Мой на'ви

Сэм подошёл к группе — и в тот же миг разговоры стихли. Не резко, не как по команде, а как-то сами собой, один за другим, словно кто-то невидимый прикрыл незримую дверь. Воины, только что оживлённо обсуждавшие подарки, замолчали. Их головы повернулись к нему — кто с любопытством, кто с лёгким недоумением. Сэм почувствовал, как воздух вокруг сгущается, и на автомате, даже не успев подумать, выпалил: — Kaltxì. Fyape fìtrr? Это был не самый подходящий вопрос для момента, но нервы взяли своё. Его мозг, перегруженный страхом и адреналином, выдал первую попавшуюся заученную фразу — ту, которую он произносил десятки раз на уроках языка. Получилось на удивление чисто — почти без акцента, — и Сэм краем сознания отметил это как маленькую победу. Очень маленькую. — Sìltsan, — ответил Тсу'ран. Его голос звучал ровно, но глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — уже скользнули с лица Сэма на его шею. Остальные ответили что-то похожее — короткими, машинальными приветствиями, — и снова замолчали. Сэм перевёл дыхание и вдруг заметил их. Девушки. Те самые пятеро, что совсем недавно протягивали Цейку свои подарки. Они отошли недалеко — буквально на несколько метров, — и теперь стояли полукругом у соседнего корня. Но если до этого они смеялись — тем самым гортанным, переливчатым смехом, похожим на мурлыканье больших кошек, — то сейчас они... Ну, не смеялись точно. Совсем. Их глаза были прищурены. Их уши — прижаты к черепам. Их хвосты — напряжены и неподвижны. Они смотрели на Сэма. Не просто смотрели — сверлили. Как будто он был не человеком, а чем-то гораздо менее приятным. Чем-то, что они хотели бы если не растерзать, то закопать точно. И желательно поглубже. Сэм сглотнул. Страх, который до этого тихо сидел где-то в животе, вдруг начал расти как на дрожжах. Он почувствовал, как холодеют пальцы, как пересыхает во рту, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Эти девушки были охотницами. Они умели убивать. И сейчас они смотрели на него так, словно прикидывали, сколько усилий потребуется, чтобы превратить его в мокрое пятно на полу. Он так увлёкся этими взглядами — исподлобья, тяжёлыми, полными чего-то очень похожего на ненависть, — что не заметил, как Цейк и большинство остальных на'ви смотрят вовсе не на девушек. Они смотрели на него. Точнее — на его шею. Ожерелье Тси'ры лежало на воротнике свитера, и зелёные камешки мерцали в свете гирлянд, перекликаясь с цветом его глаз. Полоски коры обхватывали шею мягко, изящно, и на фоне бледной человеческой кожи — особенно заметной в полумраке Древа — они смотрелись... Эффектно. Слишком эффектно. Так, как не должна смотреться простая речная галька на простом геологе. — Säm. — Голос Тсу'рана разорвал тишину, и Сэм вздрогнул. Он резко повернул голову, отрываясь от девушек, которые всё ещё сверлили его взглядами, — Fì'u... pesu ngaru tìng? Сэм моргнул. — Что? — Ожерелье. — пояснил Тсу'ран на ломаном английском, — Оно новое. Я не видел его раньше. Кто подарил? — Тси'ра. — ответил Сэм на автопилоте, всё ещё не до конца понимая, почему это так важно, — Сегодня утром. Она сказала... Чтобы я выглядел празднично. Тсу'ран медленно кивнул. Его взгляд скользнул по камешкам, по оправе, по тому, как украшение лежало на шее Сэма, и он произнёс — коротко, но весомо: — Ngaru lu. — Спасибо, — прошептал Сэм. И тут он наконец заметил. Заметил, что смотрит не только Тсу'ран. Остальные воины тоже разглядывали его шею — кто с интересом, кто с лёгким удивлением. А Цейк... Цейк смотрел на него с тем выражением, которое Сэм не мог расшифровать. Его глаза были прикованы к ожерелью, и биолюминесцентные точки на его скулах пульсировали чуть чаще обычного. Он ничего не говорил. Просто смотрел. Сэм почувствовал, как краска заливает щёки. Он резко, почти рефлекторно подтянул воротник свитера выше, прикрывая шею, хотя было уже поздно. Все уже всё видели. Ожерелье сделало своё дело — привлекло внимание. И теперь он стоял в центре круга, окружённый взглядами, и чувствовал себя экспонатом. Снова. — Säm, — раздался голос Цейка. Сэм поднял голову. Цейк смотрел на него — теперь уже не на ожерелье, а в глаза. Его голос был спокойным, но в нём звучал вопрос. — Fì'u... ngal new oeru pivlltxe? Сэм мысленно проматерился. Коротко. Ёмко. С чувством. Потому что да — Цейк позвал его. И если бы Цейк не позвал его, Сэм, может быть, избежал бы всей этой «крайней» ситуации. Он мог бы стоять в тени, у стены, и ждать, пока воины разойдутся. Мог бы подарить кулон позже, наедине, когда никто не смотрит. Мог бы вообще передумать. Но Цейк позвал его — и вот он здесь. В центре круга. С ожерельем на шее. С кулоном в кармане. С пятью разъярёнными девушками за спиной и толпой воинов перед собой. Но ждать больше он не хотел. Не мог. Нервы кончились — все до единого, — и на их месте осталась только решимость. Та самая, которая приходила всегда, когда страх выгорал дотла. Он вспомнил Синего, вспомнил турука, вспомнил своё отражение в стене — и наплевал. Снова. Как всегда. Он сунул руку в карман, достал кулон и протянул его Цейку. Без торжественных речей. Без объяснений. Просто — раскрыл ладонь, на которой лежала капля синего света в оправе из тёмной коры. — Это тебе. — сказал он. Голос дрогнул, но не сорвался, — Я сделал его сам. Тишина. Абсолютная. Такая, в которой слышно, как потрескивают дрова в далёком очаге. Тсу'ран замер. Воины замерли. Даже гирлянды, казалось, перестали пульсировать. А потом, откуда-то из-за спины, раздалось шипение. Не метафорическое — настоящее. Низкое, гортанное, полное ярости. Девушки. Они стояли в стороне, и их глаза горели. Их клыки были обнажены. Их хвосты хлестали воздух. Они смотрели на кулон — и на того, кому он предназначался, — и шипели. Как змеи. Как хищники, у которых только что увели добычу. Сэм покосился на них — испуганно, рефлекторно, — и его сердце пропустило удар. Он видел такие взгляды только однажды: когда Нейтири требовала его казни. Но сейчас здесь было пятеро Нейтири. И все они смотрели на него. Он замер с протянутой рукой, не зная, что делать. Но кулон всё ещё лежал на его ладони. И Цейк всё ещё сидел перед ним. И назад дороги не было.

***

Тишина распространялась, как круги по воде. Сэм видел это краем глаза — как замолкали ближайшие воины, как затихали разговоры у очага, как головы поворачивались одна за другой. Сначала те, кто стоял рядом с Цейком. Потом те, кто сидел на корнях. Потом молодняк на ветвях. Даже Мо'ат, сидевшая у очага, подняла голову и посмотрела в их сторону. Тишина накрыла зал — плотная, осязаемая, почти звенящая, — и в этой тишине Сэм стоял с вытянутой рукой, на ладони которой лежал кулон. На него смотрели все. Буквально все. Десятки, если не сотни глаз — жёлтых, янтарных, зелёных, с вертикальными зрачками, — и в каждом читалось одно и то же: ожидание. Чего они ждали? Чего он ждал? Он не знал. Но эта тишина резала слух острее любого крика, и Сэм понял, что если он сейчас не заговорит, то просто сгорит на месте. Он заговорил. На английском. Намеренно. На на'ви его поняли бы все — каждое слово, каждый оттенок, каждая неловкая пауза. Английский давал ему защиту. Английский сужал круг слушателей до тех немногих, кто хоть немного общался с ним за последние недели и волей-неволей подучил язык небесных людей. Цейк. Тсу'ран. Тси'ра. Тсу'тей. Мо'ат. Остальные — большинство — будут слышать только звуки. Интонацию. И, может быть, это к лучшему. — Я не очень хорошо умею говорить такие вещи. — начал он, и его голос прозвучал тихо, но в абсолютной тишине его было слышно всем, — Я вообще не очень хорошо умею говорить. Особенно когда нервничаю. А я сейчас нервничаю. Очень. Ты, наверное, заметил. Он перевёл дыхание. Цейк сидел перед ним на корне — огромный, неподвижный, как изваяние. Его глаза были прикованы к кулону. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел. — Я хотел подарить тебе это на праздник. — продолжал Сэм, — Потому что ты... Потому что ты помог мне. С самого начала. Ты ждал трое суток у Эйвы. Ты, — Сэм понимал, что следующие слова прозвучат бредово, оттого поморщился, — поднял меня на дерево. Ты посадил меня на турука — на легендарного красного турука, которого боятся все икраны и все на'ви, — и держал меня в небе, пока я не перестал дрожать. Ты учил меня языку. Ты учил меня лазать. Ты учил меня всему, что я теперь знаю. И ты ни разу — ни единого раза — не попросил... Ничего взамен. Он сглотнул. Горло пересохло. Но он продолжал: — Я знаю, что я не на'ви. Я знаю, что я странный. Маленький по вашим меркам. Без хвоста. Без тсахейлы. Я не умею охотиться и, наверное, никогда не научусь убивать. Но я умею... — Сэм набрал побольше воздуха — очередной бред, — Читать камни. И я нашёл этот камень в лесу — там, где корни старого дерева размыло дождём. Он был в земле, и когда я его увидел, я подумал... — он запнулся, — Я подумал, что он похож на тебя. Синий. С золотыми искрами. Как твоя кожа в сумерках. Как твои глаза, когда ты смотришь на звёзды. Его голос дрогнул, но он справился. — Я сделал этот кулон сам. Я не мастер. Я не Айванг и не Вейран'а. Я просто... Я хотел, чтобы у тебя было что-то, что я сделал своими руками. Чтобы ты помнил. Не обо мне. — поспешно исправился, — Обо мне помнить необязательно. А о том, что даже странный человек с другой планеты может быть благодарен. Может быть... — он осёкся. Слова кончились. Цейк не реагировал. Он всё так же сидел неподвижно, и его лицо было непроницаемым. Ни улыбки. Ни кивка. Ни того особого движения ушей, которое означало «я слушаю». Просто тишина. Просто взгляд, прикованный к кулону. Сэм почувствовал, как внутри что-то обрывается. Ладно. Хорошо. Он сказал всё, что хотел. Он сделал всё, что мог. Теперь оставалось только одно. Он хотел положить кулон к остальным подаркам — туда, где лежали гребень, нож, цветок, свёртки, и наконец уйти отсюда. Но подарки лежали на плоском корне, который располагался слишком высоко для него. Сэм прикинул расстояние: нужно было либо встать на цыпочки и рисковать уронить кулон, либо протискиваться между ногами воинов, что было бы ещё более нелепо. Он посмотрел на корень, потом на кулон, потом — на Цейка. Делать нечего. Он шагнул ближе, протянул руку и аккуратно, почти невесомо вложил кулон прямо в ладонь Цейка. Их пальцы на секунду соприкоснулись — белая кожа и синяя, пять пальцев и четыре, человеческое тепло и на'вийское тепло, — и Сэм отдёрнул руку. В тот же миг девушки взорвались шипением. На этот раз — по-настоящему. Громким. Агрессивным. Их глаза горели, клыки были обнажены полностью, уши прижаты к черепам так, что почти сливались с волосами. Они смотрели на Сэма — и на кулон в руке Цейка — и шипели, как стая разъярённых банши. Одна из них — та самая, с длинной косой, — шагнула вперёд, и её рука дёрнулась к поясу, где висел нож. Другая схватила её за локоть, удерживая, но тоже не сводила с Сэма горящего взгляда. Сэм отступил. Инстинктивно. Шаг в сторону, ближе к Тсу'рану, подальше от разъярённых охотниц. Его сердце колотилось где-то в горле, и он не мог отвести глаз от девушек, которые, казалось, были готовы разорвать его на части прямо здесь, у корней Древа. А потом Цейк отмер. Это было почти незаметно — никто, кроме Сэма, не обратил внимания. Но Сэм видел: пальцы Цейка сомкнулись вокруг кулона. Медленно. Осторожно. Как будто он держал не камень, а что-то хрупкое. Что-то, что можно разбить одним неловким движением. Он поднял кулон к глазам, и свет гирлянд заиграл на его гранях — синий, золотой, бирюзовый. А потом он поднял взгляд на Сэма. Этот взгляд был... Странным. Не таким, как раньше. Не спокойным, не изучающим, не тёплым. В нём было что-то новое. Что-то, чего Сэм никогда раньше не видел в глазах Цейка — ни на ветвях, ни в небе, ни у костра. Изумление? Да. Но не только. Что-то более глубокое. Что-то, от чего у Сэма перехватило дыхание. — Я... — выдохнул Сэм, чувствуя, как дрожат колени, — Я что-то не так сделал? Цейк не ответил. Он просто смотрел. И в его пальцах, сжимавших кулон, пульсировал синий свет.

***

Тишину разорвал Тсу'ран. — Säm. — сказал он, и его голос прозвучал странно. Не так, как обычно — не грубовато-уверенно, не по-воински отрывисто. В нём были запинки. Настоящие, отчётливые запинки — как у человека, который тщательно подбирает слова, потому что от этих слов зависит слишком многое, — Säm, oe... — он осёкся и вдруг перешёл на английский. Ломаный, с сильным акцентом, с неправильными глаголами и путаницей во временах, но на английский. Чтобы Сэм точно понял. — Ты... Не знаешь об этом празднике, — сказал Тсу'ран. Это был не вопрос. Это была констатация факта. Сэм перевёл взгляд с Цейка на Тсу'рана. Его сердце всё ещё колотилось, а ладони были ледяными. Он покачал головой. — Я знаю, что он называется Сьеха'а Нимун. — сказал он, — Возвращение Храбрости. Что на нём дарят подарки. Что... — Нет. — перебил Тсу'ран, — Ты не знаешь. Он помолчал, собираясь с мыслями. Его шрам через бровь, обычно придававший ему суровый вид, теперь не делал его страшным. Скорее — уставшим. Как будто он собирался сказать что-то, чего не хотел говорить. — Сьеха'а Нимун, — начал он медленно, — это не просто праздник. Это... Как сказать... — он запнулся, подбирая слово на чужом языке, — Брачный праздник. Подарки здесь дарят не друзьям. Не учителям. Не в знак уважения. Подарок на Сьеха'а Нимун означает: «Я заявляю на тебя права. Я хочу быть с тобой. Я выбираю тебя». Сэм моргнул. Раз. Другой. Его мозг, всё ещё работавший на остатках адреналина, попытался обработать эту информацию и завис, как старый компьютер. — Что? — переспросил он. — Ты даришь подарок — ты говоришь: «Я хочу быть твоей парой». — продолжил Тсу'ран, и каждое слово падало тяжело, как камень, — Тот, кто принимает подарок, соглашается. Если не принимает — отказ. Это... Публичное заявление. При всех. Навсегда. Сэм открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Его пальцы, всё ещё помнившие тепло ладони Цейка, начали дрожать. — Но это ещё не всё. — добавил Тсу'ран, и его голос стал ещё тише, — Если ты даришь подарок кому-то из семьи вождя... Он бросил короткий взгляд на Цейка — тот всё ещё сидел неподвижно, сжимая кулон в пальцах, и смотрел на него так, словно видел впервые. — Если ты даришь подарок сыну вождя, — продолжил Тсу'ран, — это не просто заявление. Это вызов. Соревнование. Полноценное. Каждый, кто хотел бы быть с ним, теперь должен либо отступить, либо доказать, что он достойнее тебя. Боем. Охотой. Или другим испытанием — как решит вождь. Ты только что... При всех... Заявил права на Цейка Сулли, сына Эйтукана, Турук Макто. И теперь... Он не закончил. Да и не нужно было. Сэм перевёл взгляд на девушек. Теперь их ярость обрела смысл. Они не просто так дарили гребни, ножи и цветы. Они соревновались за право быть с Цейком. Они готовились к этому празднику. Они, возможно, месяцами ждали этого дня. А потом пришёл он — маленький, бледный, бесхвостый человек, который даже говорить на на'ви толком не умел, — и одним движением перечеркнул всё. Сэм почувствовал, как кровь отливает от лица. Буквально. Щёки стали ледяными. Губы онемели. Где-то в животе разверзлась холодная пустота — та самая, что была в обломках скиммера, когда он понял, что умирает. Только теперь было хуже. Тогда он умирал случайно. А теперь он только что публично, при всём клане, заявил права на сына вождя. На будущего Турук Макто. На Цейка. Он вспомнил, как Тсу'тей запнулся, отвечая на его вопрос. Как Пей'ла хотела что-то сказать, но её перебили. Как Ка'ну смотрел на него долгим, странным взглядом. Они знали. Они все знали. И Тсу'тей — придурок, друг, предатель — соврал ему в лицо. «Конечно, все всем! Ты можешь подарить что хочешь тому, кого хочешь». На самом же деле — «Ты можешь заявить права на того, кого хочешь, и будь готов к тому, что тебя вызовут на бой». Сэм закрыл глаза. Проклял Тсу'тея — длинно, витиевато, с упоминанием всех его предков до пятого колена. Проклял себя — за то, что не догадался, не спросил ещё раз, не настоял. Проклял Цейка — за то, что тот сидел сейчас с этим невозможным выражением лица и молчал. А потом — самое страшное — он проклял себя ещё раз. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями страха и стыда, он знал: Тсу'теева ложь была не совсем ложью. Потому что Сэм хотел этого. Может быть, не так. Может быть, не сейчас. Может быть, не при всех. Но он хотел. Он сделал кулон своими руками. Он выбрал камень, потому что тот напоминал ему Цейка. Он работал над ним пять ночей. И он принёс его сюда — не Мо'ат, не Тси'ре, не Тсу'рану. Цейку. Он хотел этого. Но он не хотел вот так. Не публично. Не с вызовом. Не с соревнованием. Не с разъярёнными девушками, которые смотрели на него так, словно прикидывали, сколько времени займёт его убийство. Он не хотел обличать свои намерения — те самые, в которых он сам себе боялся признаться, — перед всем кланом. А теперь... Он открыл глаза. Девушки всё ещё шипели. Воины всё ещё смотрели. Цейк всё ещё держал кулон. А Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист, человек, который только что случайно заявил права на сына вождя, стоял посреди этого хаоса и думал только об одном: «Как мне теперь выжить?»

***

Тишина затянулась. Она висела над залом, густая и плотная, как воздух перед грозой. Никто не двигался. Никто не говорил. Даже девушки перестали шипеть — но их глаза всё ещё горели, а пальцы сжимались на рукоятях ножей. Сэм стоял, вжав голову в плечи, и чувствовал себя кроликом, окружённым стаей волков. И тогда в круг вошла Мо'ат. Она не появилась из ниоткуда — она просто была там, где её не было секунду назад. Цахик двигалась бесшумно, как всегда, и её босые ступни ступали по корням Древа без единого звука. Толпа расступилась перед ней — не из страха, а из уважения. Даже разъярённые девушки отступили на шаг и опустили головы. Мо'ат остановилась в центре круга — между Сэмом, всё ещё бледным и дрожащим, и Цейком, который так и сидел на корне, сжимая кулон в пальцах. Её старые глаза — жёлтые, с выцветшими зрачками — медленно обвели собравшихся. Она посмотрела на девушек. На воинов. На кулон. На Сэма. И заговорила. На на'ви. Медленно, чётко, так, чтобы слышали все. — Fìtawtute zola'u ne ayoeng fa taw. Eywa'evengìl poti molunge fìtsenge. Pol ke omum lunit, slä Eywa'evengìl tse'a poti — tse'a tìyawnit, tse'a tìngayit, tse'a tute a lu sìltsan. Fìtrr, fìtawtute tìng fì'ut Tseykur. Po ke omum futa fì'u lu sìlpey fpi muntxa. Slä po omum futa Tseyk lu yawne poru. Fì'u lu tìngay. Мо'ат сделала паузу. Её взгляд остановился на девушках — тех самых, что только что шипели на Сэма. — Aynga stì. Aynga new Tseykit. Fì'u lu sìltsan. Slä Tseyk ke lu ayngayä. Poru lu tì'efu a poru nì'aw. Fìtawtute tìng fì'ut fa txe'lan, ke fa tìnomum. Fì'u lu txantsan. Она повернулась к воинам и возвысила голос — не до крика, но так, что он разнёсся под сводами Древа: — Tìtusaron layu. Fte poru fìtawtute stivì. Slä tìtusaron layu muiä. Oel tsap'alute si. Fì'u lu oeyä. Она опустила руку, и тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не напряжённой — скорее, задумчивой. Воины переглядывались. Девушки, всё ещё злые, но уже не шипящие, отступили ещё на шаг. А Мо'ат повернулась к Сэму. Она посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни осуждения, ни жалости, — и сказала на английском. С акцентом. С трудом. Но на английском. — Ты сделал то, чего боялся. Это и есть храбрость. Не охотиться на танатора. Не летать на туруке. А делать то, что должно, когда сердце кричит: «Нет». — она чуть наклонила голову, — Эйва видит тебя, Сэм Клафлин. И она довольна. Не потому что ты предназначен кому-то. А потому что ты хороший. И ты пришёл с добром. Сэм сглотнул. У него защипало в глазах — предательски, не вовремя, — и он часто заморгал, стараясь не показать, насколько сильно его задели эти слова. Мо'ат. Цахик. Мать Цейка. Она только что публично, при всём клане, приняла его сторону. Не просто позволила ему остаться — а объявила его поступок правдой. Он хотел что-то сказать — «спасибо», или «я не знал», или «простите», — но не успел. Тяжёлая рука легла на его плечо. Сжала. Довольно грубо. Цейк поднялся. Он возвышался над Сэмом — огромный, молчаливый, с непроницаемым лицом, — и его пальцы всё ещё сжимали кулон. Он не смотрел на Сэма. Он смотрел куда-то в сторону, на выход из зала. И его хватка была крепкой — не болезненной, но достаточно твёрдой, чтобы дать понять: он не спрашивает. Он уводит. — Идём, — сказал он. Одно слово. Короткое. Без интонаций. И он пошёл, увлекая Сэма за собой — через расступающуюся толпу, мимо замерших воинов, мимо девушек, чьи глаза всё ещё метали молнии, мимо очага, где догорали ритуальные дрова. Сэм едва поспевал за его шагом — Цейк двигался быстро, размашисто, и его хвост напряжённо хлестал воздух. Сэм спотыкался о корни, но рука на плече не давала ему упасть. Не давала остановиться. Он успел бросить последний взгляд через плечо — на зал, на Мо'ат, на оставшиеся подарки. Гребень. Нож. Цветок. Свёртки. Всё это лежало на корне, забытое и ненужное. Цейк не взял с собой ничего. Только кулон. И когда Сэм это понял — когда он увидел, как пальцы Цейка сжимают каплю синего света, — его сердце пропустило удар. А потом забилось с удвоенной силой.

***

Цейк отпустил его плечо только на ветви. Не сразу — он тащил Сэма через весь зал, через коридоры, через пандусы, и его хватка не ослабевала ни на секунду. Сэм едва поспевал, спотыкаясь о корни и выступы, но не пытался вырваться. Что-то в том, как Цейк сжимал его плечо, говорило: лучше не спорить. Лучше просто идти. Наконец они вышли на их ветвь. Цейк разжал пальцы. Сэм, освобождённый, сделал шаг в сторону и потёр плечо — не от боли, а от оставшегося ощущения чужой силы. Он смотрел, как Цейк отходит к краю ветви и замирает там, повернувшись к нему спиной. Плечи Цейка вздымались и опускались — тяжело, глубоко, как после долгого бега. Его хвост хлестал воздух. Его уши были прижаты к черепу. Его биолюминесцентные точки пульсировали часто, тревожно, сбивчиво. Он был зол. Не раздражён, не расстроен — именно зол. И Сэм, глядя на эту спину, на эти напряжённые мышцы, на этот хвост, рассекающий воздух как плеть, почувствовал, как внутри разливается холод. Он видел Цейка злым только однажды — той ночью, когда тот рассказывал об убийцах Сильванин. Тогда этот гнев был направлен не на Сэма. А теперь... Теперь Сэм не был уверен. В конце концов, кошки — даже самые добрые, даже те, что мурлычут под твоей ладонью, — в порыве гнева могут задеть своего товарища. Не со зла. Просто потому что слишком большие. Слишком сильные. Слишком... Другие. Сэм сглотнул и заставил себя заговорить. Голос дрожал, но он справился. — Цейк, я... Я понимаю, что ты злишься. И ты имеешь право. Я... Я опозорил тебя. Перед всем кланом. При всех. Я не знал, что этот праздник значит, но это не оправдание. Я должен был догадаться. Должен был спросить ещё раз. Я не должен был... — Замолчи, — бросил Цейк, не оборачиваясь. Но Сэм не мог замолчать. Слова лились сами — быстрые, сбивчивые, как всегда, когда он нервничал. — Нет, правда, я понимаю. Это всё выглядело ужасно. Мужчина дарит подарок мужчине. Инопланетянин — тебе, сыну вождя. При всём клане. Как будто я заявляю на тебя права. Как будто я вообще имею право. А я не имею. Я никто. Я даже не на'ви. Я... — Сэм. — ...я просто хотел сделать тебе приятное, а получилось, что я тебя опозорил. И теперь эти девушки смотрят на меня так, будто хотят убить, и я их понимаю, я бы тоже на их месте... — Сэм! — Цейк резко обернулся. Его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, сейчас суженные до тонких щёлочек, — впились в Сэма, — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Сэм осёкся. В горле встал ком — твёрдый, горячий, мешающий дышать. Ему было обидно. Не от того, что он не понимал, за что злится Цейк — он как раз понимал. Слишком хорошо понимал. Цейк был сыном вождя. Будущим Турук Макто. Гордостью клана. И сейчас, перед всем Древом, какой-то человек — маленький, бесхвостый, чужак — публично вручил ему подарок, который означал: «Ты мне дорог. Я хочу быть с тобой». Мужчина. Инопланетянин. Никто... Хотя нет, даже хуже: он был одним из представителей вражеской расы на'ви. И Цейк имел полное право злиться. Имел полное право считать это позором. Сэм и сам — где-то в глубине души, в той её части, которая всегда была готова к худшему, — считал это позором. Для Цейка. Не для себя. Себя он уже давно перестал жалеть. Но сердцу от этого было не легче. Сердце болело — глухо, тупо, как боль от старой раны, которая никогда не заживала до конца. Потому что одно дело — понимать причину чужого гнева разумом. И совсем другое — видеть, как тот, ради кого ты пять ночей резал, шлифовал и плёл, стоит к тебе спиной, тяжело дыша, и не может даже посмотреть в твою сторону. Видеть, как его хвост хлещет воздух. Как его плечи напряжены до каменной твёрдости. Как его голос — тот самый голос, который всегда был для тебя самым спокойным и безопасным звуком в этом мире, — сейчас звучит низко, напряжённо, почти рычаще. И знать, что причина — ты. Ты. Твой подарок. Твоя глупость. Твоё незнание. Сэм прижал ладонь к груди — туда, где под свитером всё ещё висело ожерелье Тси'ры, — и почувствовал, как колотится сердце. Быстро. Сбивчиво. Как у загнанного зверька. Ему хотелось, чтобы Цейк перестал ходить кругами и просто... Просто сказал, что всё в порядке. Что он не испортил всё. Что они всё ещё... Но Цейк не говорил. Цейк ходил, тяжело дыша, и молчал. И от этого молчания было больнее, чем от любых слов. — Тсу'тей сказал, — прошептал Сэм, и голос его дрогнул, — что подарок может подарить любой. Что угодно. Кому угодно. Я спросил его. Специально. Перед праздником. Он сказал: «Конечно, все всем». Я поверил. Цейк издал звук — низкий, гортанный, похожий на рык. Его клыки обнажились, хвост хлестнул воздух с такой силой, что Сэм почувствовал ветер на щеке. Он начал ходить — не взад-вперёд, а кругами, как хищник в клетке. Его шаги были быстрыми, резкими, совсем не такими, как обычно. Он двигался по краю ветви — туда, обратно, снова туда, — и его тень металась по светящейся коре. — Tstu'tey! — прорычал он, — Skxawng! Fìpo lu skxawng atxkxe! Он продолжал ругаться на на'ви — быстро, гневно, и Сэм разбирал только отдельные слова. «Ложь», «праздник», «не говорить», «убью». Последнее относилось, кажется, к Тсу'тею. Сэм очень надеялся, что к Тсу'тею. Цейк ходил кругами, и его хвост метался из стороны в сторону, как у рассерженного кота. Его уши то прижимались к черепу, то вставали торчком. Клыки были обнажены. Он был зол. Очень зол. И какая-то часть Сэма — та самая, древняя, рептильная, — кричала: «Беги. Беги, пока он не повернулся к тебе». Но Сэм не побежал. Вместо этого он, превозмогая страх и ком в горле, тихо спросил: — А нельзя... Списать всё это на обычный подарок? Я же... Я же человек. Я не знал. Если я не знал — это же прощается, да? Можно просто сказать всем, что это была ошибка? Что я не имел в виду... Ничего такого? Цейк остановился. Резко. Его хвост замер на полувзмахе. Он повернулся к Сэму — и теперь его лицо было не просто злым. Оно было искажено гневом — животным, неконтролируемым. Клыки были обнажены полностью — не в оскале-улыбке, а в том самом, настоящем, хищном оскале, от которого у Сэма кровь стыла в жилах. Уши то прижимались к черепу, то вставали торчком, словно Цейк сам не мог решить, как их держать. Хвост продолжал хлестать воздух. Биолюминесцентные точки на скулах и плечах пульсировали часто, тревожно, сбивчиво. И Сэм вдруг понял — не умом, а древним чутьём, которое просыпается в человеке при виде оскаленного хищника, — что Цейк не контролирует это. Не полностью. Это не было обдуманной демонстрацией гнева, рассчитанной на то, чтобы напугать. Это было чистое, инстинктивное, на'вийское. Так кошка скалится, когда её загоняют в угол. Так хищник рычит, когда ситуация выходит из-под контроля. Цейк не хотел пугать Сэма. Но его тело — его природа — реагировало на происходящее единственным известным ему способом. — Ты думаешь, — заговорил Цейк, и его голос был низким, с рычащими нотками, которые пробирали до костей, — ты думаешь, можно просто сказать «я не знал» — и всё исчезнет? Ты думаешь, традиции Оматикайя — это как... Как твои человеческие законы, которые можно обойти, если найти лазейку? — он говорил и скалился, и каждое слово выходило сквозь клыки, как сквозь частокол, — Подарок на Сьеха'а Нимун — это не просто вещь. Это не корзина с фруктами. Это не нож, который можно передарить. Это слово. Слово, сказанное при всём клане. При Эйве. При предках. Ты не можешь взять его обратно. Никто не может. Он шагнул ближе — не угрожающе, но Сэм всё равно отступил на полшага, потому что трёхметровый хищник с оскаленными клыками — это не та вещь, к которой хочется приближаться. — Если бы ты был на'ви, — продолжил Цейк, — ты бы знал это с детства. Ты бы знал, что подарок означает: «Я заявляю на тебя права». И если кто-то ещё хочет заявить права на того же на'ви — он должен доказать, что он достойнее. Боем. Охотой. Испытанием. Это не мы придумали. Это идёт от Первого Народа. От самого первого Сьеха'а Нимун. Никто — даже Эйтукан — не может это отменить. Его хвост снова хлестнул воздух, и он издал короткий, резкий рык — не на Сэма, а куда-то в сторону, в пустоту, как если бы сама ситуация была его врагом. — Ты — человек. — процедил Цейк, — Ты не знал. Это правда. Но это ничего не меняет. Подарок уже подарен. Я уже принял его, когда ты его вложил мне в руку. При всех. При Мо'ат. При Эйтукане. Ты не можешь просто сказать «извините, я не знал» — и сделать вид, что ничего не было. У нас так не делается. У нас вообще ничего не делается «как будто». Либо ты делаешь — либо нет. Либо ты даришь — либо нет. Либо ты стоишь перед кланом и держишь ответ за свой дар — либо ты прячешься. Он замолчал, тяжело дыша. Его плечи всё ещё были напряжены, клыки всё ещё обнажены, но что-то в его лице изменилось. Гнев не ушёл — но он перестал нарастать. Застыл на пике. А потом начал медленно, очень медленно оседать. Он помолчал, а потом продолжил — уже тише: — Испытание будет в любом случае. Потому что ты подарил подарок сыну вождя. Но если бы был только один на'ви, который хотел бы вступить со мной в пару, — испытания бы не было. Вообще. Оно нужно, только когда есть несколько желающих. Когда есть из кого выбирать. Он сжал кулаки. — Эти девушки... Их было пятеро. Пятеро. И каждая из них готовилась к этому празднику. Каждая хотела заявить на меня права. А теперь — из-за того, что Тсу'тей не сказал тебе правды, — ты стоишь против них всех. Один. Против пятерых охотниц. И я не могу это остановить. Сэм молчал. До него медленно, очень медленно доходил весь ужас ситуации — но теперь этот ужас был многогранным, как тот самый камень, который он нашёл в лесу. Первая грань: он мог бы подарить кулон иначе. Мог бы дождаться, пока воины разойдутся. Мог бы найти Цейка одного — на их ветви, после праздника, в тишине. Мог бы просто протянуть ему кулон и сказать: «Это тебе. Спасибо за всё». И Цейк бы улыбнулся — сдержанной, тёплой улыбкой, от которой у Сэма в последнее время всегда замирало сердце. Поблагодарил бы. Повертел бы камень в пальцах, спросил бы что-нибудь. И это был бы обыкновенный подарок. Наполненный теплом. Без свидетелей. Без последствий. Без испытаний. Просто — знак благодарности и, может быть, чего-то... Большего. Но он этого не сделал. Он пошёл к Цейку при всех. При воинах. При девушках. При Мо'ат. И не просто протянул кулон — он вложил его в ладонь Цейка. Насильно. Аккуратно, но насильно. Потому что не мог дотянуться до корня, потому что вокруг было слишком много ног, потому что он растерялся, потому что... Вторая грань: у на'ви прикосновение подарка к руке автоматически засчитывалось за принятие. Он понял это только сейчас — по тому, как замер Цейк, когда кулон коснулся его ладони. По тому, как ахнули воины. По тому, как зашипели девушки. Он не дал Цейку выбора. Не дал ему возможности отказаться, отложить, сказать «я подумаю». Он просто взял и вложил кулон ему в руку — и в этот момент, по законам Оматикайя, Цейк принял подарок. Принял его заявление. Принял его права. И именно поэтому девушки чуть не напали на него. Не просто потому, что он подарил кулон. Не просто потому, что он был человеком. А потому, что он не дал Цейку выбора. Он перешагнул через что-то важное — через право Цейка решать самому, — и сделал это публично, на глазах у всего клана. Девушки, которые месяцами готовились к этому дню, которые дарили свои подарки и ждали решения Цейка, увидели, как какой-то человек просто взял и вложил свой кулон ему в ладонь, минуя все правила. Они имели право злиться. Они имели право шипеть. Они имели право смотреть на него как на врага — потому что он, сам того не зная, повёл себя как враг. Сэм закрыл глаза. Если бы он не подарил кулон — девушек было бы пятеро, и они соревновались бы между собой. Испытание всё равно было бы. Но теперь — теперь он стал одной из сторон. Шестой. И самой слабой. Самой уязвимой. Самой... Человеческой. Сэм стоял, опустив голову. Он смотрел в пол — туда, где корень Древа переплетался с мхом, образуя причудливый узор, — и не мог заставить себя поднять глаза. Ему было стыдно. Не за подарок. Не за чувства, которые за ним стояли. А за то, как всё вышло. За то, что он, сам того не зная, перешагнул через волю Цейка. За то, что поставил его в положение, из которого не было выхода. За то, что теперь из-за него Цейку придётся проходить через всё это, а клану — наблюдать за этим цирком. — Прости меня. — сказал он тихо. Голос прозвучал глухо, безжизненно, — Я правда не знал. Я не знал про подарок, не знал про то, что нельзя вкладывать в руку, не знал про испытания. Я вообще ничего не знал. Я просто хотел... — он осёкся, — Я просто хотел сделать тебе приятное. А получилось... Получилось вот это. И мне правда жаль. Очень жаль. Если бы я мог всё исправить... — Сэм. — ...я бы исправил. Я бы не полез к тебе при всех. Я бы подождал. Я бы спросил ещё раз. Я бы... — Сэм! — голос Цейка прозвучал резко, но без злости. Сэм поднял голову. Цейк стоял напротив — всё ещё напряжённый, всё ещё с прижатыми ушами, но его глаза изменились. Гнев ушёл. Осталось что-то другое — что-то глубокое, тёмное, похожее на страх. И Сэм, который привык видеть Цейка спокойным, невозмутимым, уверенным в каждом движении, вдруг понял: это и есть страх. Настоящий. Не за себя. За него. — Мне не стыдно за твоё поведение. — сказал Цейк. Голос его звучал ниже обычного, но ровно, — И я не считаю, что ты меня опозорил. Ты не опозорил меня. Ты... — он запнулся, подбирая слово, — ...ты сделал то, что считал правильным. Ты не знал правил. Это не твоя вина. Это вина Тсу'тея. И моя. Я должен был рассказать тебе. Должен был предупредить. Но я не думал, что ты... — он осёкся и покачал головой, — Неважно. Он помолчал, а потом продолжил — медленно, тщательно подбирая слова: — Я злюсь не на тебя. Я боюсь за тебя. Испытание — это не игра. Это серьёзно. И сложность испытания обычно выбирают сами участники. По очереди. Каждый предлагает своё — то, в чём он силён. Одна девушка может выбрать охоту. Другая — бой на ножах. Третья — скачку на па'ли. Четвёртая — полёт на икране. Каждая назовёт то, в чём она хороша. И тебе придётся пройти через всё это. Ты — не на'ви. Ты не умеешь охотиться. Ты не умеешь драться. Ты только недавно научился ездить на па'ли. Ты никогда не летал на икране один — только со мной. А они — охотницы. Воительницы. Они тренировались с детства. И они будут выбирать самые трудные испытания — не потому что хотят победить тебя, а потому что хотят, чтобы ты не прошёл. Чтобы ты отступил. Чтобы ты опозорился перед кланом и отказался от своих... От своего заявления. Он замолчал. Его хвост снова хлестнул воздух, но теперь это движение было не гневным, а тревожным. — Я не могу за тебя пройти испытания. Я могу только стоять и смотреть. И если ты не справишься — если ты упадёшь, или промахнёшься, или не добежишь, — я не успею тебя спасти, а они скажут, что ты недостоин. И тогда... — он осёкся, — Тогда твой подарок будет считаться отвергнутым. Не мной. Кланом. Сэм, который до этого просто молча стоял, словно заново родился. Это было не метафорой — он физически ощутил, как что-то внутри него разжалось. Тот тугой, холодный узел, который скручивал его внутренности с того самого момента, как Цейк схватил его за плечо и потащил прочь из зала, вдруг ослаб. Исчез. Растворился. Он не заметил, как начал дышать полной грудью — глубоко, ровно, свободно, — и только когда воздух Пандоры наполнил его лёгкие до самого дна, он понял, что до этого дышал коротко, поверхностно, как загнанный зверёк. Цейк не злился на него. Не считал его позором. Не жалел о том, что Сэм подарил ему кулон. Всё это время — пока Сэм стоял, опустив голову, и ждал приговора, — Цейк боялся. За него. За его жизнь. За его безопасность. За то, что эти пять разъярённых охотниц сделают с ним на испытании. Цейк, который никогда ничего не боялся — ни танатора, ни турука, ни вражеских стрел, — боялся сейчас. И этот страх был направлен не на Сэма. Он был направлен на мир, который мог убить Сэма. И от этого осознания — от этого тёплого, ошеломляющего, невозможного осознания — Сэм улыбнулся. Широко. Открыто. По-доброму. Так, как не улыбался, наверное, никогда в жизни. — Я думал, — сказал он, и его голос звучал легко, почти весело, — что ты действительно злишься. Что я опозорил тебя перед кланом. Что ты жалеешь, что вообще связался со мной. Что я всё испортил. Цейк замер. Не просто остановился — замер, как хищник, который учуял что-то неожиданное. Его уши, до этого прижатые к черепу, медленно развернулись вперёд. Его хвост застыл на полувзмахе. Его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, — уставились на Сэма с выражением, которое тот не мог расшифровать. Это не был гнев. Это не был страх. Это было что-то совершенно новое — что-то среднее между изумлением и... Неверием? Как будто Цейк только что услышал что-то, что не укладывалось в его картину мира. Как будто он не мог поверить, что Сэм — после всего, что случилось, — стоит перед ним и улыбается. А Сэм улыбался. Но его тело — предательское, человеческое, не приспособленное к такому уровню стресса — дрожало. Мелкой, непрекращающейся дрожью, которая шла откуда-то из глубины, из самого позвоночника. Пальцы, сжимавшие край свитера, тряслись. Колени подгибались. Плечи ходили ходуном — он только сейчас это заметил. Адреналин, который держал его всё это время, начал отступать, оставляя после себя пустоту и холод. Он улыбался, но его зубы едва не стучали друг о друга. Он дышал полной грудью, но его грудная клетка вздрагивала при каждом вдохе. Цейк смотрел на него — на эту дрожь, на эту улыбку, на пальцы, которые всё ещё не могли уняться, — и что-то в нём изменилось. Не резко. Не как по щелчку. А медленно, слой за слоем, как будто гнев, который только что клокотал внутри, осыпался пеплом, оставляя после себя только тепло. Он больше не был разгневанным хищником. Он был Цейком — тем самым Цейком, который сидел с Сэмом на этой ветви ночами, учил его языку и смотрел на звёзды. Он опустился на корточки — прямо напротив Сэма, так что их лица оказались на одном уровне. Его огромная, тёплая ладонь легла на плечо Сэма. Не на то плечо, за которое он тащил его через зал — на другое. Бережно. Осторожно. Четырёхпалая рука накрыла его плечо целиком, и от неё исходило ровное, глубокое тепло. Как от печки. Как от солнца. Как от самой Пандоры. Он ничего не сказал. Просто держал руку. Просто был рядом. Сэм почувствовал, как дрожь начинает отступать. Не сразу — сначала она ещё билась где-то в позвоночнике, в кончиках пальцев, в коленях, — но постепенно, в ритме этого молчания, в ритме этого тепла, его тело начало вспоминать, что такое покой. Он закрыл глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Плечо под ладонью Цейка перестало ходить ходуном. Но тишина — та самая тишина, которая для Цейка была естественной, как дыхание, — для Сэма была слишком непривычной. Слишком глубокой. Слишком... На'вийской. Он не мог долго в ней находиться. Ему нужно было заполнить её хоть чем-то — словами, звуками, чем угодно, — чтобы не сойти с ума от этого молчания, которое казалось ему почти оглушительным. — У тебя, оказывается, столько поклонниц. — сказал он, и его голос прозвучал почти нормально. Почти весело. Почти как шутка, — Я насчитал пятерых. Или шестерых? Та, что с цветком, была шестой? Я не успел... Он осёкся, потому что Цейк наклонил голову. По-кошачьи. Медленно. Глядя в упор. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками оказались слишком близко, и взгляд был таким прямым, таким неподвижным, что у Сэма по спине пробежал холодок. Ему стало крайне неуютно. — Поклонниц было больше. — ответил Цейк. Его голос звучал ровно. Слишком ровно, — Гораздо больше. Я отказал большинству. Ещё до праздника. Но для приличия мне нужно было утвердить минимум пять. Такие правила. Сэм моргнул. — Что значит «для приличия»? — переспросил он, — Ты хочешь сказать, что эти пять — это те, кого ты специально... Оставил? Как... Как финалисток? — Как претенденток. — поправил Цейк, — Я не хотел никого из них. Но я — сын вождя. Я не могу просто сказать «нет» и уйти. Должны быть формальности. Пять претенденток — минимум. Чтобы всё было по правилам. Сэм почувствовал, как внутри закипает что-то горячее. Не гнев — пока не гнев. Скорее, раздражение. Глухое, неосознанное, поднимающееся откуда-то из глубины. Он не хотел этого чувствовать. Он понимал, что это глупо. Цейк не был виноват. Цейк просто следовал правилам. Но мысль о том, что он, Сэм, был даже не в списке (так-то он просто ворвался в этот список без спроса, как ураган), заставляла его сжимать кулаки. — Значит, — сказал он медленно, и его голос прозвучал холоднее, чем он хотел, — я сломал тебе всю игру. Ворвался без приглашения. Испортил твои формальности. — Ты не испортил. — ответил Цейк, — Ты... — он запнулся. Его глаза изучали лицо Сэма с тем самым выражением, которое означало: «Я вижу то, чего ты не говоришь», — Ты злишься. — Я не злюсь, — сказал Сэм. Слишком быстро. Слишком резко. — Злишься. — повторил Цейк. И его губы чуть дрогнули — не в улыбке, а в чём-то похожем на понимание, — Ты злишься, потому что... Он не закончил. Потому что в этот момент на ветвь ворвались они. Тсу'тей возник первым — растрёпанный, запыхавшийся, с бешено бьющимся хвостом. За ним — Тси'ра, чьи уши были прижаты к черепу так, словно она только что пережила атаку танатора. Пей'ла едва не врезалась в неё сзади, потому что смотрела не вперёд, а назад, словно ожидая погони. Ка'ну замыкал шествие — как всегда молчаливый, но его обычно неподвижное лицо сейчас выражало что-то очень близкое к панике. — Tseyk! — выпалил Тсу'тей, задыхаясь, — Ke tsun nga... — он осёкся, переходя на английский, — Не ругай его! Это я виноват! Я сказал ему, что подарки дарят все всем! Он не знал! — Tìngay. — поддержала Пей'ла, и её голос дрожал, — Ayoel fra'ut stolawm. Tsu'tey poltxe. Ke lu Sämìl kawng. Ayoe lu kawng. Ayoe ke stolawm Tsu'teyit ulte ke poltxe tìngayti Sämur. Тси'ра и Ка'ну молчали, но их лица говорили красноречивее любых слов. Они пришли защищать его. Всей четвёркой. Они, наверное, бежали через всё Древо, чтобы успеть, пока Цейк не... Цейк медленно поднялся. Очень медленно. Его ладонь соскользнула с плеча Сэма, оставив после себя холод. Он выпрямился во весь свой трёхметровый рост, и его лицо — только что тёплое, почти нежное — изменилось. Застыло. Превратилось в маску. Сэм, стоявший у его ног, увидел это первым — этот холод. Этот лёд. Этот взгляд, направленный на молодняк. И сначала — на долю секунды — Сэм почувствовал злорадство. «Да. Вот так. Пусть Тсу'тей получит». Пусть ему станет так же страшно, как было Сэму, когда он стоял перед толпой с кулоном в руке или смотрел, как злиться Цейк. Пусть поймёт, каково это — быть загнанным в угол. Но злорадство исчезло так же быстро, как появилось. Потому что Сэм увидел этот взгляд. Не горячий гнев, который только что был направлен на него — громкий, рычащий, выплёскивающийся наружу. А холод. Абсолютный. Ледяной. Такой, от которого кровь стыла в жилах быстрее, чем от самого громкого крика. Холодное бешенство — Сэм знал это слово. Знал, что оно всегда опаснее воплей. Потому что вопли означают, что человек ещё контролирует себя настолько, чтобы кричать. А холод... Холод означает, что решение уже принято. Цейк шагнул вперёд. Не быстро — медленно, как хищник, который никуда не торопится, потому что добыче всё равно некуда бежать. Его тень накрыла четвёрку, и Сэм, уже сидевший у его ног (ибо сил больше не осталось), увидел, как молодняк синхронно втянул головы в плечи. Даже Тсу'тей, который обычно не боялся ничего — ни танатора, ни гнева старших воинов, ни самого Эйтукана, — сделал шаг назад и прижал уши к черепу. Цейк заговорил. И это было страшнее всего. Он не кричал. Не рычал. Его голос звучал тихо — почти шёпотом, — и каждое слово падало в тишину, как камень в ледяную воду. Без всплеска. Без эмоций. Без гнева. Только холод. Абсолютный, вымораживающий холод. — Тсу'тей. — произнёс он, и это имя прозвучало как приговор, — Nga plltxe nìtskxe. Ngal omum futa Syeha'a Nìmun lu san sìlpey fpi muntxa. Omum futa fì'u lu sìlpey fpi 'awstengyem. Omum futa tìng fì'ut Tseykur, olo'eyktanä 'itanur, lu fpeio. Ulte ngal plltxe Sämur san frapo tsun tìng fray'ut frapor. Nga plltxe nìtskxe, ulte talun ngeyä tskxe'eylan, tawtute a ke tsun tskxe si tsun tspang ke'ut kayvät zene kxeyl sì ayu a lu txur to po. Он перевёл взгляд на Тси'ру. Та вздрогнула, как от удара. — Tsi'ra. Ngal stolawm futa pol plltxe. Ngal omum tìngayti. Nga kllkxem asim ulte fnu. Nga tsun stivawm poti. Tsun plltxe tìngayti Sämur. Slä nga fnu. Теперь Пей'ла. Девушка втянула голову в плечи и, кажется, стала меньше ростом. — Pey'la. Nga new plltxe. Oel omum futa nga new. Slä nga ke plltxe. Ngal tìng Tsu'teyur plltxe fpi ngeyä. Ngal tìng tskxeti livu. Fralo fnu lu tìftxey nìteng. Nga ftxey fnut. И наконец — Ка'ну. Тот стоял, опустив голову, и его хвост безвольно лежал на мху. — Ka'nu. Ngal tse'a fra'ut. Ngal tslam fra'ut. Nga lu fnu frato, slä fnu ke tsun slu tìketeng. Nga tsun plltxe Sämur. Tsun kä ne oe. Tsun kem sivi ke'ut. Slä nga ke kem sivi ke'u. Цейк замолчал. Тишина, наступившая после его слов, была плотной, как вода на глубине. Никто не двигался. Никто не дышал. Даже Сэм, сидевший в стороне, боялся пошевелиться. А потом Цейк снова заговорил — и его голос стал ещё тише. Ещё холоднее. — Frapo ayngeyä omum tìngayti. Frapo tsun stivawm fì'ut. 'Awa lì'u—ulte Sämìl omum futa pol kem si. 'Awa lì'u—ulte po tìng fì'ut alahe. Fu ke tìng fì'ut ke'ut. 'Awa lì'u—ulte set po ke kxeyl fte fpeio a po lu alaksi. Slä kawtu ayngeyä ke plltxe 'awa lì'u. Kawtu. Он вновь шагнул к Тсу'тею. Медленно. Как хищник, который уже не охотится — он уже поймал свою добычу и теперь просто смотрит на неё перед тем, как нанести удар. — Txo nga ke lu 'itan olo'ä, — произнёс Цейк почти шёпотом, — ...nga kllkxem mì kllte. Tìtskxe mì Syeha'a Nìmun ke lu nì'aw kawng. Fì'u lu kavuk. Kavuk ayoeyä sìltsana ayu. Kavuk ayoeyä tìngayä. Kavuk fray'u a ayoel nume ta numtseng. Fpi fì'u nga tsun tìsraw seyki ke nì'aw tìtxurit. Ngal tslam fì'ut? Тсу'тей судорожно кивнул. Его горло дёрнулось — он сглотнул. Его хвост дрожал. Его уши были прижаты так плотно, что почти сливались с волосами. Он выглядел как загнанный котёнок. И впервые за всё время Сэм не чувствовал злорадства. Ему было почти жаль его. Почти. Цейк стоял в шаге от Тсу'тея. Он возвышался над ним — хотя Тсу'тей был лишь на голову ниже Цейка, сейчас он казался вдвое меньше. Пауза затянулась. А потом Цейк выдохнул — медленно, тяжело, — и его плечи чуть опустились. — Вы будете наказаны. — сказал он, — Все четверо. Наказание будет суровым. Но не сегодня. Сегодня — праздник. А после... — он обвёл их взглядом, и каждый под этим взглядом съёжился, — После вы будете стоять и смотреть на испытание. На каждое. На все шесть. И вы будете знать, что это ваших рук дело. Что Сэм стоит там из-за вас. Что каждая его неудача, каждая его рана, каждый его страх — это ваша вина. Вы будете смотреть. И запоминать. Он снова посмотрел на Тсу'тея. Долго. Тяжело. — Ты будешь помогать Сэму готовиться. Всю ночь. Без отдыха. Это одно твоё наказание. Остальное — после испытания. Если Сэм пройдёт его достойно, наказание будет мягче. Если нет... — он не закончил. Но Тсу'тей понял. Все поняли. Цейк отступил на шаг. Его хвост, до этого напряжённо хлеставший воздух, медленно опустился на мох. Он больше не был разгневанным хищником. Он был вожаком, который только что вынес приговор и знал, что ему подчинятся. Он бросил последний взгляд на четвёрку — тяжёлый, предупреждающий, — а затем развернулся и ушёл. Бесшумно. Как всегда. Только хвост его на прощание описал плавную дугу и скрылся в темноте коридора. На ветви остались только они: Сэм, всё ещё сидевший на мху, и молодняк, замерший в тех позах, в которых их застал гнев Цейка. Тишина длилась ровно секунду. А потом Тси'ра резко развернулась к Тсу'тею и ударила его кулаком в бок. Не сильно — но ощутимо. Её уши были прижаты к черепу, а из горла вырвалось низкое, злое шипение. — Nga! Fì'u lu ngeyä! — прошипела она. Тсу'тей пошатнулся, схватился за бок и издал короткий, виноватый звук — что-то среднее между стоном и согласием. Он не пытался оправдываться. Его уши были опущены, хвост безвольно волочился по мху. Он выглядел как побитый щенок — огромный, трёхметровый, клыкастый, но побитый щенок. Сэм тяжело выдохнул. У него не было сил. Весь запал, который он копил, пока Цейк отчитывал молодняк, весь гнев, который он собирался на них вылить, вся обида, все слова, которые он приготовил, — всё это разом схлынуло, как вода в песок. Потому что первой к нему подошла Пей'ла. Она приближалась медленно, словно боялась, что Сэм её прогонит. Её огромные глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — были полны слёз. Настоящих. Крупных. Они катились по её синему лицу, оставляя влажные дорожки на светящихся точках. Она дрожала. Её уши прижимались к черепу так сильно, что почти сливались с волосами, а хвост безвольно волочился по мху. Она была похожа на нашкодившего котёнка — очень крупного, очень синего, очень клыкастого котёнка, который разбил любимую вазу и теперь не знает, как искупить свою вину. — Säm... — прошептала она, сев напротив на корточки. Голос её дрожал и срывался, — Oe... oeyä kawng... — она всхлипнула, — Прости. Прости нас. Мы не хотели. Мы правда не хотели, чтобы так получилось. Мы думали, что всё будет хорошо. Мы думали, что ты просто подаришь подарок и ничего не случится. Мы не знали, что ты... Что ты подаришь ему... — она осеклась и закрыла лицо руками. Сэм смотрел на неё. На эти дрожащие плечи. На эти слёзы, капающие на мох. На этот хвост, который свернулся кольцом вокруг её собственных ног — жест, который у на'ви означал крайнюю степень расстройства. И он не мог злиться. Не мог. Весь его гнев испарился, оставив только усталость. — Пей'ла. — обратился он тихо, — Пей'ла, посмотри на меня. Она не поднимала головы. Тогда Сэм сделал то, чего не ожидал от себя сам. Он протянул руку и положил ладонь ей на голову. Мягко. Осторожно. Так, как гладят расстроенного ребёнка — или котёнка, — чтобы успокоить. Его пальцы коснулись её волос — жёстких, заплетённых в тонкие косички у висков, — и провели по ним вниз, к затылку. — Успокойся. — сказал он, — Садись. Вот сюда. Рядом. Пей'ла замерла. Её плечи перестали дрожать. Она подняла голову и уставилась на Сэма с выражением абсолютного, недоверчивого изумления. Как будто он только что сделал что-то совершенно невозможное. Как будто он не должен был её гладить. Как будто он должен был кричать, или бить, или прогонять, — но не гладить. Она медленно, неуверенно опустилась на мох рядом с ним. Её хвост всё ещё был обёрнут вокруг её ног, но кончик его едва заметно дрогнул — не от страха, а от робкой, неуверенной надежды. И тогда Сэм заметил, что все остальные тоже замерли. Тси'ра стояла с открытым ртом, забыв о своём гневе. Тсу'тей смотрел на Сэма так, словно видел его впервые. А Ка'ну... Ка'ну сделал шаг вперёд. — Ты не злишься, — сказал он. Это был не вопрос. Это была констатация факта, произнесённая с тем же молчаливым удивлением. Сэм повернулся к нему. Он чувствовал, как уголки его губ сами собой приподнимаются — не в весёлой улыбке, а в усталой и тёплой, которая приходит после долгого плача, когда слёзы уже кончились, а боль ещё осталась. — Я понимал, что вы дети. — сказал он тихо, — Просто... Оказались более глупыми, чем я думал. — он перевёл взгляд с Ка'ну на Тсу'тея, потом на Тси'ру, потом снова на Пей'лу, которая всё ещё сидела рядом и смотрела на него огромными заплаканными глазами, — Я знаю вас. Знаю не очень долго, но знаю. Вы не со зла. Вы просто... Не подумали. Тсу'тей ляпнул, не подумав. Ты, — он посмотрел на Тси'ру, — не остановила его, потому что растерялась. Ты, — на Пей'лу, — хотела сказать, но не смогла. Ты, — на Ка'ну, — решил, что кто-то другой всё исправит. Это не злоба. Это... Глупость. Обычная. Молодая. С кем не бывает. Он помолчал и добавил уже совсем шёпотом: — И потом... Я сам виноват. Я мог спросить ещё раз. Мог подумать. Мог догадаться. Но я не спросил. Так что мы все здесь хороши. Пей'ла всхлипнула. Тси'ра опустила голову. Тсу'тей, который до этого стоял с видом приговорённого к казни, поднял глаза на Сэма — и в его взгляде было что-то, чего Сэм никогда раньше не видел. Не вина. Не страх. Что-то другое. Что-то очень похожее на благодарность. — Ты странный, — прошептал Тсу'тей. — Я помню, — ответил Сэм. Тсу'тей помолчал и продолжил: — Но ты... Хороший. Очень хороший. Лучше, чем мы заслужили. И на этот раз Сэм не нашёлся, что ответить. Потому что с этим заявлением он не был согласен. Но спорить не стал. Просто продолжил гладить Пей'лу по голове — мягко, успокаивающе, — и думал о том, что скоро начнутся испытания. И что бы ни случилось дальше, эта странная, синяя, хвостатая четвёрка больше не была ему чужой. Они были его друзьями. Глупыми. Молодыми. Напуганными. Но друзьями.