внутри него сжалось. Что-то маленькое, холодное, колючее. Он не мог назвать это чувство. Он вообще не хотел его называть. Он просто заметил, что девушки смотрели на Цейка — и это было неприятно. Очень неприятно. До боли в зубах. На следующий вечер было хуже. Воинский круг у очага всегда был местом, где собирались охотники после долгого дня — обсудить добычу, обменяться новостями, просто посидеть у огня. Сэм иногда присоединялся к ним, но сегодня он просто проходил мимо с корзиной глиняных чаш для Вейран'а. И он увидел. Цейк сидел у очага вместе с Тсу'раном и ещё несколькими воинами. Он был расслаблен, его хвост лениво обвивал камень, на котором он сидел, а руки лежали на коленях. Огонь отбрасывал золотые блики на его синюю кожу, и биолюминесцентные точки на его плечах пульсировали медленно, убаюкивающе. Он был... Он был красивым. Сэм уже признал это — тогда, ночью, на этой самой ветви, — и не собирался отрицать сейчас. Но дело было не в Цейке. Дело было в тех, кто сидел вокруг него. Девушки. Пять. Пять молодых на'ви, которые явно не случайно оказались у воинского костра именно в этот вечер. Они сидели чуть поодаль, но их взгляды — быстрые, острые, как наконечники стрел, — то и дело обращались к Цейку. Одна из них — та самая, что окликала его накануне, — сидела ближе всех и, кажется, о чём-то его спрашивала. Цейк отвечал коротко, но не отталкивал. Он вообще редко кого отталкивал. И девушки этим пользовались. Сэм прошёл мимо, стараясь не смотреть. Корзина с чашами вдруг стала невероятно тяжёлой. Он донёс её до мастерской Вейран'а, поставил на место и вышел в коридор. Прислонился спиной к светящейся стене. Закрыл глаза. Ему не нравилось это. Ему очень не нравилось это. И он не понимал почему. Нет. Понимал. Просто не хотел признавать. А потом наступил вечер третьего дня — канун праздника. Цейк попросил Сэма помочь с Торуком. Ничего особенного: почистить чешую после долгого полёта, проверить когти, принести свежей рыбы. Сэм уже не боялся турука — точнее, боялся, но это был привычный, почти уютный страх, как боязнь высоты у альпиниста. Торук принял его. Торук позволял ему касаться своего гребня и даже, кажется, узнавал его издалека. Сэм считал это одной из своих главных побед. Скальная площадка была заполнена икранами и их хозяевами. Вечернее солнце золотило каменные выступы. Воины чистили своих зверей, переговаривались, смеялись. Сэм работал молча: он стоял у плеча турука и тщательно, методично чистил чешую на его боку. Торук полулежал, прикрыв глаза, и издавал низкий, довольный рокот — тот самый, похожий на мурлыканье. И тут Сэм услышал их. Девушки. На этот раз две. Обе — молодые, обе — из тех, кого он видел у костра. Они стояли у соседнего выступа, где Цейк как раз проверял когти турука, и о чём-то с ним говорили. Их голоса были тихими, но Сэм стоял достаточно близко, чтобы слышать. Его на'ви уже позволял улавливать смысл. — Tseyk, nga tsun srung sivi oeru fa tskxekeng? — это говорила та, что с длинной косой. Её голос был мягким, почти мурлыкающим. — Fìtrr ke. Trray, — ответил Цейк. — Slä trray lu Syeha'a Nìmun! — вмешалась вторая и улыбнулась той самой улыбкой, которую Сэм уже научился распознавать как приглашение. Не просто к разговору. К чему-то большему. Сэм замер. Его рука с губкой остановилась на полпути. Он стоял, уставившись в одну точку на чешуе турука, и слушал. Девушки продолжали щебетать — что-то про праздник, что-то про то, что они хотели бы провести его в компании Цейка, что-то про подарки, которые они приготовили. Цейк отвечал вежливо, но уклончиво. Он не поощрял их, но и не прогонял. Он вообще был... Вежливым. Слишком вежливым. А Сэм стоял и чувствовал, как внутри что-то скручивается. Не просто сжимается — скручивается, как мокрая тряпка, которую выжимают до последней капли. Ревность? Нет. Он не имел права ревновать. Цейк был... Цейк был Цейком. Сыном вождя. Турук Макто. Он не принадлежал Сэму. Он вообще никому не принадлежал. И эти девушки — они были на'ви. Они были красивы, сильны, грациозны. Они могли предложить Цейку то, чего Сэм никогда не смог бы. Полететь вместе. Охотиться вместе. Соединить тсахейлы. Всё то, что для Сэма было невозможным. И от этого становилось больно. До боли в зубах. Буквально. Сэм поймал себя на том, что сжимает челюсти так, что желваки ходят под кожей. Он заставил себя расслабиться. Дышать. Это глупо. Это всё глупо. Он здесь чужак. Он должен быть благодарен уже за то, что его не убили. А потом он замер (по-настоящему, забыв дышать). Прямо с губкой в руке, прижатой к боку турука. Замер, потому что до него вдруг дошло — по-настоящему, с той кристальной ясностью, которая бывает только в моменты, когда мозг наконец-то перестаёт врать самому себе, — о чём он вообще сейчас думает. Он ревновал. Не абстрактно. Не «ой, какая неприятная ситуация». А по-настоящему. До скрипа зубов. До холодной испарины на ладонях. До желания встать между этими девушками и Цейком и сказать: «Извините, он занят». Чем занят? Кем занят? Им? Сэмом Клафлином? Геологом-спектрометристом, который даже на па'ли ездит с чужой помощью? Он ревновал мужчину. Инопланетного мужчину. Трёхметрового. Синего. С хвостом и клыками. Инопланетянин — это, в конце концов, ладно. К этому Сэм уже почти привык. Но мужчина? С каких пор Сэм стал... Геем? Слово ударило в сознание, как молния в скиммер. Гей. Он — гей. Или, может быть, бисексуал? Или что-то ещё, для чего у него не было термина? Он никогда не задумывался об этом. Никогда. У него была Лора — художница с тёплыми пальцами и грустными глазами. Он любил её? Наверное. Ему нравилось проводить с ней время, нравилось, как она рисовала его профиль, нравилось, как они сидели вдвоём в его квартире-соте и слушали дождь. Но было ли это любовью? Или привычкой? Или просто тем, что принято — мужчина встречается с женщиной, так заведено, так правильно, так все делают? А потом он оказался здесь. На Пандоре. И встретил Цейка. И что-то внутри него — что-то, что спало всю его жизнь, — проснулось. Зашевелилось. Потянулось к этому невозможному, невероятному, синекожему существу, как растение тянется к свету. И теперь он стоял на скальной площадке, сжимая в руке губку для чистки икры, и осознавал: он — гей. Или, по крайней мере, не такой гетеросексуальный, каким всегда себя считал. И это осознание было... Странным. Не пугающим. Не стыдным. Просто — странным. Как если бы он прожил тридцать два года с картой, на которой был нарисован только один материк, и вдруг обнаружил, что есть ещё целые континенты. Он наконец медленно выдохнул. Губка в его руке чуть подрагивала. В конце концов — учитывая всё, что он пережил за последний месяц, — оказаться геем было не самым страшным. Далеко не самым. Он падал с неба в горящем скиммере. Его лёгкие переписали на клеточном уровне. Он летал на драконе. Он стоял перед семейным советом, который решал, казнить его или нет. Он ел фрукты, которые до него не пробовал ни один человек. Он спал на плече у трёхметрового хищника. И после всего этого — что такое, в сущности, какая-то сексуальная ориентация? Маленькая галочка в графе «личные данные». Незначительная поправка к автопортрету. И потом — любой бы на его месте не устоял. Серьёзно. Любой. Мужчина, женщина, человек, на'ви — кто угодно. Цейк был... Цейком. Он был красив — не только симметрией лица и пропорциями тела, а чем-то более глубоким. Тем, как он двигался. Тем, как он молчал. Тем, как он слушал. Тем, как он смотрел на звёзды и говорил о Грейс. Тем, как он придерживал Сэма за плечи, когда тот оступался. Тем, как он улыбался — сдержанно, уголками губ, — и от этой улыбки внутри всё переворачивалось. Да, любой бы влюбился. Любой. Просто Сэму повезло — или не повезло — оказаться тем самым «любым». Но потом пришла другая мысль. Более холодная. Более отрезвляющая. Есть ли у на'ви вообще представление о том, что существуют геи? О том, что мужчина может любить мужчину, а женщина — женщину? Думали ли они об этом хоть раз? Задавались ли таким вопросом? Сэм попытался вспомнить всё, что читал в дневниках Грейс. Она писала о на'ви много — об их языке, их культуре, их религии. Но о сексуальности? Нет. Ни слова. Может быть, она не хотела писать об этом. Может быть, считала это слишком личным. А может быть — и от этой мысли у Сэма внутри всё сжалось, — может быть, у на'ви такого просто нет. Может быть, они настолько консервативны, что сама идея двух мужчин или двух женщин вместе показалась бы им... Невозможной. Чуждой. Неправильной. Хотя — с другой стороны — люди были не такими уж консервативными. Во всяком случае, не те люди, среди которых вращался Сэм. Научное сообщество RDA было собранием атеистов, агностиков и циников со всех континентов. Однополые пары? Ну и что. Никто не поднимал бровь. Никто не шептался за спиной. Это считалось таким же нормальным, как леворукость или цвет глаз. Просто ещё одна вариация человеческого разнообразия. Но здесь... Здесь были не люди. Сэм снова посмотрел на Цейка — туда, где тот стоял у соседнего выступа и спокойно отвечал на щебетание девушек. Его хвост лениво ходил из стороны в сторону. Его уши были развёрнуты вперёд — он слушал, но не напрягался. Он был вежлив. Терпелив. И совершенно, абсолютно недосягаем. Вот что причиняло боль. Не ревность. Не осознание собственной ориентации. А кажущаяся невозможность всего этого. Даже если бы Цейк каким-то чудом ответил взаимностью — что это было бы? Как это выглядело бы? Они не могли соединить тсахейлы — у Сэма её просто не было. Они не могли бы иметь детей — разная биология. Они не могли бы даже... Сэм осёкся. Он не знал, что именно они не могли бы. Он вообще не знал, как у на'ви устроена физическая близость. И от этого незнания становилось только хуже. Потому что воображение рисовало пустоту. Стену. Барьер, через который не перебраться. Горячий выдох обдал его затылок. Сэм вздрогнул и обернулся. Торук приоткрыл верхнюю пару глаз и смотрел на него. Его ноздри раздувались, втягивая воздух, и в этих огромных янтарных глазах читалось выражение, которое Сэм мог интерпретировать только как: «Ты чего замер? Ты перестал меня чистить. Мне это не нравится. И вообще, ты пахнешь странно. Горько. Что с тобой?» — Ничего. — прошептал Сэм, — Всё в порядке. Торук фыркнул. Он явно не поверил. Его нижняя пара глаз тоже приоткрылась, и теперь все четыре зрачка смотрели на Сэма с выражением, которое у человека можно было бы назвать скептическим. — Извини. Я в порядке. — повторил Сэм, снова поднимая губку, — Просто... Задумался. Торук издал низкий, вибрирующий звук — не то рык, не то вздох, — и снова прикрыл глаза. Но его хвост, до этого лежавший неподвижно, шевельнулся и легонько толкнул Сэма в спину — как если бы огромный красный хищник говорил: «Давай, продолжай. И не думай о глупостях. Ты мой чистильщик. Будь в моменте». Сэм слабо улыбнулся и продолжил чистить. Девушки всё ещё щебетали где-то за его спиной. Но теперь он их почти не слышал. Он думал о том, что завтра — праздник. И у него есть подарок. И он подарит его. А там будь что будет.

***

Утро Сьеха'а Нимун началось не так, как обычные у́тра в Древе Домов. Обычно Сэм просыпался от света, просачивающегося сквозь мембрану окна, или от отдалённых голосов на верхних ярусах. Сегодня он проснулся от запаха. Сладкого, пряного, с оттенком чего-то похожего на корицу и мускус — так пахли ритуальные благовония, которые Мо'ат жгла только по особым случаям. Запах проникал повсюду: в жилище, в коридоры, в каждый уголок Древа. Он обволакивал, успокаивал и одновременно будоражил. Праздник пришёл. Сэм поднялся с ложа, потянулся, провёл ладонью по волосам — они, как всегда после сна, торчали во все стороны пушистым ореолом, — и подошёл к окну. Древо Домов сияло. Буквально. За ночь гирлянды из светящихся цветов, которые он помогал оплетать, распустились полностью, и теперь каждый мостик, каждая ветвь, каждая лестница были окутаны мягким, пульсирующим светом. Голубым, сиреневым, серебристым. Создавалось впечатление, что само Древо надело праздничное ожерелье. Внизу, в главном зале, уже слышались голоса — не суетливые, как в дни подготовки, а другие. Торжественные. Радостные. На'ви просыпались и готовились к церемонии. Сэм умылся, почистил зубы своей самодельной щёткой и начал одеваться. Сначала — комбинезон. Он уже стал привычным, почти родным: серая ткань с серебристыми полосами терморегуляции, потёртая на коленях, но всё ещё крепкая. Потом — свитер. Светлый, нежно-голубой, тот самый, который давно уже перестал быть просто одеждой и стал чем-то вроде талисмана. Сэм натянул его поверх комбинезона, поправил воротник и уже собирался выходить, когда полог его жилища дрогнул. На пороге стояла Тси'ра. Она была нарядна — в волосы вплетены светящиеся цветы, на плечах — тонкое плетёное ожерелье из костяных бусин. В руках она держала что-то, чего Сэм сначала не разглядел. — Säm. — обратилась она, — Fì'u ngaru. Сэм моргнул. Тси'ра протянула ему нашейное украшение. Оно было сделано из тонких, гибких полосок коры syulang'ewll — того самого дерева, из которого он делал зубные палочки, — и на этих полосках были нанизаны мелкие, отполированные до блеска камешки. Не драгоценные — простая речная галька, — но каждый был своего оттенка: бирюзовый, сиреневый, бледно-голубой; а ещё тёмно-зелёный, как мох после дождя; бледно-нефритовый, как весенняя листва; болотно-зелёный с золотистыми прожилками. Они были подобраны так, чтобы перекликаться с цветами праздника. И с цветом его глаз — Сэм понял это не сразу, но когда понял, у него перехватило дыхание. — Тси'ра... — сказал он, — Это... Ты сама сделала? — Srane. — она кивнула, — Aynga lu oeyä... — она запнулась, подбирая слово на английском, — ...друг. Tìyawn. Друг. Семья. — она помолчала и добавила, — Ты помог Пей'ле. На па'ли. Ты помог Синему. Ты работал с нами. Ты — наш. Почти. Это чтобы ты выглядел... — она снова запнулась, и Сэм заметил, как её биолюминесцентные точки на скулах замерцали чуть чаще, — ...красиво. Как все. Сэм взял украшение в руки. Полоски коры были гладкими на ощупь, тёплыми — они хранили тепло её ладоней. Он провёл пальцами по камешкам. Простые. Скромные. Но подобранные с такой тщательностью, с таким вниманием к оттенкам, что у него защипало в глазах. Зелёные — под цвет его глаз. Кто-то впервые в жизни подобрал что-то специально для него. — Irayo. — сказал он тихо, — Nìtxan irayo. Он надел украшение. Оно легло на шею мягко, почти невесомо, и полоски коры обхватили воротник его свитера, как если бы всегда там были. Камешки тихо звякнули, устраиваясь на груди. Сэм подошёл к гладкому участку стены, который служил ему зеркалом — не идеальным, но достаточно отражающим, чтобы разглядеть себя, — и посмотрел. Украшение шло ему. Оно подчёркивало белизну его шеи — той самой шеи, которую он вечно прятал под воротником свитера, стесняясь своей бледности. Теперь эта бледность не казалась болезненной. Она казалась... Частью образа. Контрастом. Камешки мерцали на фоне светлой кожи, и в них отражался свет биолюминесцентных стен. Сэм повернул голову, разглядывая себя, и вдруг поймал в отражении взгляд Тси'ры. Она смотрела на него. Не как обычно — с любопытством или насмешкой, — а как-то иначе. Внимательно. Изучающе. Её глаза скользнули по его лицу, по шее, по украшению, и она чуть наклонила голову — жест, который у на'ви означал: «Интересно». — Что? — спросил Сэм, оборачиваясь. — Ke'u. — ответила Тси'ра, но её хвост дёрнулся, а на губах появилась та самая оскальная улыбка, которая могла означать что угодно, — Nga lu... — она запнулась, подбирая слово, — ...txantsan. Красивый. Для человека. — Для человека. — повторил Сэм и усмехнулся, — Вечное уточнение. — Для человека — это хорошо. — сказала Тси'ра серьёзно, — Для на'ви — неизвестно. Но для человека — очень хорошо. И она, всё ещё улыбаясь, выскользнула за полог, оставив Сэма наедине с его отражением и тёплым чувством внутри. Он ещё раз посмотрел на себя. Украшение действительно шло ему. Оно делало его... Своим. Частью этого Древа, этого праздника, этого мира. Пусть не полностью. Пусть «почти». Но это «почти» с каждым днём становилось всё меньше. Он отвернулся от стены, подошёл к кофру с «Кроносом» и открыл крышку. Там, рядом с клыком Тсу'рана, лежал кулон. Синий камень в оплётке из тёмной коры — капля света, застывшая в ладони. Сэм взял его, взвесил в руке, провёл пальцем по гладкой грани. Камень пульсировал в такт биолюминесценции стен. Золотые искры внутри него вспыхивали и гасли. Он спрятал кулон в карман комбинезона — не в кофр, не в корзину, а прямо к себе, поближе к сердцу, — и вышел в коридор. Праздник ждал. И где-то там, в главном зале, среди сияющих гирлянд и запаха благовоний, был Цейк. И Сэм собирался сделать то, чего боялся больше всего на свете. Но теперь — теперь он был готов. Почти.

***

Главный зал Древа Домов было не узнать. Сэм вошёл и замер на пороге, не в силах сделать следующий шаг — настолько всё изменилось. Гирлянды из светящихся цветов оплетали каждый выступ, каждую ветвь, каждый мостик, и их мягкое сияние заливало пространство тем самым голубовато-серебристым светом, который Сэм видел только раз — когда лежал под корнями Эйвы. Свет пульсировал. Медленно. Ритмично. Как дыхание. Как сердцебиение. В центре зала, вокруг очага, собрались все. Сэм никогда не видел столько на'ви одновременно в одном месте — даже в день его прибытия здесь было меньше народу. Сейчас же, казалось, весь клан Оматикайя собрался у огня. Воины в ритуальных ожерельях из клыков и кости стояли ближе всех к очагу, образуя внутренний круг. За ними — женщины с цветами в волосах и дети, которых держали на руках или за руки. Молодняк — Тсу'тей, Тси'ра, Ка'ну, Пей'ла и другие — расположился на нижних ветвях, свесив ноги вниз. Старики сидели на корнях, выступающих из стен. И все молчали. Тишина была густой, плотной, почти осязаемой. Сэм осторожно пробрался вдоль стены и нашёл себе место с краю — не в круге, но достаточно близко, чтобы видеть. Он заметил Цейка — тот стоял во внутреннем круге, рядом с Эйтуканом и Нейтири. На Цейке было ритуальное ожерелье из клыков танатора, которое Сэм никогда раньше не видел, и его биолюминесцентные точки пульсировали медленно, в такт свету гирлянд. Он был сосредоточен. Спокоен. И, чего уж греха таить, невероятно красив. Мо'ат вышла к очагу. Она была в полном церемониальном облачении: на плечах — накидка из перьев и светящихся цветов, в волосах — костяные гребни, в руках — ритуальная чаша, из которой поднимался тонкий, ароматный дым. Она подняла чашу к небу — к тому отверстию в своде Древа, через которое уходил дым, — и запела. Голос Мо'ат был низким, грудным, с той особой трещинкой, которая появляется у людей и на'ви, проживших долгую жизнь. Но в нём была сила. Не громкость — именно сила. Он заполнял зал не через уши, а через что-то другое. Через кости. Через кожу. Через биолюминесцентные точки, которые вдруг начали пульсировать чаще у всех присутствующих — как если бы все они стали частью одного организма, одного дыхания, одной песни. Сэм не понимал слов. Песня была на древнем на'ви — том языке, который использовался только в ритуалах и сильно отличался от повседневного. Отдельные слова всплывали и исчезали, как рыбы в тёмной воде: Eywa, atan — свет, tìrey — жизнь, mawey — покой. Но смысл ускользал. И странное дело — это не имело значения. Музыка ритуала проникала в него глубже, чем любые объяснения. Он чувствовал её. Чувствовал, как она отзывается где-то в груди — там, где когда-то светились симбионты Эйвы. Чувствовал, как его собственное дыхание замедляется, подстраиваясь под ритм песни. Мо'ат пела о благодарности. О духах животных, которые отдали свои жизни, чтобы клан мог жить. О предках, которые ушли в Эйву и теперь смотрят на живых через свет Древа. О самой Эйве — Великой Матери, которая дышит в каждом листе, в каждой капле дождя, в каждом сердце. Она пела, и её голос поднимался к сводам, и дым от чаши поднимался вместе с ним, и где-то там, в вышине, они сливались в одно. Сэм стоял, прижав руку к груди — туда, где под свитером, в кармане комбинезона, лежал кулон. Он чувствовал его тепло. Или, может быть, это было тепло его собственного тела. Он не знал. Но он знал, что этот момент — здесь, сейчас, среди этих существ, под эту песню, — он является частью чего-то огромного. Древнего. Настоящего. Того, что существовало задолго до людей и будет существовать после. И он — Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист, человек, который ещё месяц назад не верил ни во что, кроме спектральных линий и кристаллических решёток, — был здесь. Дышал этим воздухом. Слышал эту песню. Чувствовал это тепло. Песня закончилась. Мо'ат опустила чашу, и последний звук — низкий, протяжный — растаял под сводами. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не густой и напряжённой, как перед ритуалом, а лёгкой. Прозрачной. Полной ожидания. А потом кто-то встал. Молодой охотник — тот самый Вей'ан, которого Сэм видел накануне с цветком. Он подошёл к девушке, которой дарил этот цветок, и протянул ей что-то — небольшой свёрток из листьев. Девушка взяла его, развернула, и её лицо озарилось улыбкой. В свёртке было ожерелье из костяных бусин — простое, но изящное. Она надела его и что-то тихо сказала охотнику. Тот улыбнулся в ответ — той самой оскальной, клыкастой улыбкой, — и они коснулись друг друга лбами. Праздник начался.

***

Чем дольше Сэм наблюдал за происходящим, тем сильнее становилось странное, тянущее чувство внутри. Что-то не складывалось. Он видел, как Вей'ан подарил ожерелье своей избраннице и они коснулись лбами. Видел, как молодая охотница с косой обменялась браслетами с воином. Видел ещё две или три пары, которые дарили друг другу подарки — и каждый раз это заканчивалось одним и тем же: прикосновением лбами, улыбкой, соединением тсахейл. Это было... Интимно. Слишком интимно для простого обмена любезностями. Но, с другой стороны, может быть, он просто не понимал местных обычаев? Может быть, подарки дарили все и всем, просто те, кто уже в паре, делали это более... Показательно? А остальные дарили подарки позже? Или в другом месте? Или как-то иначе? Он должен был уточнить. Просто чтобы быть уверенным. Четвёрка сидела на своей любимой нижней ветви — в стороне от основного круга, но достаточно близко, чтобы наблюдать за происходящим. Тсу'тей что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Тси'ра слушала, склонив голову набок. Пей'ла хихикала, прикрывая рот ладонью. Ка'ну, как обычно, молчал, но его хвост подрагивал в такт разговору. Сэм подошёл к ним, стараясь двигаться как можно неприметнее, хотя неприметным в своём светлом свитере среди синих тел он быть не мог при всём желании. — Kaltxì, — сказал он. Четвёрка обернулась. Тсу'тей оскалился в улыбке: — Säm! Ngal tse'a? — он указал на очередную пару, которая как раз обменивалась подарками у очага, — Вей'ан всё-таки решился. Мы думали, он струсит. — Я видел. — сказал Сэм и с задержкой продолжил, — Слушайте, я хотел спросить... Он запнулся, подбирая слова. Четвёрка смотрела на него — четыре пары жёлтых глаз с вертикальными зрачками, четыре хвоста, замерших в ожидании. — Этот праздник... Подарки... — Сэм перевёл взгляд с Тсу'тея на Тси'ру, потом на Пей'лу, потом на Ка'ну, — Вы говорили, что любой может подарить что угодно кому угодно. Но я смотрю — подарки дарят далеко не все. И не всем. В основном... — он снова покосился на круг, где очередная пара касалась лбами, — ...в основном пары. Так действительно все дарят всем? Или есть какие-то правила, о которых вы мне не сказали? Повисла пауза. Короткая — всего на удар сердца, — но Сэм её заметил. Тси'ра бросила быстрый взгляд на Тсу'тея. Пей'ла приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, и уже набрала воздуха... — Конечно, все всем! — громко перебил Тсу'тей, — Ты просто не видел. Некоторые дарят позже. Некоторые — в другом месте. Не все любят делать это при всех. Но правила простые: кто угодно, кому угодно, что угодно. Ты можешь подарить что хочешь тому, кого хочешь. Это же праздник. Праздник — это свобода. Он говорил быстро, слишком быстро, и его уши — Сэм это заметил — чуть прижались к черепу. Так бывало, когда Тсу'тей нервничал или... Врал. Но он улыбался — широко, открыто, — и его клыки блестели в свете гирлянд. Пей'ла закрыла рот. Тси'ра опустила глаза и принялась разглядывать свои пальцы. Ка'ну — единственный из всех — посмотрел на Сэма долгим, странным взглядом, но ничего не сказал. Как обычно. Сэм нахмурился. Что-то было не так. Он чувствовал это. Чувствовал в том, как замерла Тси'ра, как Пей'ла хотела что-то сказать, но её перебили. Чувствовал в том, как старательно Тсу'тей отводил глаза, продолжая улыбаться. Но, с другой стороны, какой смысл им врать? Они были его друзьями. Единственными друзьями в этом мире, не считая Цейка. Они помогли ему с лазанием, смеялись над его шутками, подарили ему украшение. Если бы существовали какие-то скрытые правила, они бы сказали. Правда? — Ладно. — сказал он медленно, — Я просто... Хотел уточнить. На всякий случай. — На всякий случай — это хорошо. — согласился Тсу'тей, — Но ты не волнуйся. Всё просто. Подарок — это подарок. Никто не подумает ничего такого. Если ты, конечно, не подаришь что-то... — он осёкся. — Что-то — что? — спросил Сэм. — Что-то странное. — закончил Тсу'тей, — Но ты же не подаришь ничего странного? У тебя же нормальный подарок? Сэм вспомнил кулон в своём кармане. Капля синего света в оправе из тёмной коры. Камень, который менял цвет при свете. — Нормальный. — сказал он, — Вполне нормальный. — Ну вот. Значит, всё хорошо. Иди. Дари. Тебя ждут. Сэм кивнул и отошёл. Он всё ещё чувствовал на спине их взгляды — четыре пары глаз, прожигающих спину. И ему показалось, что когда он отошёл на достаточное расстояние, за его спиной раздался тихий, но отчётливый звук — шлепок. Как если бы кто-то дал кому-то подзатыльник. Но он не обернулся. Он шёл через зал, сжимая кулон в кармане, и думал о том, что сейчас — сейчас или никогда. Где-то там, среди сияющих гирлянд и запаха благовоний, был Цейк. И Сэм шёл к нему.

***

Сэм нашёл Цейка не сразу. Тот отошёл от очага — подальше от основного круга, где продолжали собираться пары, — и стоял теперь у одного из боковых выходов, где корни Древа образовывали что-то вроде естественной ниши. Вокруг него собралась целая толпа. Воины — те, с кем он летал в патрули и охотился. Пара молодых охотников, которые, кажется, хотели о чём-то спросить или попросить совета. И девушки. Много девушек. Сэм насчитал пятерых. Пять молодых на'ви, каждая из которых явно пришла сюда не ради воинов. Они стояли полукругом, и их биолюминесцентные точки пульсировали часто, возбуждённо. У каждой в руках был подарок — маленький, завёрнутый в листья или просто лежащий на раскрытой ладони. И они протягивали их Цейку. Одна за другой. Как будто это было соревнование. Первая — та самая, с длинной косой и ожерельем из перьев, которую Сэм видел накануне, — протянула Цейку изящный костяной гребень. Он был покрыт тонкой резьбой — узорами, которые, кажется, изображали икранов в полёте. Девушка что-то тихо сказала, и Сэм не расслышал слов, но увидел, как Цейк взял гребень, повертел в пальцах и кивнул. Не отверг. Но и не надел. Просто отложил в сторону — на корень рядом с собой. Вторая девушка — та, что была чуть старше, с короткой косой и шрамом на предплечье (видимо, охотница), — преподнесла ему нож. Не простой — с рукоятью, обмотанной кожей и украшенной бусинами. Лезвие блестело в свете гирлянд, и Сэм даже с такого расстояния видел, что это работа мастера. Цейк взял нож, осмотрел, проверил балансировку на пальце — и тоже отложил. Третья девушка — та, что была самой младшей из всех, почти подросток, с огромными глазами и всё ещё по-детски пушистым кончиком хвоста, — протянула ему цветок. Не просто цветок — редкий, тёмно-фиолетовый с бархатными лепестками, который Сэм видел у Вей'ана. Она, кажется, даже не знала, что говорить, и просто стояла, вытянув руку, и её глаза блестели в полутьме. Цейк взял цветок — осторожно, почти бережно, — и что-то тихо ей сказал. Сэм не слышал слов, но по тому, как девушка опустила глаза и чуть улыбнулась, понял: это был отказ. Мягкий. Но отказ. Четвёртая и пятая протянули ему какие-то свёртки — Сэм не разглядел, что внутри, — и Цейк принял их с тем же спокойным, невозмутимым выражением лица. Но было в этом спокойствии что-то ещё. Что-то, чего Сэм никогда раньше не видел. Лёгкое напряжение в плечах? Чуть более быстрые, чем обычно, движения хвоста? Или, может быть... Сэм прищурился. Да. Ему не показалось. Цейк был смущён. Не сильно — никто, кроме того, кто знал его очень близко, не заметил бы, — но его уши были чуть прижаты к черепу, а биолюминесцентные точки пульсировали чаще обычного. Он не ожидал такого внимания. Или, может быть, ожидал, но не в таком количестве. Наконец девушки отошли — перешёптываясь, бросая друг на друга быстрые взгляды и издавая те самые гортанные, переливчатые смешки, которые у на'ви заменяли хихиканье. Они удалялись в сторону очага, и их хвосты то и дело соприкасались кончиками — жест, который Сэм уже научился распознавать как «мы соперницы, но мы подруги». Сэм выдохнул. Он стоял в тени, у стены, и не мог заставить себя сдвинуться с места. Его пальцы всё ещё сжимали кулон в кармане. Сердце колотилось. Девушки ушли. Но воины остались. Их было много — слишком много. Тсу'ран стоял рядом с Цейком и что-то ему говорил — кажется, про гребень, который только что подарила первая девушка. Рядом стояли ещё трое или четверо охотников, и все они обсуждали подарки: кто кому подарил, кто кому отказал, кто кого выбрал. Их голоса сливались в низкий, гулкий шум, и Сэм понимал, что если он сейчас подойдёт — все они увидят. Все они станут свидетелями. Он бы так и стоял в тени, прижимаясь спиной к светящейся стене, если бы Цейк его не заметил. Их взгляды встретились. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели прямо на него — через весь зал, через толпу воинов, через полумрак. Цейк чуть наклонил голову — жест, который означал: «Я тебя вижу». И позвал: — Säm. Za'u. Голос его был спокойным, как всегда, но Сэму показалось, что в нём прозвучала какая-то новая нота. Не приказ. Не просьба. Скорее — приглашение. Сэм не двинулся. Его ноги приросли к полу. Он смотрел на Цейка, на воинов вокруг него, на отложенные в сторону подарки, и думал: «Нет. Не сейчас. Здесь слишком много на'ви. Слишком много глаз. Я не могу. Я просто не могу». Но Цейк продолжал смотреть. И ждать. И его хвост медленно ходил из стороны в сторону — терпеливо, выжидающе. — Чёрт. — прошептал Сэм себе под нос, — Чёрт, чёрт, чёрт. Проклятый на'вийский метод. Везде. Во всём. Даже сейчас. Он зажмурился — сильно, до цветных кругов под веками, — и проклял всё и всех. Проклял этот праздник. Проклял Тсу'тея, который явно что-то недоговаривал. Проклял девушек, которые подарили Цейку гребень, нож и цветок. Проклял воинов, которые сейчас стояли вокруг него и обсуждали свои дела. Проклял Цейка за то, что тот позвал его именно сейчас. И проклял себя за то, что не мог отказать. Он открыл глаза. Сделал шаг. Ещё один. И пошёл — через весь зал, через толпу, через гул голосов, — прямо к этой ораве. Кулон жёг карман. Сердце колотилось где-то в горле. Но он шёл. Потому что если не сейчас — то когда?