Мой на'ви

Утро после Сьеха'а Нимун наступило тихое и серое — небо над Древом Домов затянуло облаками, и сквозь кроны просачивался мягкий, рассеянный свет. Праздник закончился, но его отголоски ещё витали в воздухе: гирлянды из светящихся цветов ещё не убрали, и они мерцали в полумраке, как засыпающие светлячки. Однако настроение в Древе изменилось. Праздник уступил место делу. Сэм проснулся рано — от внутреннего беспокойства. Он умылся, оделся (комбинезон, свитер, ожерелье Тси'ры на шее), проверил кофр с «Кроносом» — просто чтобы занять руки, — и уже собирался выходить, когда полог его жилища дрогнул. На пороге стоял Тсу'тей. Он выглядел... Непривычно. Его обычная нахальная ухмылка исчезла. Уши были опущены — не прижаты, как от страха, а именно опущены, как у того, кто признаёт свою вину и не пытается её скрыть. Хвост висел спокойно. В руках он держал небольшую корзину с фруктами — видимо, принёс в качестве извинения, но не решался заговорить первым. — Kaltxì, Säm. — сказал он наконец. Голос его звучал тише обычного, почти робко, — Fyape fìtxon? — Kaltxì. — ответил Сэм, прислоняясь плечом к стене, — Sìltsan. Nga? Тсу'тей пожал плечами — жест, который он явно перенял у Сэма за последние недели, — и ничего не ответил. Его хвост безвольно волочился по полу. Он выглядел так, словно всю ночь не спал, а если и спал, то видел во сне гнев Цейка во всех возможных вариациях. Сэм смотрел на этого угрюмого, поникшего Тсу'тея — и чувствовал, как внутри поднимается что-то среднее между раздражением и сочувствием. Он не хотел видеть его таким. Тсу'тей без ухмылки был как небо без звёзд — неправильным. Неполным. — Знаешь, — сказал Сэм, скрещивая руки на груди, — если ты собираешься ходить с таким лицом всё утро, я, пожалуй, предпочту, чтобы Цейк снова на тебя накричал. По крайней мере, тогда у тебя была бы причина так выглядеть. Тсу'тей поднял голову. Его уши чуть развернулись вперёд. — А сейчас у меня нет причины? — Сейчас у тебя есть причина, но ты выглядишь так, будто она съела твой хвост и спит на твоей циновке. — Сэм мягко улыбнулся, — Тсу'тей, я уже сказал вчера: я вас прощаю. Каждый совершает глупые поступки. А глупость — это не преступление. Это временное состояние. Иногда — очень временное. В твоём случае, надеюсь, особенно. Тсу'тей моргнул. А потом — медленно, неуверенно, словно пробуя давно забытый вкус, — его губы растянулись в той самой нахальной, клыкастой улыбке. Не такой широкой, как обычно. Не такой дерзкой. Но всё же — улыбке. — Цейк сказал, что я должен помогать тебе готовиться. — напомнил Тсу'тей, — Но сначала — совет. Все собираются у очага. Мо'ат будет говорить о правилах. Ты должен быть там. Это обязательно для всех, кто... — он запнулся, подбирая слово, — ...кто участвует. — Я... Участвую, — Сэм неловко почесал затылок. — Да. — Тсу'тей помолчал, — Ты участвуешь. Они пошли вместе. По дороге Тсу'тей вкратце объяснил то, что Сэм уже частично знал: испытания будут проходить несколько дней, и каждая группа — в свою очередь. Но детали Сэм услышал только сейчас. — Сначала — те, за кого борются двое или трое. — говорил Тсу'тей, — Быстро. Один день на группу. Всего три группы. Потом — Нейтири. За неё — пять воинов. Ей дадут два дня. И последние — вы. — Мы? — переспросил Сэм, — Цейк и его... Претенденты? — Да. Вы — последние. Вам дадут три дня. Потому что вас много. И потому что... — Тсу'тей осёкся. — Потому что среди претендентов человек. — закончил Сэм, — И ему нужно больше времени, чтобы опозориться. — Нет. — резко ответил Тсу'тей, — Потому что это сын вождя. Последний день — самый важный. Все будут смотреть. Сэм кивнул. Он не был уверен, что Тсу'тей сказал правду — или всю правду, — но спорить не стал. Они подошли к главному залу, и Сэм остановился у входа. У очага собрались не все — только те, кто имел прямое отношение к испытаниям. Претенденты. Те, за кого боролись. Мо'ат, сидевшая на своём каменном возвышении. Эйтукан, стоявший чуть поодаль с непроницаемым лицом. Несколько старейшин. Цейк был здесь же — он стоял у дальней стены, скрестив руки на груди, и его хвост медленно ходил из стороны в сторону. При виде Сэма он чуть развернул уши вперёд — лёгкое, почти незаметное движение, которое означало: «Я тебя вижу». Сэм проскользнул вдоль стены и встал с краю — там, где тень от корней была гуще, а свет гирлянд почти не доставал. Он не хотел привлекать внимание. Не сегодня. Не сейчас. Его пальцы машинально коснулись ожерелья Тси'ры — холодные камешки, гладкая кора, — и он заставил себя дышать ровно. Мо'ат подняла руку, и гул голосов стих. — Tìtusaron sngä'i fìtrr. — начала она. Её голос, низкий и звучный, разносился под сводами Древа без усилия, — Ayoe tswayon fa tì'eylan, fa tìyawn, fa tìtusaron. Fì'u lu fya'o ayoeyä. Fì'u lu fya'o Eywa'evengä. Она обвела взглядом собравшихся. — Aykeyey lu nìfya ayoeyä. Frapo a new muntxa sivi ftxey 'awa tìtusaronit. Tìtusaron zene livu muiä—tsatu a new muntxa sivi lu txur, slä pum alahe tsun livu txur nìteng. Tskxekeng lu muiä, slä nì'aw txo mesam lu tsamsiyu. Tawtute... — она бросила короткий взгляд на Сэма, и тот вжал голову в плечи, — ke tsun tskxekeng sivi. Eytukan sì oe ftxey fì'ut. По залу прокатился лёгкий шёпот. Кто-то из воинов — кажется, один из претендентов на Нейтири — бросил на Сэма быстрый взгляд и отвернулся. Сэм не понял, что было в этом взгляде: презрение, любопытство или просто удивление. А потом до него дошёл смысл сказанного. Бой исключён. Он, Сэм Клафлин, освобождён от боя. И он выдохнул — медленно, длинно, с присвистом, — чувствуя, как с плеч сваливается огромный, неподъёмный камень, который он, сам того не замечая, таскал на себе с самого вчерашнего вечера. Бой. Настоящий бой. Один на один с трёхметровой охотницей, которая с детства держит в руках нож и копьё. Он представлял это — и не мог представить. Его разум отказывался рисовать эту картину: он, человек, метр восемьдесят семь, восемьдесят пять килограммов мышц и костей, стоит напротив на'ви, которая выше его на метр с лишним, тяжелее в полтора раза, быстрее в два, и у неё клыки, усовершенствованные природой ногти, хвост, рефлексы хищника. Это не бой. Это завтрак. Он был бы не соперником — он был бы закуской. И от одной мысли об этом у него холодели пальцы. И вот — бой исключён. По решению Эйтукана и Мо'ат. Он был несказанно рад. Буквально. Он чувствовал, как воздух Пандоры свободнее входит в его модифицированные лёгкие, как сердце сбавляет ритм, как пальцы перестают дрожать. Ему не придётся драться. Ему не придётся умирать на глазах у всего клана, пытаясь отразить удар, который он даже не увидит. Но где-то глубоко — очень глубоко, под слоями облегчения и благодарности, — шевельнулось что-то ещё. Что-то маленькое, колючее, похожее на занозу. Обида. Ему было немного обидно. Не потому что он хотел драться — нет, он категорически не хотел. А потому что решение приняли за него. Потому что все в этом зале — Мо'ат, Эйтукан, воины, охотницы, даже Цейк — знали: он не справится. Даже не попытается. Даже пробовать не стоит. Его списали со счетов ещё до начала. Как ребёнка, которого не берут в игру старших, потому что он слишком мал и слаб. Как щенка, которого отгоняют от охотничьей стаи, потому что он только помешает. И всё же — головой он понимал. Головой, не сердцем. Он действительно не выжил бы в бою. Не просто не победил — не выжил. Любой человек, даже самый тренированный, даже чемпион по единоборствам, оказавшись один на один с нави (без оружия и соответствующей техники), проиграет. Это не вопрос мастерства. Это вопрос биологии. На'ви быстрее. Сильнее. Выносливее. Их кожа прочнее, их рефлексы острее, их кости плотнее. Они эволюционировали в мире, где каждый день — это борьба за выживание, где хищники размером с грузовик охотятся на тебя, а растения пытаются тебя съесть. Человек в этом мире — не боец. Человек — добыча. И он не был исключением. Он был правилом. Живым, дышащим, немного дрожащим правилом. Так что да. Бой исключён. И это правильно. И он рад. Почти. — Pxayfya ayskxekengä. — продолжила Мо'ат, — Trr a'awve: Ayvari sì mepum a new muntxa sivi poru. Trr amuve: Tsu'ran... — Сэм едва не поперхнулся. Тсу'ран? За него тоже борются? — ...sì pxepum a new muntxa sivi poru. Trr apxeyve: Vey'an sì mepum. Trr atsìve sì trr amrve: Neytiri sì pxeplltxatu a new muntxa sivi poru. Она сделала паузу. — Trr apuve, trr akive sì trr avolve: Tseyk Sulli, Eytukanä 'itan, sì pxepum a new muntxa sivi poru... — она снова бросила взгляд на Сэма, — ...sì 'awa tute a new muntxa sivi poru. Сэм почувствовал, как на него уставились глаза. Все глаза. Все, кто был в зале. Пять охотниц, стоявших отдельной группой у очага, смотрели на него с тем же выражением, что и вчера: смесь ярости, презрения и чего-то ещё, что он не мог расшифровать. Воины — с любопытством. Нейтири — с непроницаемым лицом, но её хвост дёрнулся, когда прозвучало имя брата. Цейк — спокойно, как всегда. — Frapo a new muntxa sivi plltxe tìtusaronit sneyä fìtrr. — закончила Мо'ат, — Vaykrr sre txon'ong. Tìtusaron sngä'i trray krr a tsawke zong. Eywa ngahu. Она опустила руку, и гул голосов возобновился. Сэм стоял у стены, переваривая услышанное. Три дня на другие группы. Два дня на Нейтири. И только потом — они. Шестой, седьмой и восьмой дни. Почти неделя ожидания. Неделя, чтобы подготовиться. Неделя, чтобы сойти с ума от страха.

***

Мо'ат опустила руку, и Сэм, всё ещё стоявший у стены, мысленно выдохнул. Он ожидал, что сейчас все начнут расходиться — у них же есть время до заката, Мо'ат сама так сказала. Можно спокойно вернуться в своё жилище, обдумать варианты, посоветоваться с Цейком или даже с Тсу'раном... Но никто не сдвинулся с места. Наоборот — зал наполнился гулом голосов. Претенденты поворачивались друг к другу, обсуждая что-то вполголоса. До Сэма доносились обрывки фраз: «...я выберу скачку, она у меня лучше всего...», «...нет, охоту, в прошлый раз ты проиграл именно в лазании...», «...а я возьму знание трав, пусть попробует...». Они совещались тут же, на месте, и явно собирались объявлять свои испытания прямо сейчас. Без пауз. Без подготовки. Без времени до заката. Сэм почувствовал, как внутри поднимается паника — та самая, липкая и холодная, которая начинается где-то в животе и медленно ползёт вверх, к горлу. Он не знал, из чего выбирать. Ему никто не сказал. Никто не дал список. Никто не объяснил, что вообще можно называть, а что нельзя. Он стоял у стены, как ученик, который забыл подготовиться к экзамену, и смотрел, как другие уверенно выходят вперёд и объявляют свои испытания. Первая группа — Айвари и двое её претендентов. Молодой охотник по имени Ай'вах вышел в центр и громко произнёс: — Tìtusaron talioangä! Его соперник — второй претендент — не уступал: — Tskxekeng fa tsko! Вторая группа — Тсу'ран. Сэм с интересом наблюдал за суровым воином, который стоял с непроницаемым лицом, пока его претендентки — три молодые охотницы — объявляли свои испытания. Скачка на па'ли. Лазание. Знание трав. Тсу'ран бросил короткий взгляд на Сэма — едва заметный, — и Сэму показалось, что в этом взгляде было что-то вроде поддержки. Третья группа — Вей'ан. Четвёртая — Нейтири. Её претенденты, пятеро воинов, выходили вперёд один за другим, и каждый называл что-то впечатляющее: охота на танатора (по залу прокатился восхищённый шёпот), полёт на икране через ущелье, бой на копьях. Нейтири стояла с каменным лицом, и её хвост даже не дёрнулся. Она была то ли впечатлена, то ли совершенно равнодушна — Сэм не мог понять. И вот настала их очередь. Группа Цейка. Первая девушка — та самая, с длинной косой и ожерельем из перьев, — вышла вперёд и, глядя прямо на Сэма, произнесла: — Tskxekeng fa pa'li! Её глаза горели вызовом. Она знала, что Сэм на па'ли ездит, как мешок с камнями, и выбрала именно то, в чём он был слабее всего. Это был не просто выбор. Это было заявление. Вторая девушка — та, что дарила нож, с короткой косой и шрамом на предплечье, — усмехнулась и назвала своё: — Tìtusaron fa ayfnet! Третья девушка — Сэм её раньше не видел. Она не была среди тех, кто дарил Цейку подарки накануне, и не сидела у костра в тот вечер, когда Сэм наблюдал за флиртом. Она, видимо, держалась в стороне — или просто не привлекала его внимания. Теперь же она стояла перед ним: молодая, но не юная, с короткими, чуть растрёпанными волосами, не заплетёнными в косу, что было редкостью среди на'ви. Её глаза — светлее, чем у остальных, почти янтарные — смотрели на Сэма не с вызовом, не с презрением, а с откровенным, почти детским любопытством. Она чуть наклонила голову и её губы дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке. Не насмешливой. Скорее — изучающей. — Tìtusaron fa ikran, — произнесла она. Её голос звучал мягче, чем у остальных, и в нём не было ни капли враждебности. Она смотрела на Сэма так, словно он был не соперником, а интересным явлением — чем-то, что она никогда раньше не видела и теперь пыталась понять. Как будто она сама не до конца верила, что человек будет с ней соревноваться в небе, но была искренне рада такому повороту. Её хвост чуть покачивался из стороны в сторону — не агрессивно, а задумчиво. Сэм даже на секунду забыл о страхе, потому что этот взгляд был... Приятным. Странным, но приятным. Четвёртая — высокая, мускулистая охотница — выбрала лазание. Пятая — молчаливая, с холодными глазами — выживание в лесу. Она даже не посмотрела на Сэма, произнося это. Просто констатировала факт. И теперь все смотрели на него. Сэм стоял у стены и чувствовал, как паника вновь сжимает горло. Скачка. Травы. Полёт. Лазание. Выживание. Пять испытаний, в каждом из которых он был заведомо слабее. Пять охотниц, которые выбрали то, в чём они были хороши с детства. И он — человек, который должен им что-то противопоставить. Но что? Что он мог выбрать? Он не знал вариантов. Ему никто не сказал. Мо'ат, наблюдавшая за ним с возвышения, заметила его замешательство. Её старые глаза — жёлтые, с выцветшими зрачками, — смотрели на него с особым выражением: не жалость, но понимание. Она видела, что он растерян. Видела, что он не готов. — Säm. — произнесла она, и её голос разнёсся по залу. Все замолчали, — Nga tsun ftxey. Tìtusaron fa tskxekeng fu tìtusaron fa tìomum. Сэм моргнул и застопорился. Два варианта. Всего два. Охота. Он даже думать об этом не мог. Не просто потому, что не умел — он не мог убивать. Совсем. Он помнил, как на Земле выпускал пауков из банки на улицу, как отворачивался от документальных фильмов, где хищник догонял добычу. А здесь, на Пандоре, всё было в сто раз реальнее. Охота означала бы, что он должен взять копьё или лук, выследить живое существо — талиоанга, или тапира, или кого-то ещё, — и убить его. Своими руками. Почувствовать, как древко дрожит от удара, как кровь течёт по пальцам, как гаснут глаза животного. Он не смог бы. Даже если бы от этого зависела его жизнь — он не был уверен, что смог бы. А уж ради испытания, ради формальности... Нет. Нет, он не станет убивать. Это было единственное, в чём он был абсолютно уверен. Он вычеркнул охоту сразу. Даже не рассматривал. Оставалась мудрость. Странное слово. Странное испытание. Сэм не понимал его сути. Что на'ви считали мудростью? Знание трав? Умение читать следы? Понимание Эйвы? Он был чужаком. Он до сих пор не всегда понимал, почему одно растение можно есть, а другое — нельзя, хотя они выглядят почти одинаково. Он не вырос в этом мире. Он не впитал его мудрость с молоком матери. И он боялся — честно, искренне боялся, — что в испытании мудростью он проиграет так же позорно, как проиграл бы в скачке или лазании. Просто потому, что его мудрость была другой. Земной. Человеческой. А здесь — здесь всё было иначе. Он вспомнил, как на'ви воспринимали некоторые вещи, которые ему казались обыденными. Например, сны. Для него сон был просто сном — работой мозга, обработкой информации, случайными образами. Для на'ви сны были посланиями Эйвы. Их нельзя было игнорировать. Их нужно было рассказывать Мо'ат, чтобы она истолковала. Или, например, смерть. Для людей смерть была концом — трагичным, но биологическим. Для на'ви смерть была возвращением в Эйву, и они не боялись её так, как боялись люди. Они горевали, но иначе — с благодарностью, с принятием. Или подарки — достаточно было вспомнить сегодняшний день. Для него кулон был просто знаком благодарности и... Ну, может быть, чего-то большего. Для них — заявлением прав. Они жили в мире, где каждое действие имело вес, где символы были реальнее вещей, где слова значили не меньше, чем поступки. И он не понимал этого до конца. Просто не мог. И эта пропасть — между его пониманием и их мудростью — пугала его больше, чем любое физическое испытание. Но выбора не было. Совсем. — Tsahìk. — обратился Сэм, и его голос прозвучал робко, словно он извинялся, — Tìtusaron fa tìomum... lu san pelun? Мо'ат посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, — и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на снисхождение. Она знала, что он боится. Знала, что он не понимает. И, кажется, не осуждала его за это. — Ayaynga, — сказала она. Сэм моргнул. — Ayaynga? — переспросил он. — Srane. — Мо'ат чуть наклонила голову, — Не философские вопросы. Не споры о природе Эйвы. Загадки о мире. О растениях. О животных. О камнях. О том, что можно увидеть, потрогать, понюхать. О том, что ты знаешь — или можешь узнать, если смотришь внимательно. Сэм выслушал — и заметно напрягся. Плечи его, только начавшие расслабляться, снова закаменели. Пальцы, лежавшие на краю свитера, сжались в кулак. Загадки. О мире. О растениях, животных, камнях. На первый взгляд — проще, чем философия. На второй — ничуть не легче. Потому что язык на'ви он знал ещё не очень хорошо. Он мог объясниться, мог поддержать простой разговор, мог даже пошутить — но загадки? Загадки требовали точных слов. Точных названий. Точных описаний. А он до сих пор путал «syep'ang» и «syulang'ewll», до сих пор не мог с первого раза выговорить «tìtusaron» без запинки. Он не был готов к этому. Не был. И сам мир Пандоры — огромный, живой, дышащий — оставался для него почти неизведанным. Да, он учил травы с Цейком. Да, он различал следы на тропах. Да, он знал камни лучше, чем кто-либо в этом зале. Но всё это были... Крохи. Песчинки в океане. Он прожил здесь чуть больше месяца — месяц! — а на'ви жили здесь всю жизнь. Тысячи лет их предки ходили по этой земле, ели эти плоды, боялись этих хищников. Их знание было не выученным — оно было врождённым. Они впитывали с песнями Мо'ат, с играми на ветвях. А он... Он был чужаком. И, кажется, всегда им будет. Но делать нечего. Он глубоко вдохнул — так глубоко, что воздух Пандоры, казалось, достиг самого дна его лёгких, — и на выдохе произнёс: — Oel ftxey tìtusaronit fa tìomum. Голос прозвучал тихо, но не дрогнул. По залу прокатился лёгкий шёпот — но не удивлённый, не насмешливый. Скорее — удовлетворённый. Как будто все только этого и ожидали. Девушки-претендентки переглянулись. Та, что с длинной косой, чуть усмехнулась — не зло, а скорее с иронией, как если бы хотела сказать: «Ну конечно, что ещё мог выбрать человек?» Третья — та, с короткими волосами и янтарными глазами, — смотрела на него всё с тем же любопытством, но теперь в её взгляде появилось что-то новое. Уважение? Интерес? Сэм не мог понять. Но это было не презрение. Это было... Что-то другое. Мо'ат кивнула — коротко, весомо, — и на этот раз (Сэм мог бы поклясться) уголки её губ дрогнули в улыбке. Её глаза на мгновение задержались на Сэме, и в них читалось: «Ты выбрал правильно. Посмотрим, справишься ли». — Sìltsan, — сказала она и поднялась, давая понять, что совет окончен.

***

Совет закончился. Мо'ат ушла первой — её фигура, высокая и прямая, растворилась в полумраке коридора. Эйтукан последовал за ней, бросив короткий взгляд попеременно на Цейка и Нейтири — какой-то неуловимый, отцовский, — и тоже скрылся. Претенденты начали расходиться: группа Айвари, группа Вей'ана, воины Нейтири. Зал постепенно пустел, гул голосов стихал, и только светящиеся гирлянды всё ещё мерцали под сводами Древа, напоминая о вчерашнем празднике. Сэм стоял у стены, не решаясь сдвинуться с места. Ему нужно было переварить всё, что только что произошло. Он выбрал испытание. Он назвал его при всех. Теперь пути назад не было. Он чувствовал себя так, словно только что подписал контракт, не читая мелкого шрифта, и теперь ждал, когда ему предъявят счёт. — Säm. Голос раздался так близко и так неожиданно, что Сэм вздрогнул. Он обернулся — и увидел Тсу'рана. Тот стоял рядом, и его массивная фигура заслоняла свет гирлянд. Шрам через бровь в полумраке казался глубже, чем обычно. Лицо было, как всегда, непроницаемым — но что-то в том, как он стоял, как его хвост медленно ходил из стороны в сторону, говорило: он пришёл не просто так. — Тсу'ран. — сказал Сэм, — Ты тоже... Участвуешь. Я слышал. Трое претенденток. — Srane. — ответил Тсу'ран, — Трое. Он помолчал, и Сэм вдруг понял, что суровый воин, который никогда не говорил лишнего, сейчас подбирает слова. Это было... Неожиданно. Тсу'ран всегда был прямым. Всегда рубил правду в лицо. А теперь он... Медлил. — Вчера. — сказал наконец Тсу'ран, — Nga kllkxem eo frapo. Fa fì'u a lu kxetse. Ngal ke omum futa nga kem si. Slä nga soli. Fì'u... — он запнулся, — ...fì'u lu syeha. Сэм моргнул. Он не ожидал такого от Тсу'рана. От на'ви, который учил его чистить икранов — не словами, а скупыми жестами, короткими командами, молчаливым примером. Кто ни разу не похвалил его, но и ни разу не унизил. Кто подарил ему клык танатора — просто положил перед ним и ушёл, не сказав ни слова. Кто всегда был суров — не жесток, а именно суров, как сурова сама Пандора: без лишних эмоций, без сантиментов, только дело и выживание. Сэм вспомнил, как Тсу'ран работал со своим икраном на скальной площадке: каждое движение было точным, каждое прикосновение — выверенным. Ни одного лишнего жеста. Ни одного лишнего слова. Его руки, покрытые шрамами, двигались с уверенностью, которая приходила только с годами. Его лицо — изрезанное старыми боевыми отметинами — никогда не выражало ничего, кроме спокойной сосредоточенности. Даже когда его икран капризничал, даже когда молодняк отвлекался, даже когда Сэм путал губки и ткани — Тсу'ран не повышал голоса. Он просто поправлял. Молча. Терпеливо. С особой, суровой терпеливостью, которая была свойственна только тем, кто привык иметь дело с опасными животными и не менее опасными молодыми воинами. А теперь Тсу'ран стоял перед ним и говорил — не как учитель ученику, не как воин чужаку, а как... Равный равному. — Спасибо, — ответил Сэм тихо. Тсу'ран кивнул и продолжил: — Oel omum futa nga 'efu. Fpi oe nìteng new muntxa sivi. Pxetu. Ulte oe zene kllkxem ulte tse'a futa fo tskxekeng si. Oe ke tsun srung sivi kea poru. Nìfya Tseyk ke tsun srung sivi ngaru. Fì'u... ngäzìk. Kllkxem. Tse'a. Pey. Он замолчал, и его хвост на секунду замер. — Oel tìng ngaru tì'eylanit. — сказал он, — Rä'ä fmi yivom fo mì feyä tìtxur. Nga ke lu tsamsiyu. Nga ke lu taronyu. Nga ke lu fa'lio ngim. Txo nga fmayi livu fo, nga tsyìyär. Slä nga ke lu nì'aw mek. Zerok futa nga tsun. Zerok pesu nga lu. Nga lu tawtute a plltxe sanhìt tskxeyä. Nga lu tawtute a nume ayoeyä lì'fyat mì 'awa zìsìt. Nga lu tawtute a txopu si ikranur nìtxan, slä set yur fo na fwa kem si tsakrr ta numtseng. — он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то очень похожее на усмешку, но добрую, — Fì'u ke lu nì'aw nìfya nga fpìl. Сэм почувствовал, как поперёк горла встаёт ком — тёплый, неожиданный, — и часто заморгал, стараясь не показать, насколько сильно его задели эти слова. Тсу'ран, который никогда не говорил лишнего, только что сказал ему больше, чем кто-либо за всё время его жизни на Пандоре. Кроме, может быть, Цейка. Кроме, может быть, Мо'ат. И от этого было тепло. И немного страшно. Потому что теперь он не мог их подвести. Сэм не нашёлся, что ответить. Он просто стоял и смотрел на Тсу'рана — на этого сурового, молчаливого воина, который только что сказал ему больше тёплых слов, чем за всё время их знакомства. И что-то внутри него — то самое, что всегда ожидало худшего, — вдруг дрогнуло. Не от страха. От благодарности. — Тсу'ран. — сказал он, — Tsun oe pivawm tìpawmit? Тсу'ран согласно кивнул. — Fìpxetu... ngeyä ayfnet a new muntxa sivi... pesu nga new? Тсу'ран замер. Его уши — до этого стоявшие торчком — едва заметно дрогнули и чуть развернулись в стороны. Сэм прочитал этот жест: смущение. Суровый воин, покрытый шрамами, смутился... Сэм опешил. Он ожидал чего угодно — короткого ответа, сухого «не твоё дело», молчаливого ухода. Но не этого. Не того, что Тсу'ран — тот самый Тсу'ран, который одним взглядом мог заставить молодняк прижать уши и замолчать, — будет стоять перед ним с дрогнувшими ушами, как юнец, которого застали врасплох. Это настолько не вязалось с образом сурового... Тсу'рана, что Сэм на секунду забыл о собственном страхе. Он смотрел на Тсу'рана — на его шрамы, на его мощные плечи, на его руки, которые могли переломить копьё пополам, — и видел перед собой не несокрушимую скалу, а живого человека. Ну, не человека. На'ви. Но — живого. Чувствующего. Уязвимого. И от этого Тсу'ран вдруг стал ближе. Понятнее. Роднее. Сэм даже рот приоткрыл от удивления, но тут же закрыл, чтобы не выглядеть глупо. Хотя глупо он, наверное, уже выглядел. Но это было не важно. Потому что Тсу'ран только что показал ему то, чего не показывал никому — или, по крайней мере, очень немногим. И это доверие стоило больше, чем все клыки танатора вместе взятые. — Lu 'awa, — сказал он коротко. — Pesu? — спросил Сэм, и в его голосе — он сам это услышал — прозвучало любопытство. Не праздное. Тёплое. Тсу'ран посмотрел на него долгим взглядом, и его уши снова дрогнули. — Pum a ftxey tìtusaronit fa ayfnet. — сказал он, — Ayvari. Сэм вспомнил Айвари — ту самую молодую охотницу, которая учила его чистить икранов на скальной площадке. У неё была бирюзовая самка и спокойный, уверенный голос. Она была терпелива — даже когда Сэм путал губки и ткани. И она ни разу не посмотрела на него с презрением. — Она хорошая, — сказал Сэм. — Srane. — ответил Тсу'ран, — Очень. И в этом «очень» было столько всего — столько невысказанного, спрятанного под бронёй воина, — что Сэм вдруг почувствовал, как внутри разливается... Что-то удивительное. Тсу'ран, самый суровый воин клана, тоже боялся. Тоже ждал. Тоже надеялся. Он был таким же, как Сэм. Просто лучше это скрывал. — Irayo ngaru. — сказал Сэм, — Fpi tì'eylan. Ulte fpi... fpi futa nga poltxe. Тсу'ран кивнул. Затем развернулся и ушёл — бесшумно. Его широкая спина мелькнула в свете гирлянд и скрылась в темноте коридора. Сэм остался один у стены, но теперь одиночество не было тяжёлым. Он думал о том, что даже самые суровые воины проходят через это — через страх, через ожидание, через невозможность помочь тому, кто тебе дорог. И если Тсу'ран мог стоять и смотреть, как три женщины соревнуются за него, — то и он, Сэм, сможет. Должен. Он оттолкнулся от стены и пошёл к выходу. Впереди была подготовка. Цейк. Молодняк. И целая неделя до его собственных испытаний. Целая неделя, чтобы стать хотя бы немного лучше. Хотя бы немного сильнее. Хотя бы немного мудрее.

***

День вымотал Сэма до предела. Тсу'тей, верный данному Цейку слову, взялся за его подготовку с усердием, граничащим с одержимостью. Сразу после совета он утащил Сэма на пастбище, где они провели несколько часов, отрабатывая повороты на па'ли. Фма'то, благослови его терпеливое сердце, ни разу не сбросил Сэма — но Сэм всё равно чувствовал себя так, словно по нему проехались все шесть ног па'ли по очереди. После скачки было лазанье — Тсу'тей заставил его подниматься на верхние ветви Древа снова и снова, пока руки не начали дрожать, а колени не покрылись ссадинами. К вечеру Сэм едва стоял на ногах. Он добрался до своего жилища, стащил с себя пропахшую потом одежду — комбинезон, свитер, ожерелье Тси'ры, которое бережно отложил в сторону, — и натянул ночную сорочку. Эту вещь ему подарили женщины клана где-то на второй неделе его жизни в Древе, но Сэм долго не решался её носить. На Земле такую одежду назвали бы, мягко говоря... Откровенной. Ткань — сотканная из волокон какого-то местного растения, названия которого Сэм так и не запомнил, — была настолько тонкой, что на первый взгляд казалась почти прозрачной. Только присмотревшись, можно было заметить, что она имеет бледно-голубой оттенок — тот самый, который бывает у неба сразу после рассвета, — и что этот оттенок не просвечивает, а именно приглушает контуры тела. Но всё равно — она обтягивала. Обтекала. Ложилась на кожу, как вторая, только мягче, нежнее, и каждое движение тела угадывалось под ней слишком явно. Первое время Сэм просто не мог заставить себя надеть её. Он был человеком. Он привык прятаться в слоях ткани. Комбинезон, свитер, ботинки — всё это было его бронёй, его границей между собой и миром. А эта сорочка... Она не оставляла границ. Она была слишком красивой. Слишком интимной. Слишком чужой. Но в итоге он сдался. Комбинезон, при всех его достоинствах, был категорически не приспособлен для сна — швы впивались в бока, ткань не дышала, а после долгого дня он просыпался разбитым. Сорочка же оказалась настоящим спасением. Ткань, из которой она была сделана, обладала странным, почти магическим свойством: она буквально способствовала сну. Не в смысле снотворного — она не усыпляла, — но когда Сэм надевал её, его мышцы расслаблялись быстрее, дыхание становилось глубже, а мысли переставали метаться. Может быть, дело было в текстуре — этот мягкий, обволакивающий шёлк успокаивал кожу. Может быть, в том, что растение, из которого ткали такие вещи, росло у Древа Голосов и пропитывалось эманациями Эйвы. Сэм не знал. Но он знал, что в этой сорочке он спал лучше, чем за всю свою жизнь. И сегодня, слишком уставший, чтобы смущаться, он просто натянул её через голову, чувствуя, как прохладная ткань скользит по разгорячённой коже, и с облегчением выдохнул. На'ви делали потрясающую одежду. Эту мысль он додумывал уже на ходу — на ходу к роднику, тому самому, который находился неподалёку от его жилища. Он, уже в сорочке, босиком, прижимая к груди комбинезон, свитер и бельё, выглянул в коридор. Быстро осмотрелся. Никого. На нижнем ярусе почти никто не жил, но осторожность не была лишней — ему совершенно не хотелось светиться перед кем-нибудь в этом... Наряде. Пол под босыми ступнями был прохладным и пружинистым, и Сэм на секунду замер, наслаждаясь этим ощущением. Он так редко ходил босиком — всё время в ботинках, всё время защищённый, — а здесь, в Древе, пол был живым. Тёплым. Настоящим. Он бесшумно, насколько мог, скользнул к роднику, быстро выстирал вещи в ледяной воде, прополоскал, сам помылся и так же быстро вернулся обратно. В жилище он развесил комбинезон и свитер на подобии стула — примитивной, но крепкой конструкции, которую он смастерил пару недель назад с помощью Вейран'а. Старый гончар тогда долго смеялся над человеческой потребностью «вешать вещи, чтобы они не мялись», но помог — показал, как скрепить ветки так, чтобы они держали вес, и даже подарил несколько полосок выделанной кожи для креплений. Теперь у Сэма был собственный стул — кривоватый, с чуть перекошенной спинкой и ножками разной длины (одну пришлось подкладывать камнем), но его. Как и многое в этом мире. Бельё он разложил сверху, на спинке, чтобы ткань быстрее сохла. Завтра всё будет чистым и свежим. А сейчас — спать. Он рухнул на ложе лицом вниз, раскинув руки в стороны. Сорочка мягко обтекала его спину, поясницу, бёдра. Волосы, всё ещё влажные после вечернего мытья, рассыпались по подушке из мха, и Сэм чувствовал, как они медленно подсыхают, завиваясь в лёгкие волны. Мышцы гудели. Веки тяжелели. Он погружался в сон — медленно, мягко, как в тёплую воду, — и мысли становились всё более размытыми. Завтра тренировка. Послезавтра ещё одна. Через несколько дней — испытания. Он справится. Он должен. Он... Стук. Сэм не сразу понял, что это было. Звук проник в его сознание медленно, как сквозь толщу воды — далёкий, глухой, неясный. Он с трудом разлепил глаза — веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, — и уставился в стену, где пульсировали биолюминесцентные волокна. Может быть, показалось? Может быть, ветка стукнула о ствол? Может быть, кто-то из молодняка пробежал по коридору? Он уже почти снова закрыл глаза, когда... Он встрепенулся: ещё не сел, но приподнялся на локтях. Резко. Всем телом. Сердце подпрыгнуло к горлу с такой силой, что он почувствовал его биение в висках. У входа — буквально внутри комнаты, в двух шагах от него — стоял Цейк. Как долго он здесь? Как он вошёл? Сэм не слышал ничего — ни шагов, ни шороха отодвигаемого полога, ни дыхания. Вообще ничего. На'ви были пугающе бесшумны — он знал это, он усвоил это за недели жизни среди них. Их босые ступни ступали по мху и коре так, словно сама земля расступалась перед ними, не желая издавать ни звука. Их дыхание было глубоким и ровным, но практически неслышным — адаптация к жизни в лесу, где каждый шорох мог выдать охотника или жертву. Их движения были текучими, как вода, и такими же беззвучными. Сэм привык к этому. Привык, что Тсу'тей мог подкрасться со спины и заговорить в тот момент, когда Сэм был уверен, что рядом никого нет. Привык, что молодняк мог спрыгнуть с ветки прямо перед ним, не издав ни звука. Привык, что Мо'ат появлялась у очага, словно соткавшись из теней. Но Цейк превосходил в этом всех. Он двигался не просто бесшумно — он двигался так, словно сам воздух не смел потревожить его присутствие. Сэм не услышал, как отодвинулся полог — а полог был сплетён из листьев, которые обычно шуршали при малейшем прикосновении. Не услышал, как Цейк переступил порог — а порог был усеян мелкими камешками, которые всегда похрустывали под ногами. Не услышал даже дыхания — а Цейк стоял в двух шагах от него, достаточно близко, чтобы Сэм мог разглядеть каждую биолюминесцентную точку на его лице. Он просто... Возник. Как призрак. Как сон. Как будто сама реальность на секунду моргнула, а когда открыла глаза — он уже был здесь. Сэм сглотнул. Сколько Цейк здесь стоял? Минуту? Две? Пять? Он мог войти сразу после того, как Сэм улёгся — и всё это время просто смотреть на него, спящего, полураздетого, беззащитного. От этой мысли по спине пробежал холодок — не от страха, а от странного, почти болезненного осознания собственной уязвимости. Он был полностью открыт. Не только физически — хотя физически он был полностью голым под этой тонкой сорочкой, — но и... Как-то иначе. Он лежал на животе, раскинув руки, уткнувшись лицом в мох, и даже не подозревал, что за ним наблюдают. А Цейк стоял и смотрел. И ждал. И в его глазах — жёлтых, с вертикальными зрачками, сейчас расширенными в полутьме, — не было ни насмешки, ни неловкости. Только спокойное, изучающее внимание. Как будто он ждал чего-то. Как будто он хотел что-то сказать, но не решался — или не хотел будить. И тут Сэм вспомнил про стук. Цейк постучал. Специально. Костяшками пальцев по деревянному косяку. Не когда вошёл — вошёл он, как всегда, бесшумно, — а уже после. Чтобы предупредить. Чтобы дать Сэму шанс проснуться и не испугаться. Чтобы не напугать его, возникнув из ниоткуда над самой кроватью. И от этой мысли — от этой заботы, такой простой и такой неожиданной, — у Сэма вдруг перехватило дыхание. Сэм опустил взгляд на себя. Сорочка. Тонкая. Короткая — едва прикрывала бёдра, и то лишь потому, что он лежал. Если бы он встал, она бы задралась. Под ней не было ничего — ни трусов, ни подштанников, ни чего-либо ещё. Он снял всё перед стиркой и не потрудился надеть обратно, потому что бельё было мокрым и висело сейчас на спинке стула. А сорочка... Сорочка не считалась. Она была ночной. Она была для сна. Она была единственным, что отделяло его полную наготу от глаз Цейка. Он был практически голым. Нет. Он был голым. Просто в тонкой тряпке, которая ничего не скрывала — только приглушала очертания. Шея и ключицы голые. Плечи голые (ткань всякий раз норовила сползти вниз). Ноги голые — длинные, бледные, с проступающими мышцами, которые всё ещё гудели после тренировки. Ключицы, слишком заметные под кожей, выступали в полумраке. Сорочка обтягивала грудь, талию, бёдра — каждую линию, каждую впадину, каждый изгиб. И Цейк стоял в двух метрах от него. И смотрел. Сэм почувствовал, как краска заливает не только щёки, но и шею, и грудь, и, кажется, даже колени. Он никогда — никогда в жизни — не был так остро, так болезненно осознающим собственное тело. Каждую его часть. Каждый его недостаток. Каждую его бледную, незащищённую, человеческую деталь. Он был не просто раздет. Он был выставлен напоказ. И Цейк смотрел. Молча. Без улыбки. Без смущения... Вообще без капли смущения. И Сэм мысленно проклял эту их черту. Искренне. От всей души. Потому что на'ви — все они, весь клан, от Мо'ат до самого младшего ребёнка, — совершенно не парились насчёт одежды. Для них нагота была естественной, как дыхание. Они рождались в этом мире, жили в нём, охотились, спали, любили — и всё это практически без одежды. Их кожа была бронёй, их тела — оружием, и они не видели смысла прятать то, что и так было совершенным. Набедренная повязка, нашейное украшение, ритуальная раскраска — вот и всё. Остальное не имело значения. Им было всё равно, кто в чём ходит, кто что видит, кто как одет — или не одет. Они просто не задумывались об этом. Но Сэму было не всё равно. Он был человеком. Он вырос в мире, где нагота была личным. Интимным. Где тело прятали под слоями ткани, а показывали только тем, кому доверяли. Он не мог просто так лежать перед кем-то в одной сорочке и делать вид, что всё в порядке. Особенно перед Цейком. Его сердце колотилось где-то в горле, а щёки горели так, словно он сидел не в прохладном жилище, а у самого жаркого костра. Сэму даже показалось, что у него закружилась голова от того, с какой скоростью кровь прилила ко всему телу. Он схватился за край шкуры, которую мастера дали ему вместо одеяла — огромный, тёплый мех какого-то травоядного, — и резко натянул её на себя, прикрывая всё ниже бёдер. Движение вышло дёрганым, неловким, почти паническим. Сэм не закричал. Не стал возмущаться. Он только глубоко вздохнул, чувствуя, как жар с щёк медленно перетекает куда-то в грудь, и заставил себя успокоиться. Кричать на Цейка было бессмысленно — он не сделал ничего плохого (в конце концов, он на'ви, наполовину животное, а это значит, что его поведение/восприятие той или иной вещи немного... Своеобразное). Цейк просто пришёл. Как приходил всегда. Бесшумно. Без предупреждения. И если он пришёл сейчас, в такое позднее время, когда Сэм уже почти спал, — значит, у него была причина. Сэм потёр лицо ладонями — сильно, до лёгкого жжения, чтобы согнать остатки сна. Веки всё ещё были тяжёлыми, мысли путались, но он заставил себя сесть прямо, придерживая шкуру на поясе. Сорочка скользнула по коже, напоминая о том, как мало на нём надето, но он отогнал эту мысль. Не сейчас. Сейчас важно другое. Он поднял глаза на Цейка и улыбнулся — неловко, смущённо, уголками губ. Улыбка вышла кривоватой, но искренней. — Что-то случилось? — спросил он тихо. Голос звучал хрипловато после «почти сна», но ровно, — Ты ведь не просто так пришёл. Что-то важное? Он потёр шею — привычный жест, который всегда выдавал его смущение, — и поправил шкуру, чтобы она не сползала ниже таза. Волосы, всё ещё влажные, упали на лоб, и он машинально откинул их назад. Он выглядел взъерошенным. Сонным. Уязвимым. Но в его глазах не было страха. Только вопрос. И готовность слушать. Цейк продолжал смотреть на него. И смотрел как-то странно — не так, как обычно. В его глазах, жёлтых и ярких даже в полумраке, было что-то новое. Что-то, чего Сэм не мог расшифровать. Ночью зрачки Цейка расширялись сильнее, чем днём, и сейчас они казались почти чёрными — два тёмных овала в золотистой радужке, которые смотрели прямо на Сэма, не отрываясь. Это пугало. Не так, как пугает хищник перед прыжком, а иначе — глубже, тоньше. Как будто Цейк видел не просто Сэма, а что-то ещё. Что-то, что сам Сэм в себе не замечал. Сэм старался об этом не думать. Он отвёл взгляд, поправил шкуру, которая снова начала сползать, и уставился в стену, где пульсировали биолюминесцентные волокна. Думать о взгляде Цейка было сложно. Особенно сейчас. Особенно когда он сидел перед ним практически голый, в одной сорочке, прикрытый только мехом. Цейк спокойно кивнул — то ли своим мыслям, то ли Сэму, — и опустился на пол. Не на ложе. На пол. Скрестил ноги, положил хвост на колени и стал похож на огромного синего кота, который пришёл проведать хозяина перед сном. Мох под ним мягко прогнулся, и в полумраке его биолюминесцентные точки пульсировали медленно, убаюкивающе. — Днём мы оба были заняты. — сказал он. Голос его звучал низко, ровно, и в нём присутствовала уже знакомая Сэму интонация: деловая, но не холодная, — Я не успел обсудить с тобой испытания. Подробно. То, что ты слышал на совете — это только названия. Тебе нужно знать, что тебя ждёт на каждом из них. Сэм кивнул и постарался принять максимально внимательный вид. Он даже сел более прямо, чем до этого, заново поправляя шкуру, и сосредоточился. Цейк начал рассказывать — о скачке на па'ли, о том, по какой тропе они поедут и какие препятствия там будут. О знании трав — какие растения могут спросить и как их отличить. О полёте на икране — как долго длится воздушная гонка и на какой высоте она проходит. Сэм искренне пытался слушать. Честно. Он кивал, задавал вопросы, даже повторил пару названий растений, чтобы запомнить. Но голос Цейка — низкий, глубокий, с этими гортанными призвуками, которые в полумраке звучали как мурлыканье, — делал с ним что-то странное. Он не усыплял — он убаюкивал. Как шум дождя. Как ветер в кронах. Как что-то очень древнее и очень спокойное, что существовало задолго до появления людей. Сэм моргал всё медленнее. Его веки тяжелели. Он поймал себя на том, что смотрит не на Цейка, а куда-то в район его ключиц, где пульсировали светящиеся точки, и мысли его уплывают куда-то далеко-далеко. — Ты не слушаешь, — сказал Цейк. Сэм встрепенулся. — Я слушаю! — возразил он, пусть и запоздало, — Полёт на икране. Высота — верхний ярус. Держаться за... — Ты закрыл глаза. — Я... — Сэм осёкся, — Извини. Я правда пытаюсь. Просто... Твой голос... Он очень... — он запнулся, подбирая слово, — ...успокаивающий. Цейк моргнул. Его уши чуть развернулись в стороны — Цейк был явно удивлён. Затем он медленно поднялся — одним плавным, текучим движением, — и Сэм почувствовал, как внутри что-то сжимается. — Мне пора, — сказал Цейк. И Сэм, ещё не до конца проснувшийся, ещё плавающий в этом тёплом, убаюкивающем тумане, вдруг ощутил откровенную, почти физическую горечь от этих слов. Ему не хотелось, чтобы Цейк уходил. Совсем. До дрожи. До боли в груди. Он хотел, чтобы тот остался — сидел вот так, на полу, говорил о травах и па'ли, мурлыкал своим низким голосом, заполнял собой эту маленькую комнату. Но он не мог попросить. Не сейчас. Не так. — Доброй ночи, — сказал Сэм тихо. И в этот же момент, казалось, всё застыло. Он знал, что у на'ви такое не входит в привычку. Они не желали друг другу ни доброго утра, ни доброго вечера, ни спокойной ночи. Сэм заметил это ещё в первые дни своей жизни в Древе: никто не говорил «доброе утро», просыпаясь, и никто не желал «спокойной ночи», отправляясь спать. Их приветствия и прощания были другими — более глубокими, более весомыми. «Oel ngati kameie» — «Я вижу тебя» — говорили они при встрече, и в этих словах было не просто «привет». Это было признание: я вижу твою суть, твою душу, твоё место в мире. «Eywa ngahu» — «Пусть Эйва будет с тобой» — говорили они на прощание, и это было не просто «пока». Это было благословение. Или они просто кивали — коротко, сдержанно, — и расходились. Им не нужны были пустые формулы вежливости. Их мир был слишком живым, слишком настоящим для этого. Но Сэм был человеком. Он вырос на Земле, где «доброе утро» было таким же обязательным, как вдох. Где «спокойной ночи» желали даже незнакомцам. Где слова прощания были ритуалом — может быть, пустым, может быть, формальным, — но ритуалом, без которого день казался незаконченным. Он не мог просто так отпустить Цейка. Не мог позволить ему уйти в тишину коридора, не сказав ничего. Ему нужно было, чтобы эти слова — простые, земные, его собственные — остались в воздухе после того, как Цейк уйдёт. Как нить, протянутая от него к Цейку. Как обещание, что завтра они снова увидятся. Как маленький, глупый, человеческий способ сказать: «Ты важен для меня. Возвращайся». Цейк, который уже поднялся и собирался отодвинуть полог, замер. На секунду. На две. Его спина была напряжена, хвост застыл на полувзмахе. Он словно что-то обдумывал — какое-то слово, жест, — что-то, что не входило в его привычку так же, как пожелание доброй ночи. — Доброй ночи, Сэм, — сказал он. Сэм поднял голову. Что же... Он не ожидал этого. Не ожидал, что Цейк — Цейк, который никогда не говорил лишнего, — повторит за ним эти простые, земные слова. И Сэм улыбнулся. Широко. Счастливо. И тут же заметил, как зрачки Цейка увеличиваются — расширяются в полумраке, заполняя почти всю радужку. Это было незаметно для того, кто не привык следить за такими деталями. Но Сэм привык. Он видел. Видел, как Цейк смотрит на него — на его улыбку, на его лицо, на его плечи. И в этом взгляде было что-то, от чего у Сэма перехватило дыхание. Оба молчали. Тишина была густой, как пандорианский туман. Сэм не мог отвести взгляд. Цейк, кажется, тоже. А потом Цейк медленно, очень медленно приподнял полог и уже через плечо — не оборачиваясь полностью, словно давая Сэму возможность не встречаться с ним глазами, — сказал: — У тебя красивое тело. Не обязательно прятать его. В особенности когда ты не выходишь за пределы Древа. Здесь безопасно. И вышел. Полог колыхнулся и замер. Шаги — если они были — растворились в тишине коридора. Сэм остался один. Он сидел на ложе, прижимая шкуру к поясу, и чувствовал, как внутри него одновременно расцветает что-то невообразимо хорошее — тёплое, светлое, почти невыносимое, — и что-то невообразимо греховное. Красивое тело. Цейк сказал, что у него красивое тело. Цейк смотрел. Цейк заметил. И Сэм, который только что честно пытался не думать о взгляде Цейка, теперь не мог думать ни о чём другом. Он закрыл лицо ладонями и тихо, почти беззвучно рассмеялся. Не потому что было смешно. А потому что иначе он бы, наверное, закричал.