Мой на'ви

Четыре дня. Четыре пандорианских дня, каждый из которых был длиннее земного почти на час, — и каждый из них Сэм посвятил подготовке. Не наблюдению, не размышлениям, не отдыху — только подготовке. Он вставал затемно, когда биолюминесцентные волокна в стенах его жилища ещё пульсировали ночным ритмом, и возвращался тоже затемно, когда они уже переходили на вечерний. Его тело, не привыкшее к таким нагрузкам, протестовало — но молча, глухо, как старый механизм, который скрипит, но работает. Он научился не обращать на это внимания. Первый день начался со скачки. Тсу'тей, верный данному Цейку слову, вытащил Сэма на пастбище ещё до рассвета. Фма'то ждал их у кромки леса — огромный, шестиногий, с влажными от утренней росы боками. Сэм уже не боялся его — точнее, боялся, но это был уже привычный, почти уютный страх. Он знал, что Фма'то не сбросит его специально. Знал, что этот молодой па'ли с серо-голубым окрасом и бледно-зелёными пятнами на панцире был, пожалуй, единственным существом на Пандоре, которое слушалось его без тсахейлы, просто потому что... Потому что они подружились? Сэм не знал, как ещё это назвать. Они отрабатывали повороты. Резкие. На полной скорости. Тсу'тей скакал рядом на своём тёмно-синем па'ли и кричал команды — сначала на на'ви, потом, видя замешательство Сэма, переходил на английский: «Левее! Нет, левее — это туда!», «Прижмись к шее!», «Не дёргай поводья, он не враг!». Сэм старался. Его бёдра ныли от напряжения, ладони горели от трения кожаных ремней, а ветер хлестал по лицу, высекая слёзы из глаз. Но к полудню он уже проходил поворотную петлю, которую они соорудили из поваленных ветвей, не сбавляя скорости. Почти не сбавляя. Ну, сбавляя, но не падая. После полудня наступала очередь травоведения. Здесь его наставницей была Тси'ра. Она уводила Сэма в лес — недалеко, в безопасную зону у подножия Древа, — и заставляла собирать образцы. Не просто узнавать их в корзине, как они делали раньше, а находить самому. Различать в густой траве, среди десятков похожих листьев. Отличать съедобное от ядовитого по цвету прожилок, по форме стебля, по запаху. Сэм путал. Ошибался. Приносил не то. Один раз он едва не схватился за syep'ang — тот самый «первый яд», который вызывал паралич, — и Тси'ра, рыкнув, отдёрнула его руку в последний момент. Её глаза горели, уши были прижаты к черепу, и Сэм впервые увидел в ней не просто весёлую подругу, а воина — быстрого, опасного, готового защитить. — Извини. — сказал он, — Я думал, это utu mauti. — Kehe. — ответила она, — Syep'ang. Листья шире. Запах кислый. Ты должен чувствовать. Не просто смотреть — чувствовать. И Сэм учился чувствовать. Вдыхал запах каждого растения, проводил пальцами по листьям, запоминал текстуру. К вечеру его корзина была полна — и на этот раз без единой ошибки. Второй день был посвящён лазанию. Тсу'тей снова взял на себя роль наставника. Они ушли вглубь леса, туда, где стволы были особенно высокими и гладкими, и Тсу'тей заставлял Сэма подниматься снова и снова. Не просто на ветви Древа Домов, где кора была исчерчена трещинами и выступами, а на настоящие лесные стволы — гладкие, скользкие от мха, без явных опор. Это было испытание не столько на силу, сколько на терпение и умение находить невидимые зацепки. Сэм срывался. Падал — к счастью, на мягкий мох, — поднимался и лез снова. Его пальцы, поначалу скользившие по коре, к середине дня начали находить опору почти интуитивно. Срабатывала мышечная память, которую Тсу'тей вдолбил в него за предыдущие недели. Он уже не висел на руках, беспомощно дрыгая ногами, а двигался — медленно, неуклюже, но осмысленно. На каждой ветке он останавливался, переводил дыхание и смотрел вниз. Земля была далеко. Страх всё ещё бурлил внутри — но теперь он был более... Управляемым. После обеда наступала очередь полёта. Здесь учителем был Цейк — и это Сэму, по правде говоря, нравилось больше всего. Не потому что полёт был легче остального — он не был легче. Не потому что Сэм чувствовал себя в небе уверенно — он не чувствовал. А потому что эти часы были единственными, когда Цейк принадлежал только ему. Не клану. Не обязанностям наследника вождя. Не патрулям, не совещаниям, не формальностям праздника. Только ему. Они сидели на ветви, или в учебном седле, или просто рядом, и Цейк говорил — низким, спокойным голосом, — и его слова были обращены только к Сэму. Его внимание было направлено только на Сэма. И в эти моменты мир сжимался до размеров двух фигур на ветви Древа — огромной синей и маленькой бледной, — и всё остальное переставало существовать. Сэм не признавался в этом даже себе. Но каждый раз, когда подходило время полётной тренировки, его сердце начинало биться чаще — и не от страха.

***

— Сегодня ты познакомишься со своим икраном, — сказал ему Цейк тогда. Сэм, который в тот момент как раз растирал ушибленное после падения с па'ли бедро, замер. Он поднял голову и уставился на Цейка с выражением, которое можно было описать только как «вежливый ужас». — С моим... Икраном? — переспросил он, — У меня есть икран? — Будет. Для полёта на испытании тебе нужен свой. Ты не можешь лететь на Торуке — он мой, и он не слушается никого, кроме меня. А чужой икран не подпустит тебя без тсахейлы. Значит, тебе нужен тот, кто примет тебя добровольно. Сэм сглотнул. Логика была безупречной. Но от этого не менее пугающей. Они вышли к дальней скальной площадке — не к той, где Сэм обычно работал с Тсу'раном, а к другой, расположенной выше, на среднем ярусе Древа. Здесь гнездились молодые икраны — те, кто ещё не выбрал себе всадника. Их было около дюжины: они сидели на каменных выступах, чистили крылья, перекрикивались друг с другом и время от времени взмывали в воздух, чтобы тут же вернуться обратно. Солнце золотило их чешую, и вся площадка переливалась оттенками синего, зелёного, бирюзового и фиолетового. Сэм остановился у края площадки. Его ноги приросли к камню. Он смотрел на этих существ — огромных, клыкастых, с кожистыми крыльями и четырьмя глазами, — и чувствовал, как знакомый холодок ползёт по позвоночнику. Он уже работал с икранами. Он чистил их, кормил, даже читал лекцию одному особенно вредному. Но это были чужие икраны — прирученные, спокойные, привыкшие к на'ви. А эти... Эти были дикими. Молодыми. Необъезженными. И каждый из них мог перекусить его пополам, даже не заметив. — Цейк. — позвал он тихо, — Они же меня убьют. — Не убьют, — ответил Цейк. Он поднял руку и указал куда-то вверх, за пределы площадки. Сэм проследил за его жестом и увидел Торука. Великий Турук сидел на скальном выступе высоко над ними — огромный, алый, с расправленными крыльями, которые ловили утренний свет. Он не двигался. Просто сидел и смотрел вниз, на площадку. На икранов. На Сэма. Его четыре глаза были полуприкрыты, но Сэм знал: он видит всё. — Пока Торук рядом, — продолжил Цейк, — никто из икранов не посмеет тебя тронуть. Они чувствуют его. Они знают, что ты под его защитой. Торук уже принял тебя — помнишь? Ты гладил его в небе. Он не забыл. Сэм помнил. Он помнил, как огромный красный хищник мурлыкал под его ладонью, как прикрывал глаза от удовольствия, как фыркал, когда Сэм переставал гладить. Это было одно из самых невероятных воспоминаний в его жизни. И теперь оно служило ему пропуском. Он глубоко вздохнул и заставил себя сделать шаг. Ещё один. Ещё. Цейк остановился у дальнего края площадки, где на низком каменном выступе сидел молодой икран. Он был меньше остальных — не подросток, но и не взрослый самец. Его окрас был тёмно-синим, почти чёрным на кончиках крыльев, с серебристыми полосами, которые шли вдоль гребня и спускались на бока. Глаза — все четыре — были ярко-зелёными, как мох после дождя. Он сидел, поджав крылья, и смотрел на приближающихся существ с настороженным любопытством. Не агрессивным. Скорее — изучающим. — Это Кай'тан. — сказал Цейк, — Молодой самец. Он потерял прежнего всадника — тот погиб на охоте полгода назад. С тех пор он не подпускал к себе никого. Но он любопытный. И терпеливый. Он подойдёт тебе. Сэм стоял в нескольких метрах от икрана и не мог заставить себя приблизиться. Кай'тан смотрел на него — четыре зелёных глаза, немигающих, внимательных, — и Сэм чувствовал себя так, словно его просвечивают насквозь. Он не знал, что делать. Как устанавливать связь с существом (да ещё хищником), с которым у него не было и никогда не будет тсахейлы? Что он мог ему предложить? Руки? Голос? Дрожащие колени? — Я не знаю, как, — прошептал он. — Просто подойди. Как с Фма'то. — сказал Цейк, — Медленно. Дай ему увидеть тебя. Дай понюхать. — Я, — Сэм гулко сглотнул, — боюсь. — Я знаю. Но ты всё равно подойдёшь. Сэм сделал шаг. Кай'тан не шевельнулся. Ещё шаг. Икран чуть наклонил голову — жест, который Сэм видел у Торука, — и его ноздри раздулись, втягивая запах человека. Ещё шаг. Теперь Сэм был достаточно близко, чтобы разглядеть своё отражение в зелёных глазах икрана. Он протянул руку — медленно, открытой ладонью вверх, как учил Цейк. Пальцы дрожали. Кай'тан смотрел на эту дрожащую руку, и в его глазах — Сэм мог бы поклясться — мелькнуло что-то похожее на интерес. А потом он фыркнул. Не агрессивно. Не угрожающе. Просто выдохнул тёплый воздух, который пах рыбой и чем-то мускусным, и этот выдох взъерошил Сэму волосы. И Сэм вдруг чётко осознал: он не боится. Ну, боится, но уже не так, как минуту назад. Этот икран не собирался его убивать. Он просто... Ждал. Чего — Сэм не знал. Но он был готов узнать.

***

Они провели на скальной площадке ещё около часа. Сэм знакомился с Кай'таном — осторожно, шаг за шагом. Он гладил его гребень, говорил с ним тихо, почти шёпотом, и икран, к его изумлению, слушал. Не понимал слов — Сэм не был настолько наивен, — но чувствовал интонацию. Чувствовал тепло. Чувствовал страх, который постепенно, очень постепенно уступал место чему-то другому. Цейк наблюдал со стороны. Он стоял у края площадки, скрестив руки на груди, и его хвост медленно ходил из стороны в сторону — не тревожно, а скорее удовлетворённо. Торук всё так же сидел на своём выступе, и его четыре глаза были прикованы к происходящему. Один раз он фыркнул — низко, басовито, — и Кай'тан, вздрогнув, на секунду прижал гребень. Но тут же выпрямился и гордо вскинул голову, словно показывая: «Я не боюсь. Ну, почти». — Достаточно на сегодня. — сказал наконец Цейк, — Теперь — седло. Сэм кивнул. Седло было уже закреплено на спине Кай'тана — лёгкое, плетёное, с кожаными ремнями и костяными пряжками. Сэм забрался на него не без труда: Кай'тан был ниже остальных икранов, но всё равно возвышался над человеком на добрых два метра, если не больше. Сэму пришлось использовать каменный выступ как подставку, и он всё равно едва не соскользнул, пока перекидывал ногу через спину икрана. Но вот он уже сидел в седле, сжимая поводья в руках, и смотрел вперёд — туда, где небо встречалось с кронами Древа. И тут же, ровно в тот момент, когда его взгляд упал на горизонт, а сознание дорисовало картину — он, в седле, на спине живого, летящего существа, без кабины, без ремней, без страховки, — ему стало малость... Плохо. Не до тошноты. Не до головокружения. А до того особого, тянущего чувства в животе, которое бывает, когда стоишь на краю обрыва и смотришь вниз, и бездна смотрит в тебя. Он представил себя в небе — не пассажиром, как раньше, когда Цейк держал его перед собой, а всадником. Самостоятельным. Отвечающим за каждое движение. И эта мысль ударила его, как волна о скалы. Люди не были созданы для полёта. Они не были птицами, чьи кости пустотелы, а тела — аэродинамичны. Они не были на'ви, у которых, казалось, инстинкт самосохранения отсутствовал напрочь. Сэм до сих пор не понимал, как эти трёхметровые существа могли так спокойно, так буднично бросаться в пустоту, доверяя свою жизнь кожаным ремням и тёплой спине икрана. Для них это было так же естественно, как для человека — перейти улицу. Для Сэма же каждая секунда в небе была маленьким подвигом. Преодолением. Битвой с собственным телом, которое кричало: «Ты не должен здесь быть! Ты не приспособлен! Ты упадёшь!» Он не упал. Пока. Но он знал, что где-то там, в глубине его сознания, живёт этот страх — древний, рептильный, вшитый в подкорку миллионами лет эволюции. И он никуда не денется. Его можно только приручить. Как икрана. Цейк уже был на Торуке. Он сидел в своём седле так же естественно, как стоял на земле — расслабленно, уверенно, — и его рука, державшая поводья, лежала на бедре. Торук расправил крылья, готовый взлететь. И тут Цейк бросил на Сэма взгляд — быстрый, оценивающий, — и нахмурился. — Ты сидишь неправильно, — сказал он. Сэм моргнул и перевёл взгляд с горизонта на Цейка. Его брови чуть приподнялись, а на губах появилась нервная, кривоватая улыбка, которая всегда возникала у него в моменты крайнего напряжения. Он знал, что сидит неправильно. Знал с того самого момента, как забрался в седло. Но слышать это от Цейка — Цейка, который сидел на Торуке так, словно родился в полёте, — было всё равно что получить замечание от птицы за то, что не умеешь летать. — Цейк, — начал он мягко, почти извиняющимся тоном, — я ценю твою наблюдательность, но в таком положении любой бы человек сидел неправильно. Буквально любой. Ты можешь посадить в это седло хоть олимпийского чемпиона по верховой езде — он всё равно будет выглядеть как мешок с камнями. Потому что мы, люди, не созданы для того, чтобы сидеть на спине у летающего хищника. У нас нет хвоста для баланса. У нас нет твоих мышц. У нас нет... — он осёкся, подбирая слово, — ...всего этого. Цейк выслушал его с тем же невозмутимым выражением, с каким терпел все предыдущие истерики Сэма. Затем сказал — ровно, без тени насмешки: — Если ты так взлетишь — тебя снесёт ветром на первом же вираже. Сэм издал короткий, дребезжащий смешок — тот самый, который всегда вырывался у него, когда страх подбирался слишком близко. Он впился ладонями в поводья с такой силой, что костяшки побелели, потому что Кай'тан, почувствовав его напряжение, переступил с ноги на ногу, и Сэм едва не соскользнул с седла. Икран под ним качнулся — огромный, живой, непредсказуемый, — и Сэм вдруг остро, до дрожи в коленях, осознал, что от него до земли почти три метра. Три метра пустоты. Три метра, которые он преодолеет за долю секунды, если сорвётся. — Цейк, — его голос всё ещё дрожал от нервного смеха, — я очень ценю, что ты настолько высокого обо мне мнения. Правда. То, что ты ждёшь от меня таких результатов — виражей, манёвров, всего этого, — это... Это очень лестно. Но, честное слово, это очень сложно — сидеть правильно, — когда от тебя до земли почти три метра, а под тобой — живое существо, которое в любой момент может решить, что ты ему надоел. Цейк в ответ (хотя, Сэм был уверен, что на'ви его просто проигнорировал) спрыгнул с Торука — одним плавным, текучим движением, — и подошёл к Кай'тану. Икран чуть покосился на него, но не протестовал: Торук был рядом, а Торука слушались все. Цейк остановился рядом с седлом — так близко, что Сэм мог разглядеть каждую биолюминесцентную точку на его плечах, — и поднял руки. — Сначала — плечи. Его ладони легли на плечи Сэма. Тёплые. Тяжёлые. Четырёхпалые. Они обхватили его плечи целиком — от ключиц до лопаток, — и Сэм почувствовал, как его тело, до этого напряжённое до каменной твёрдости, вдруг осознало, кто к нему прикасается. Цейк мягко, но настойчиво развернул его плечи — не назад, а чуть вперёд, в положение, которое Сэм не назвал бы удобным. — Ты держишь плечи как человек, который сидит на стуле. — сказал Цейк, — А ты сидишь на икране. Это другое. Твоё тело должно быть продолжением его тела. Если ты будешь прямым, как палка, — он не сможет маневрировать. Ты будешь мешать ему. Сэм кивнул, стараясь не думать о том, что ладони Цейка всё ещё лежат на его плечах. Они были тёплыми. Очень тёплыми. И они не двигались — просто лежали, словно Цейк забыл их там. — Теперь — талия. Ладони скользнули ниже. Медленно. Плавно. Они прошли по лопаткам, по рёбрам, по бокам — и остановились на талии. Сэм перестал дышать. Вообще. Его лёгкие, модифицированные Эйвой, способные дышать воздухом Пандоры, вдруг забыли, как это делается. Ладони Цейка лежали на его талии — по бокам, чуть выше бёдер, — и были такими тёплыми, такими большими, что Сэм чувствовал их через ткань комбинезона. Чувствовал каждую фалангу. Каждую подушечку пальцев. Каждую биолюминесцентную точку, которая пульсировала в такт дыханию Цейка. — Ты слишком напряжён. — сказал Цейк. Его голос звучал ровно, но Сэму показалось — или в нём появилась какая-то новая нота? Более низкая. Более глубокая, — Если ты будешь таким жёстким — ты упадёшь. Расслабься. — Я пытаюсь, — выдавил Сэм. — Пытаешься — этого мало. Ты должен доверять икрану. Доверять мне. Твоё тело должно быть мягким. Податливым. Как вода. Сэм услышал эти слова — и его мозг, до этого пытавшийся сохранять хотя бы видимость контроля, пошёл вразнос. Мягким. Податливым. Как вода. Эти слова — совершенно невинные в контексте полёта, в контексте тренировки, в контексте инструктажа, — прозвучали для него совсем иначе. Так говорят не на скальной площадке. Так говорят... В постели. Тихо. Низким голосом. С теми самыми интонациями, которые только что — случайно? не случайно? — прорезались в голосе Цейка. Сэм попытался себя урезонить. Попытался приказать себе думать о центре тяжести, о наклоне корпуса, о распределении веса. Попытался напомнить себе, что он — взрослый человек, учёный, профессионал, и что Цейк говорит о технике полёта, а не о... Не о том, о чём его, Сэма, предательский мозг немедленно начал думать. Но чем больше он пытался, тем хуже получалось. Слова «мягким» и «податливым» засели в голове, как заноза, и каждое повторение — а он мысленно повторял их снова и снова, пытаясь вернуть им изначальный смысл, — только уводило его дальше в совершенно неподобающую для тренировки плоскость. Он представил, как эти же слова звучат в другом месте. В другое время. При других обстоятельствах. И его лицо вспыхнуло с такой силой, что он порадовался, что сидит спиной к Цейку. — Я... — начал он и осёкся, потому что голос предательски дрогнул, — Я пытаюсь. Честно. Просто это... Сложно. Он не уточнил, что именно сложно. И, кажется, Цейк не заметил — или сделал вид, что не заметил, — румянца на его щеках. Но его ладони — тёплые, тяжёлые, невозможные — всё ещё лежали на талии Сэма. И когда они чуть сжались — не сильно, не до боли, а ровно настолько, чтобы Сэм почувствовал это сжатие каждой клеткой своего тела, — Сэм закрыл глаза. И задержал дыхание. И потерял способность считать. Где-то на краю сознания он отметил, что Торук фыркнул — низко, почти насмешливо. Кай'тан под ним переступил с ноги на ногу, явно недоумевая, почему они до сих пор не взлетают. А Цейк... Цейк всё держал руки на его талии. И молчал. А потом — убрал. Резко. Как будто очнулся. — Вот так. — сказал он. Голос прозвучал почти нормально. Почти, — Теперь ты сидишь правильно. Запомни это положение. — Запомню, — ответил Сэм. Его собственный голос прозвучал на октаву выше обычного, и он мысленно проклял себя за это. Цейк вернулся к Торуку. Забрался в седло одним движением. Взял поводья. И только тогда Сэм позволил себе выдохнуть — длинно, с присвистом, чувствуя, как воздух Пандоры наполняет его лёгкие. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. Он попытался сосредоточиться на полёте — на ветре, на крыльях, на манёврах, которые им предстояло выполнить, — но единственное, о чём он мог думать, это о том, что ладони Цейка только что лежали на его талии. И о том, что ему хотелось, чтобы они остались там навсегда.

***

Первый тренировочный полёт начался хорошо. Почти хорошо. Кай'тан слушался поводьев — не так чутко, как слушался бы тсахейлы, но достаточно, чтобы Сэм мог управлять им на уровне «поверни налево» и «не врежься в дерево». Торук летел рядом — огромный, алый, как живое пламя, — и Цейк время от времени давал короткие указания: «Выше», «Медленнее», «Держи ровнее». Сэм старался. Его ладони потели, сердце колотилось, но он держался. А потом Цейк сказал: «Теперь — вираж». Сэм знал, что это будет. Они обсуждали это на земле. Вираж — крутой поворот с наклоном корпуса — был одним из базовых манёвров, которые ему предстояло выполнить на испытании. Он мысленно прокрутил инструкцию: наклониться в сторону поворота, прижаться к шее икрана, не дёргать поводья. Просто. Теоретически. На земле. Но сейчас — сейчас он был в воздухе. На высоте нескольких десятков метров. И земля была далеко внизу. — Давай. — сказал Цейк, — Медленно. Плавно. Налево. Сэм потянул левые поводья. Кай'тан начал поворачивать. И сначала всё шло хорошо — икран накренился, ветер засвистел в ушах, и Сэм даже почувствовал что-то похожее на восторг. А потом он сделал ошибку. Вместо того чтобы наклониться в сторону поворота, он инстинктивно отклонился в противоположную — так, как делал бы на земле, чтобы сохранить равновесие. И этого хватило. Кай'тан, почувствовав смещение веса, занервничал. Он сделал более резкий поворот, чем Сэм ожидал, — и Сэм, не удержавшись, соскользнул с седла. Это произошло мгновенно. Только что он сидел — и вот уже его нога потеряла опору, тело завалилось вбок, и ремень, который он сжимал в руке, выскользнул из вспотевшей ладони. Он падал. Воздух засвистел в ушах — пронзительно, оглушительно, так, что этот свист, казалось, проникал прямо в мозг, вытесняя всё остальное. Мир перевернулся: небо, земля, небо, земля — они мелькали перед глазами, сливаясь в одно размытое пятно, и он не мог понять, где верх, где низ, где что. Его желудок подпрыгнул к горлу. Конечности беспорядочно взметнулись, пытаясь найти опору в пустоте, — и не нашли. Пустота была везде. Она обнимала его со всех сторон, холодная, безжалостная, и тянула вниз с силой, которая была древнее самой Пандоры. Страх, который он испытывал, не был похож на обычный. Это не был страх перед экзаменом, перед публичным выступлением, перед тем, как открыть дверь и увидеть незнакомца. Это был страх совершенно иного порядка — древний, первобытный, тот самый, который жил в человеческой подкорке с тех времён, когда предки людей ещё прятались от хищников в пещерах. Страх падения. Страх пустоты. Страх того, что твоё тело — такое хрупкое, такое уязвимое — несётся к земле, и ты ничего, абсолютно ничего не можешь сделать. Это было как тонуть в воздухе. Как если бы сама реальность превратилась в ледяную воду, и ты захлёбывался ею, и не было дна, не было поверхности, не было ничего, кроме этого бесконечного, неостановимого падения. Это чувство пробирало до костей, до самых дальних уголков сознания, и мучало рассудок и внутреннее естество непроизвольным желанием схватиться за что-нибудь твёрдое. Потому что все когда-нибудь падали во сне. И все помнили этот ужас пробуждения за мгновение до удара. Только Сэм не спал. И удара ждать не приходилось — он приближался с каждой секундой. Сэм не мог дышать. Ветер выбивал воздух из лёгких быстрее, чем он успевал вдохнуть. Он не мог кричать — его горло сжалось, голосовые связки отказали, и даже если бы он попытался издать хоть звук, ветер унёс бы его прочь. Он мог только чувствовать. Чувствовать, как пустота разверзается под ним — бездонная, беспощадная, — и понимать, что сейчас он умрёт. Вот так. Глупо. После всего, что он пережил — крушение скиммера, корни Эйвы, совет клана, испытания, — он умрёт на тренировочном полёте, потому что не смог усидеть в седле. Он, Сэм Клафлин, человек, который пережил падение с неба и воскрес под корнями планетарного разума, разобьётся о землю из-за того, что неправильно наклонился на вираже. Это было не просто страшно. Это было унизительно. Его сознание сузилось до одной-единственной мысли: «Я умираю». И эта мысль была такой громкой, такой оглушительной, что заглушила всё остальное. Он не думал о Цейке. Не думал об испытаниях. Не думал о том, что оставил «Кронос» в жилище. Только: «Я умираю. Сейчас. Вот так». А потом что-то ударило его в бок — не больно, а крепко, надёжно, — и мир перестал вращаться. Он не сразу понял, что произошло. Его сознание, всё ещё захлёбывающееся паникой, отказывалось обрабатывать информацию. Он висел в воздухе. Его тело было прижато к чему-то тёплому. Чему-то живому. Чему-то, что держало его крепко — крепче, чем он когда-либо держался за что-либо в своей жизни. Цейк. Он понял это по запаху — мускус, пряные травы, горячая кожа. По теплу, которое исходило от постороннего тела, прижатого к его спине. По руке, которая обхватывала его поперёк живота — огромной, четырёхпалой, стальной. Торук парил под ними, и его крылья мерно взмахивали, удерживая их в воздухе. А Сэм сидел в объятиях Цейка и не мог пошевелиться. Но осознание этого пришло не сразу — сначала был только шок. Глухой. Всепоглощающий. Такой, какой бывает, когда реальность обрывается на полуслове, и мозг, не поспевающий за событиями, просто отключает всё лишнее, оставляя только голые инстинкты. Сэм не думал. Не анализировал. Не вспоминал. Он просто был — комок нервов, мышц и ужаса, подвешенный между небом и землёй. А потом пришла паническая атака. Она накрыла его, как волна — внезапно, оглушительно, сметая остатки рациональности. Его лёгкие как по мановению волшебной палочки тотчас перестали работать. Он пытался вдохнуть — и не мог. Пытался снова — и снова не мог. Воздух застревал где-то в горле, не проходя дальше, и грудная клетка сжималась в спазме, отказываясь расширяться. Он задыхался. Не от ветра, не от высоты — от чистого, концентрированного ужаса, который скрутил его внутренности в тугой узел и не отпускал. Каждый вдох давался с боем — короткий, судорожный, недостаточный. Перед глазами плыли тёмные пятна. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде и нигде одновременно. И тогда его тело, не спрашивая разрешения у разума, сделало то, что всегда делают тела в минуты смертельной опасности, — оно потянулось к единственному источнику тепла и опоры. К тому, что было позади. К Цейку. Сэм вжался в него спиной — не осознанно, а инстинктивно, как детёныш прижимается к матери, как утопающий хватается за протянутую руку. Его позвоночник вдавился в торс Цейка, его затылок упёрся в широкую грудь на'ви. И одновременно — двумя руками, с силой, которую он сам от себя не ожидал, — он вцепился в предплечье Цейка. В то самое предплечье, которое держало его поперёк живота, не давая упасть. Его пальцы, побелевшие от напряжения, сомкнулись на синей коже, на тёплых мышцах, на биолюминесцентных точках, которые пульсировали под его ладонями. Он впился в них, как в единственную реальную вещь в этом мире, который только что перевернулся. Он не мог разжать руки. Не мог ослабить хватку. Он вообще ничего не мог — только дрожать, задыхаться и прижиматься крепче. А дрожал Сэм всем телом. Крупной, неконтролируемой дрожью, которая шла откуда-то из самого позвоночника. — Я держу тебя. — раздался голос Цейка. Низкий. Спокойный. Прямо над ухом, — Ты не упадёшь. Сэм не ответил. Он не мог. Его горло всё ещё было сжато спазмом, а грудь отказывалась пропускать воздух глубже, чем на полвдоха. Но первый шок, что отключил его сознание в момент падения, начал отступать, как отступает волна, оставляя после себя мокрый песок и обломки. И на его месте проступало другое. Истерика. Она поднималась откуда-то из глубины — не криком, не рыданием, а тихой, дрожащей, неконтролируемой волной, которая скручивала внутренности и жгла глаза. Он чувствовал, как слёзы — горячие, совершенно неуместные, — набухают под веками и текут по щекам, смывая пот и пыль. Он не плакал — плач предполагал звук, рыдание, всхлип. А он просто сидел, прижатый к Цейку, и смотрел в пустоту, и слёзы текли сами собой. Он не мог их остановить. Он не мог ничего остановить. Его тело, пережившее смертельный ужас, теперь выпускало его наружу единственным доступным способом. Торук, всё это время удерживавший их в воздухе, издал низкий, вибрирующий звук — не рык, не клёкот, а что-то среднее, глубокое и тёплое, как... Мурлыканье огромного кота. Сэм почувствовал, как огромная голова турука повернулась к ним — он не видел этого, но ощутил движение воздуха, — и горячее дыхание обдало его лицо. А потом Торук сделал то, чего Сэм никак не ожидал: он легонько, почти невесомо коснулся его плеча краем своего клюва. Не укусил. Не толкнул. Просто прикоснулся — как если бы огромный, алый, легендарный хищник неба говорил: «Ты живой. Ты со мной. Всё хорошо». Сэм не знал, может ли турук испытывать что-то похожее на жалость. Но сейчас — сейчас он готов был поклясться, что да. Цейк ничего не говорил. Он не шептал успокаивающих слов, не гладил по голове, не пытался отвлечь. Он просто держал. Просто был. Его рука, обхватывавшая Сэма поперёк живота, не дрогнула ни на секунду. Его основание груди, к которому Сэм прижимался затылком, вздымалось и опускалось в ровном, глубоком ритме — и этот ритм, сам того не замечая, Сэм начал копировать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. А потом Цейк сделал нечто, что Сэм мог интерпретировать только как жест, подсмотренный у кошек. Он наклонил голову и ткнулся носом в висок Сэма. Мокрым. Прохладным. Мягким. Так домашние коты успокаивают своих хозяев — не ластятся, не трутся, а именно прикасаются носом, коротко и бережно, как будто проверяя: ты здесь? ты жив? всё хорошо? Прикосновение длилось всего секунду, но Сэм почувствовал его каждой клеткой. Этот жест был настолько интимным, настолько неожиданным, что у него перехватило дыхание — на этот раз не от страха, а от чего-то совершенно иного. Слёзы всё ещё текли. Но дышать стало легче. Торук всё ещё мурлыкал. Цейк всё ещё держал его. И мир, который только что рушился, начал медленно, очень медленно собираться заново. Первая мысль была: «Я жив». Вторая: «Цейк поймал меня». Третья — и вот тут его мозг, всё ещё работающий на остатках адреналина, наконец-то подключился к реальности, — третья мысль была: «Я прижимаюсь к нему. Всем телом. Я вцепился в него, как... Как...» Он не мог подобрать сравнения. Единственное, что приходило на ум... И от этой мысли его лицо, всё ещё бледное от страха, начало заливаться краской. Он отстранился — не резко, но достаточно, чтобы посмотреть Цейку в лицо. Цейк смотрел на него сверху вниз. Его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, сейчас расширенными после резкого пике, — были ближе, чем когда-либо. Сэм мог разглядеть каждую точку на его радужке. Каждую биолюминесцентную искру на его скулах. Каждую каплю пота на его лбу. — Я же говорил — держись крепче, — сказал Цейк. — Я держался, — ответил Сэм. Его голос дрожал, но он нашёл в себе силы усмехнуться. — Значит, будешь держаться ещё крепче. Торук начал снижаться. Цейк держал Сэма одной рукой — легко, словно тот ничего не весил, — и когда они коснулись земли, он опустил его на мох так осторожно, будто Сэм был хрупкой драгоценностью. Сэм встал на дрожащие ноги и тут же понял, что стоять не может. Его колени подогнулись, и он опустился прямо на мох, прижав ладони к земле, чтобы хоть как-то зафиксировать реальность. Земля была твёрдой. Настоящей. Не падающей. Цейк спрыгнул с Торука и присел рядом. Он ничего не говорил. Просто был рядом. А Сэм сидел на мху, дрожащими руками прижимаясь к земле, и думал о том, что только что был в объятиях Цейка. И это было самое безопасное место в мире. И самое невозможное. И он хотел бы остаться там навсегда. Но не мог.

***

Сэм сидел на мху, всё ещё прижимая ладони к земле, словно боялся, что она снова уйдёт из-под ног. Его дыхание постепенно выравнивалось — уже не судорожное, не рваное, а просто тяжёлое, как после долгого бега. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но уже не пыталось вырваться наружу. Он был жив. Он был на земле. Он был в безопасности. И Цейк сидел рядом. Цейк не говорил ни слова. Он просто сидел на корточках, в нескольких шагах от Сэма, и молчал. Его лицо было непроницаемым — ни гнева, ни страха, ни облегчения. Только это молчание. Густое. Тяжёлое. Такое, какое бывает у людей — нет, у на'ви, — когда они не могут подобрать слов, или когда слов слишком много, или когда слова бессмысленны. Торук сидел чуть поодаль, сложив крылья, и его четыре глаза были полуприкрыты. Даже он молчал. Сэм попытался заполнить эту тишину — ему было не по себе. — Ну, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, надтреснуто, — я же говорил, что не умею летать. Кажется, теперь у тебя есть неопровержимые доказательства. Можешь предъявить их на ближайшем совете. «Человек не умеет летать — пункт первый, подпункт А». Я даже готов подписать протокол. Если выживу. Он усмехнулся — криво, нервно, — и поднял глаза на Цейка. Цейк не улыбался. Он смотрел на Сэма — долгим, изучающим взглядом, — и в его глазах не было ни капли веселья. Ни тени усмешки. Ни намёка на то, что он вообще услышал шутку. И Сэм замолчал. Его усмешка угасла, как гаснет искра, упавшая в мокрый мох. Сэм опустил голову. Его пальцы, всё ещё дрожащие, крепче вцепились в мох. Но внутри — глубже, чем дрожь, глубже, чем страх, — что-то резало. Что-то острое и холодное, как осколок стекла, застрявший где-то между рёбрами. Ему было неприятно. Неприятно от самого себя. Не просто неловко — а именно неприятно. Так, как бывает, когда смотришь в зеркало и не узнаёшь человека напротив. Стыд. Густой, липкий, поднимающийся откуда-то изнутри. Он накрывал его волной, и Сэм тонул в нём. Стыд за кулон — за то, что он, ничего не зная, вложил его в руку Цейка при всех, перед всем кланом, и поставил их обоих в это положение. Стыд за свои человеческие привычки — за то, что он до сих пор мылся каждый день, когда никто из на'ви этого не делал, и молодняк посмеивался над ним, называя «tawtute a yur frakrrmaw» — «человек, который моется после каждого шага». За то, что он чистил зубы палочкой, и дети показывали на него пальцами. За то, что он спал под шкурой, когда все спали на открытом воздухе. За то, что он носил свитер и комбинезон, когда все вокруг ходили практически обнажённые. За то, что он вздрагивал от каждого резкого звука, от каждого цветка, от каждой тени. Стыд за то, что он другой. Цейк помогал ему. Снова. Как помогал всегда — терпеливо, не жалуясь, не упрекая. Он оторвался от своих дел, от своих обязанностей наследника вождя, чтобы тренировать человека. Чтобы сидеть с ним на ветвях, поправлять его посадку, лететь рядом на Торуке. И что сделал Сэм в ответ? Он упал. Он чуть не разбился. Он заставил Цейка — будущего Турук Макто, сына вождя, — пикировать за ним, как за упавшим птенцом. Он был обузой. Он был проблемой. Он был ошибкой, которую Цейк совершил, когда решил ему помочь. — Прости. — произнёс он тихо, — Я тебя подвёл. Снова. Цейк не ответил. Сэм продолжил, не поднимая глаз: — Ты столько для меня сделал. Больше, чем кто-либо из клана. — слова давались с трудом, но он не останавливался, — Я помню, как ты вступался за меня перед Нейтири поначалу. Когда мы были наедине, и она говорила что-то плохое — я не понимал слов, но я слышал тон. Я слышал, как она шипела. И я слышал, как ты отвечал ей — спокойно, твёрдо, не давая ей даже приблизиться ко мне. Ты защищал меня перед остальными. Перед воинами, которые смотрели на меня как на врага. Перед теми, кто хотел, чтобы я ушёл — или умер. Ты был моим щитом... Буквально. Сэм поднял руку и потёр лицо — устало, машинально, — но по-прежнему не поднял глаз. — Ты был единственным, благодаря кому я вообще сумел выжить. Если бы ты не переводил мои слова, если бы ты не был посредником между мной и кланом — ничего бы этого не было. Я бы умер там, под Эйвой. Может быть, от клыков какого-нибудь хищника. Может быть, от голода, потому что не знал бы, какие фрукты можно есть. Может быть, от собственной глупости... Но ты не дал мне умереть. Ты учил меня. Ты объяснял. Ты был моим голосом, когда у меня его не было. И после всего этого — после всего, что ты для меня сделал, — я даже не могу усидеть в седле. Я падаю. Я чуть не разбился у тебя на глазах. Я... Он осёкся. Слова кончились. Он просто сидел, опустив голову, и ждал. Сам не зная чего.

***

Цейк выслушал всё это молча. Он сидел напротив — огромный, неподвижный, — и его глаза не отрывались от лица Сэма. Когда Сэм наконец замолчал, уронив голову и вцепившись пальцами в мох, Цейк не заговорил сразу. Он дал тишине повисеть ещё немного — не из жестокости, а потому что знал: слова, сказанные после такой паузы, весят больше. — Ты ничего мне не должен. — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, спокойно, без тени пафоса или снисхождения, — Я помогал тебе не потому, что ждал благодарности. Не потому, что хотел, чтобы ты был мне обязан. А потому что хотел. Просто хотел. Ты не обуза, Сэм. Ты не ошибка. Ты — человек, который учится. А падать — это часть учёбы. Он сделал короткую паузу и продолжил — всё так же ровно, но с особой, почти незаметной искоркой в глазах, которая появлялась у него, когда он собирался сказать что-то, что должно было разрядить напряжение: — Когда молодые на'ви впервые садятся в седло, они тоже падают. Все. Без исключений. Я падал. Тсу'ран падал — трижды, и в третий раз сломал два ребра. Тсу'тей в свой первый полёт врезался в скалу и лишился половины зубов с левой стороны — ты, наверное, заметил, что он жуёт только на правой. Пей'ла упала в куст ядовитого папоротника и потом неделю чесалась так, что не могла спать. А Ка'ну... — Цейк на секунду задумался, — ...Ка'ну, кажется, не падал. Но он вообще странный. Сэм, который слушал это с расширяющимися глазами, вдруг выставил ладонь вперёд — непроизвольно, как будто защищаясь от потока информации, — и неловко улыбнулся: — Ладно, ладно, я понял. Спасибо. Достаточно. Я... Я оценил. Особенно про зубы Тсу'тея. Теперь я понимаю, почему он так странно улыбается. Цейк чуть наклонил голову — кошачий жест, — и уголки его губ дрогнули. Он видел, что Сэм немного расслабился. Что его плечи опустились, а пальцы перестали судорожно сжимать мох. И тогда он заговорил снова — тише, медленнее, с интонацией, которая появлялась у него только в редкие моменты откровенности: — Я ни разу не пожалел о своём выборе. О том, что помог тебе. О том, что остался у Эйвы. — он помолчал, — Ты интересный. И умный. Как Грейс. И мне это в тебе нравится. Мне с тобой тепло. Так же, как было с ней когда-то. Сэм залился краской. Густой, горячей, предательской — от шеи до корней волос. Он чувствовал, как горят щёки, как колотится сердце, как вспотели ладони. Цейк говорил это без задней мысли — он видел это по его лицу, по спокойным глазам, по расслабленным плечам. Для него эти слова были простой констатацией факта. Признанием в дружбе. В уважении. В тепле. Но Сэм воспринимал их иначе. Потому что «мне с тобой тепло» означало для него не то же, что для Цейка. Потому что «мне это в тебе нравится» звучало как... Как... Он не закончил мысль. Просто сидел, красный как закат над Аллилуйными горами, и молился, чтобы Цейк не заметил. Цейк поднялся — одним плавным, текучим движением, — и протянул Сэму руку. Огромную. Синюю. Четырёхпалую. Ту самую, которая уже столько раз его ловила. — Ты упал. — сказал он, — Но ты встанешь. И полетишь снова. Завтра. — он помолчал и добавил, — Но не на Кай'тане. Сэм, который уже взялся за протянутую ладонь и начал подниматься, замер на полпути. Он повис на руке Цейка, согнув колени, и уставился на него снизу вверх. — Что? — переспросил он, — Не на Кай'тане? Но... Цейк, если не на Кай'тане, то вообще ни на ком. Ты сам сказал — он самый спокойный из молодняка. Самый терпеливый. Самый... — он запнулся, подбирая слово, — ...адекватный. Остальные меня просто сбросят. Или сожрут. Или сбросят и потом сожрут. У них нет твоего терпения. У них нет терпения Кай'тана. У них вообще нет терпения — они же дикие. Сэм наконец выпрямился, всё ещё держась за ладонь Цейка, и теперь стоял перед ним — взъерошенный, с прилипшими ко лбу волосами, с красными пятнами на щеках, — и смотрел с отчаянным непониманием. — Я не справлюсь с другим икраном, Цейк. Я едва справился с Кай'таном. Вернее, вообще не справился. Ты видел, чем это кончилось. Я висел у тебя на руке и ревел, как... Как... — он осёкся, не в силах подобрать сравнение, — Если ты посадишь меня на кого-то ещё, я просто... Цейк молчал. Он слушал этот поток слов — быстрый, сбивчивый, полный страха и самоуничижения, — и не перебивал. Но что-то в его лице изменилось. Что-то в том, как он чуть отвёл взгляд, как его хвост описал медленную, задумчивую дугу, как его уши едва заметно дрогнули. Он словно колебался. Словно обдумывал что-то, что не решался произнести вслух. А потом решился. — Я думаю, — отчеканил он медленно, — тебе стоит лететь на Торуке. Сэм замер. Его рот приоткрылся. Он проследил за взглядом Цейка — туда, где у края скальной площадки, под раскидистым деревом, всё это время сидел Торук. Вернее — уже не сидел. За время их разговора огромный алый хищник успел улечься, поджав под себя все четыре крыла и вытянув хвост. Его голова покоилась на передних лапах, а четыре глаза были полуприкрыты — он выглядел так, словно дремал. Но Сэм знал: он не спал. Он слушал. Он всегда слушал. Торук, почувствовав на себе взгляд, приоткрыл верхнюю пару глаз — медленно, лениво, — и уставился на Сэма. В его янтарных зрачках читалось выражение, которое Сэм мог интерпретировать только как: «Ну? Чего уставился?»

***

Сэм перевёл взгляд с Торука обратно на Цейка. В его голове пронеслась целая галерея образов: алые крылья, закрывающие небо; когти размером с его предплечье; пасть, способная перекусить танатора пополам; четыре глаза, которые смотрели на него с выражением ленивого превосходства. Он вспомнил, как впервые увидел Торука — как земля дрожала под его лапами, как икраны в страхе прижимали гребни, как он сам едва не потерял сознание от ужаса. И теперь Цейк предлагал ему не просто стоять рядом с этим существом, не просто чистить его и гладить, а лететь на нём. В небе. На высоте. Одному. — Цейк, — сказал он медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — при всём моём уважении к тебе, к твоему опыту, к твоим знаниям и к твоему... — он запнулся, подбирая слово, — ...всему, — это, кажется, худшая твоя идея из всех, что ты когда-либо выдвигал. А ты выдвигал немало. Но это... Это даже не в той же лиге. Это совершенно другой уровень. Это уровень «давайте скормим человека туруку и посмотрим, что будет». Цейк выслушал эту мини-тираду с невозмутимым выражением, а затем ответил — спокойно, терпеливо, как объясняют очевидное: — С Торуком у меня связь. Ты знаешь это. Через тсахейлу я передаю ему не только команды, но и чувства. Эмоции. Знание. Он знает то, что знаю я. Он чувствует то, что чувствую я. И он знает, что ты — друг. Не враг. Не добыча. Не чужак. Друг. Это знание живёт в нём так же, как во мне. Оно не исчезает, когда я отвожу взгляд. Оно не слабеет, когда я отпускаю поводья. Он принял тебя — не потому что я приказал, а потому что я... — Цейк запнулся на долю секунды, подбирая выражение на английском, — ...потому что я доверяю тебе. И он доверяет мне. Этого достаточно. Он сделал короткую паузу и продолжил: — Торук — пожалуй, единственный, кто точно тебя не сбросит. Не потому что ты хорошо сидишь в седле — ты сидишь ужасно, — а потому что он не захочет. Он умнее любого икрана. Он понимает, что ты хрупкий. Он будет лететь плавно. Без резких поворотов. Без пике. Он будет беречь тебя — не ради тебя, а ради меня. Потому что я попрошу. И он услышит. Цейк повернул голову и посмотрел на Торука. Тот, всё ещё лежавший у края площадки, приоткрыл верхнюю пару глаз и издал низкий, вибрирующий звук — что-то среднее между фырканьем и согласием. Как если бы он говорил: «Да, я слушаю. Да, я понял. Да, я присмотрю за этим маленьким странным существом». — Если что-то случится, — добавил Цейк, — он защитит тебя. Не потому что ты его всадник. А потому что ты — мой. — он осёкся, — Мой друг. Мой... — и снова запнулся, — ...тот, кого я не хочу терять. Цейк замер. Слова повисли в воздухе — «ты — мой», — словно Цейк сам не ожидал, что они сорвутся с языка. Его уши дрогнули и чуть развернулись в стороны — жест смущения. Он поспешно добавил: «Мой друг», — но это прозвучало как запоздалое оправдание. Как попытка заклеить трещину, которая уже пошла по стеклу. «Мой... Тот, кого я не хочу терять», — закончил он, и его хвост хлестнул воздух — резко, почти раздражённо. А потом он отступил. Сделал шаг назад — довольно резкий, почти грубый, — как если бы напоминал самому себе, что между ними должна быть дистанция. Что есть границы, которые нельзя переходить. Его плечи напряглись, лицо застыло, и когда он заговорил снова, его голос прозвучал совсем иначе — жёстче, суше, без той теплоты, которая была в нём минуту назад. — Идём домой. — сказал он, — Уже темнеет. И развернулся. Резко. Не дожидаясь ответа. Его спина — широкая, синяя, исчерченная биолюминесцентными полосами — удалялась к тропе, ведущей обратно к Древу. Торук поднялся с земли, встряхнулся всем телом и, бросив на Сэма короткий взгляд, двинулся следом за хозяином. Сэм остался стоять на месте. Он не мог пошевелиться. Его ноги приросли к земле. В ушах всё ещё звучало это — «ты — мой», — и то, как Цейк осёкся, и то, как он отступил. Щёки Сэма горели — в который раз за день, в который раз за этот бесконечный, невозможный день. Сначала прикосновения на скальной площадке, потом падение, потом объятия в воздухе, потом мокрый нос, ткнувшийся в висок, потом «мне с тобой тепло», и вот теперь — это. Он поднял ладонь и прижал её к груди, туда, где под свитером всё ещё колотилось сердце. Он не понимал, что с ним происходит. Вернее — понимал. Но не хотел признавать. Не сейчас. Не после всего. Он стоял на пустой скальной площадке, в сгущающихся сумерках, и смотрел вслед Цейку. А внутри него — где-то глубоко, под слоями страха и стыда, — расцветало что-то невообразимое. И он знал: это не пройдёт. Это останется с ним. Навсегда.

***

Третий день был самым трудным. Выживание в лесу — это не скачка и не лазание. Это испытание, которое длится целый день, от рассвета до заката, и проверяет не один навык, а все сразу. Сэм должен был уметь ориентироваться, находить еду и воду, избегать опасностей и, если потребуется, защищаться. Последнее было самым сложным — он не умел убивать и не собирался учиться. Но Цейк сказал: «Выживание — это не охота. Это умение не стать добычей». Они ушли в лес на целый день. Цейк, Тсу'тей, Тси'ра и Ка'ну — вся четвёрка, которая теперь чувствовала себя обязанной помочь Сэму, — сопровождали его, но не вмешивались. Они были тенями: шли рядом, наблюдали, иногда подсказывали, но не делали ничего за него. Сэм сам искал съедобные растения. Сам находил родник по звуку. Сам определял стороны света по мху на стволах — как учил его Цейк когда-то, ещё в первые недели. Сам уворачивался от ядовитых лиан и обходил стороной свежие следы талиоанга. К полудню он устал так, что ноги подкашивались. К вечеру — так, что перед глазами плыло. Но он вернулся. Сам. Без помощи. И когда он вышел на поляну у подножия Древа, грязный, исцарапанный, но живой, четвёрка встретила его одобрительными кивками. Даже Ка'ну, вечно молчаливый, издал короткий гортанный звук — почти как одобрение.

***

Вечером четвёртого дня подготовки Сэм, измотанный до последней клетки, собирался тихо улизнуть к себе — принять холодный душ у родника и рухнуть на ложе, — но у судьбы, как всегда, были другие планы. Тсу'тей, Тси'ра, Пей'ла и Ка'ну перехватили его у входа в нижний ярус и, не слушая возражений, потащили к общему очагу. — Ты опять сидел один! — возмущалась Пей'ла, вцепившись в его рукав, — Ты всегда сидишь один! Это неправильно! — Я не сидел, я шёл к себе, — вяло отбивался Сэм. — Это ещё хуже! — отрезала Тси'ра, — Сегодня день рождения Та'ки, дочери старейшины. Будет праздник. Еда. Смех. Ты идёшь с нами. — У меня нет подарка. — попытался возразить Сэм, — Я даже не знаю, кто такая Та'ка. — Мы тоже не знаем. — отмахнулся Тсу'тей, — Но там будут сладкие фрукты. Идём. Сэм вздохнул и сдался. У очага было людно. Та'ка — маленькая на'ви лет пяти по земным меркам, с огромными жёлтыми глазами и ещё пушистым кончиком хвоста, — сидела на почётном месте и принимала поздравления. Ей дарили цветы, костяные бусины, маленькие плетёные фигурки животных. Она улыбалась — той оскальной, клыкастой улыбкой, которая у детей-на'ви выглядела не устрашающе, а умилительно, — и её хвост радостно ходил из стороны в сторону. Поодаль от именинницы, где группы распределились по возрастным и ремесленным кругам — мастера с мастерами, охотники с охотниками, молодняк с молодняком, — расположилась многочисленная группа воинов. Они сидели на циновках у дальней стены, и их присутствие ощущалось даже на расстоянии: эти на'ви двигались иначе, говорили громче, смеялись свободнее. Среди них был Тсу'ран — он сидел рядом с Айвари, и их хвосты, Сэм заметил, были переплетены кончиками. Айвари, та самая молодая охотница, что победила в состязании за него, теперь сидела, привалившись к его плечу, и что-то тихо рассказывала. Тсу'ран слушал с непроницаемым лицом, но кончик его хвоста подрагивал — жест, который Сэм уже научился распознавать как довольство. Рядом с ними сидела Нейтири. Она была весела — настолько, насколько вообще могла быть весела Нейтири. Её уши стояли торчком, хвост ходил из стороны в сторону, а клыки то и дело обнажались в улыбке. Она смеялась над чем-то, что сказал один из молодых воинов — грубоватым, гортанным смехом, который у на'ви заменял человеческий хохот. Вокруг неё собрались сразу несколько охотников, и она, казалось, наслаждалась их вниманием. Не так, как наслаждалась бы женщина, принимающая ухаживания, — а так, как наслаждается хищник, окружённый стаей, которую он мог бы разорвать, но не хочет. Пока. Вся группа воинов была оживлена — они скалились, перебрасывались короткими фразами, хлопали друг друга по плечам, и в их движениях было что-то неуловимо звериное. Не угрожающее. Просто — животное. Так веселились тигры, когда добычи было вдоволь, а опасности не предвиделось. И среди них был Цейк. Он сидел чуть в стороне, не в центре, но и не на отшибе, и его лицо было спокойным — таким же спокойным, как всегда. Но в этом спокойствии для Сэма появилось что-то новое. Что-то, чего Сэм не замечал раньше. Холод. Не ледяной, не враждебный — скорее, отстранённый. После того разговора на скальной площадке, Цейк стал более закрытым. Он всё так же приходил на тренировки — пунктуально, молчаливо, — и давал указания ровным, деловым тоном. Но лишнего слова от него было не добиться. Он больше не задерживался после занятий. Не сидел с Сэмом на их ветви, глядя на звёзды. Не рассказывал историй. Он словно отступил на шаг — тот самый шаг, который он сделал тогда, на площадке, — и этот шаг превратился в пропасть. И сейчас, когда Сэм вошёл в зал, Цейк даже не взглянул на него. Он смотрел куда-то в сторону, на огонь, на танцующие тени, и его биолюминесцентные точки пульсировали медленно, размеренно. Он не повернул головы. Не развернул уши в его сторону. Не сделал того едва заметного движения хвостом, которое всегда означало: «Я тебя вижу». Он просто сидел — и Сэм для него словно не существовал. Сэм почувствовал, как внутри что-то сжимается. Он понимал — головой, разумом, — что у Цейка могли быть свои причины. Усталость. Заботы. Наследие вождя. Подготовка к испытаниям, на которых он не мог помочь. Но сердце — глупое, человеческое сердце — сжималось от обиды. Он скучал. Скучал по их разговорам. По его голосу. По тому, как Цейк наклонял голову, слушая его бесконечные монологи. По тому, как он улыбался уголками губ. По тому, как они сидели на ветви, глядя на звёзды, и молчание между ними было тёплым, а не холодным. Сейчас же поддержка Цейка — та самая, которая была для Сэма самой важной, самой нужной, — отдалилась, как берег, от которого унесло лодку. Он отвёл взгляд от группы воинов и пошёл туда, где его ждали. К молодняку. К Тсу'тею, Тси'ре, Пей'ле и Ка'ну. Сэм устроился между Тси'рой и Пей'лой, прижимая к груди миску с едой, и постепенно расслабился. Мышцы гудели после тренировок, синяки на коленях напоминали о падениях, но здесь, у огня, в окружении этих странных, синих, хвостатых друзей, ему было... Хорошо. Тепло. Спокойно. Разговор тёк сам собой. Пей'ла рассказывала, как сегодня её икран — юркий, пятнистый, — стащил у неё из-под носа лепёшку и улетел на верхние ветви, и ей пришлось лезть за ним, а он сидел там и чавкал, глядя на неё сверху вниз с выражением полного самодовольства. Тси'ра смеялась так, что едва не подавилась фруктом. Тсу'тей, не желая отставать, поведал историю о том, как он однажды попытался впечатлить одну девушку на охоте и в результате упал в ручей вместе с добычей, и девушка смеялась над ним три дня. — И кто эта девушка? — спросила Пей'ла, хитро прищурившись. Тсу'тей осёкся. Его уши дрогнули и чуть развернулись в стороны. — Никто. — сказал он слишком быстро, — Просто девушка. Из другого клана. Ты её не знаешь. — Из другого клана. — повторила Тси'ра скептически, — И ты полез в ручей за добычей, чтобы её впечатлить. А как её зовут? — Неважно. — А она красивая? — Я... — Тсу'тей запнулся, — Это не имеет значения. Это было давно. — Это было в прошлом месяце, — уточнил Ка'ну, не отрываясь от еды. Тсу'тей метнул в него убийственный взгляд, но Ка'ну продолжал жевать с абсолютно невозмутимым видом. Пей'ла и Тси'ра переглянулись и разразились гортанным смехом. — Ладно, Тсу'тей, мы поняли. — сказала Тси'ра, отсмеявшись, — Ты у нас романтик. Весь в мечтах о прекрасных незнакомках из других кланов, которые смеются над тобой три дня подряд. — А что насчёт тебя? — огрызнулся Тсу'тей, — Ты-то сама? Кто тебе нравится? Тси'ра замерла. Её уши дрогнули точь-в-точь как у Тсу'тея минуту назад. Сэм, который до этого молча жевал лепёшку, заметил, как она бросила короткий, почти незаметный взгляд в сторону Ка'ну — и тут же отвела глаза. Ка'ну, вечно молчаливый, продолжал есть, не подозревая, что только что стал объектом пристального внимания. — Никто. — сказала Тси'ра, — Мне никто не нравится. — Лжёшь, — хором сказали Тсу'тей и Пей'ла. — Не лгу! — Лжёшь, лжёшь, лжёшь! — Пей'ла захлопала в ладоши, — У тебя уши дрогнули! Ты всегда так делаешь, когда лжёшь! — Мои уши ничего не делают! — Делают! — подтвердил Тсу'тей, — Вот прямо сейчас — смотри, Сэм! — они дрогнули опять! Сэм, которого внезапно втянули в перекрёстный допрос, поднял руки в защитном жесте: — Я не эксперт по ушам. Я вообще мало что понимаю в вашей... — он неопределённо помахал рукой, — ...в вашем. Но, кажется, они действительно дрогнули. — Предатель! — воскликнула Тси'ра, но в её голосе не было злости — только смех. — А что насчёт тебя, Пей'ла? — Тсу'тей повернулся к младшей, — Ты-то у нас кто? Рассказывай. Пей'ла залилась краской — насколько на'ви вообще могли краснеть: её биолюминесцентные точки замерцали чаще, а уши прижались к черепу. — Я... Я не... — она запнулась, — Ну, может быть, есть один... Но я не скажу кто! — Скажешь! — Не скажу! — Скажешь, или я расскажу всем историю про папоротник и то, как ты чесалась неделю! — пригрозил Тсу'тей. — Ты не посмеешь! — Ещё как посмею! Сэм смотрел на эту перепалку и чувствовал, как на губах сама собой расцветает улыбка. Они были такими... Молодыми. Живыми. Настоящими. Они спорили, смеялись, подкалывали друг друга, и в этом не было ни капли злобы — только тепло. Семейное тепло.

***

Молодняк ещё какое-то время спорил (уже на на'ви) — о чём-то своём, о каких-то внутренних делах, которые Сэм уже не пытался понять. Он с наслаждением погрузился в состояние полудрёмы: голова начала клониться к плечу, веки тяжелели, а голоса друзей сливались в убаюкивающий гул. Он даже начал клевать носом — раз, другой, третий, — и в эти короткие мгновения ему казалось, что он вот-вот провалится в сон прямо здесь, у очага, с недоеденной лепёшкой в руке. Но не тут-то было. — Сэм! — голос Тсу'тея бесцеремонно ворвался в его полудрёму, — А как проходят уроки полёта? Ты уже делаешь виражи? Сэм проморгался. Сознание возвращалось медленно, как всплывают со дна глубокого озера. Он потёр лицо ладонями — сильно, до лёгкого жжения, — пытаясь согнать сон. Голова всё ещё была тяжёлой, мысли путались. А потом мозг, переработав вопрос, услужливо подсунул ему образ: скальная площадка, закатное солнце, руки Цейка на его талии, «ты — мой» — и то, как Цейк потом отступил. Резко. Холодно. Сэм поморщился. Непроизвольно. Так, словно откусил что-то кислое. Но ответить было нужно — он знал, что если проигнорировать молодняк, те не отстанут. Они были как стая дружелюбных, но очень настойчивых щенков: если не дать им кость, они будут ходить за тобой по пятам, пока не получат своё. — Ну, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — учусь потихоньку. Виражи. Наклоны. Всё такое. Получается не всё. — он сделал паузу и добавил, — Но я пока жив. Это уже прогресс. Ребята закивали. Тсу'тей хмыкнул одобрительно, Пей'ла улыбнулась, а Тси'ра сказала: — Это не так плохо, как мы думали. Мы боялись, что с Кай'таном тебе будет тяжелее. Он же молодой, нервный, хоть и спокойнее остальных. Ты молодец, что справляешься. Сэм замер. Его рука, державшая лепёшку, остановилась на полпути ко рту. Он не поднимал глаз — смотрел в одну точку где-то в районе очага, — но его плечи напряглись, а пальцы чуть сильнее сжали край лепёшки. Вот уже два с половиной дня — с того самого вечера, когда он едва не разбился, — Сэм тренировался с Торуком. Каждый день, днём и вечером, он приходил на дальнюю скальную площадку, и Цейк уже ждал его там. Они не говорили о том, почему именно Торук. Не обсуждали, правильно ли это. Цейк просто приводил алого гиганта, проверял седло, давал короткие указания — и они взлетали. Сэм сидел впереди, вжимаясь спиной в Цейка, и учился чувствовать ритм полёта. Не через поводья, не через тсахейлу, а через того, кто держал его. Цейк ни разу не упомянул об этом при ком-либо. Ни на совете, ни у очага, ни в разговорах с Тсу'раном или Нейтири. Сэм догадывался, что он не говорил никому — и молодняк, с их бесконечным любопытством, явно не подозревал, что их друг летает не на Кай'тане, а на легендарном Турук Макто. Почему Цейк молчал, Сэм не знал. Может быть, не хотел привлекать лишнего внимания. Может быть, считал, что это временное решение, о котором незачем объявлять. Может быть, у него были свои причины — те самые, о которых он не говорил никому и никогда. И Сэм не спрашивал. Он слишком устал подставлять Цейка. Слишком много раз его ошибки, его человеческая неуклюжесть, его незнание ставили Цейка в неловкое положение. Хватит. Если Цейк решил, что эта информация должна остаться между ними, — значит, так тому и быть. Сэм будет молчать. Даже если это молчание даётся ему с трудом. Даже если ему хочется рассказать молодняку — просто чтобы разделить с кем-то этот невероятный, пугающий, восхитительный опыт. Но сейчас — сейчас его спросили. Тсу'тей заметил всё. Он всегда замечал такие вещи — за своей нахальной ухмылкой он прятал удивительную наблюдательность. — Сэм? — позвал он, — Что? — Ничего, — сказал Сэм. Слишком быстро. — Нет, не «ничего». — вмешалась Тси'ра, и её глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — изучали его лицо с той же цепкостью, с какой она различала травы, — Ты замер. Когда мы упомянули Кай'тана. Что-то случилось? Ты пробовал летать на нём? Сэм открыл рот — и закрыл. Он не был готов к этому вопросу. Вернее, был, но надеялся, что он не прозвучит. По крайней мере, не сегодня. По крайней мере, не сейчас, когда он устал, разбит и не способен к сложным манёврам уклонения. — Ничего не случилось. — мягко ответил Сэм, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — С Кай'таном всё в порядке. Просто... — он запнулся, лихорадочно подбирая слова, — ...просто у него сейчас период линьки. Или что-то вроде того. Он нервный. Кусается. Я решил пока его не беспокоить. Тсу'тей прищурился. — Линька? У икранов не бывает линьки. Они не сбрасывают чешую. — Не сбрасывают? — Сэм попытался изобразить удивление, — А мне показалось... Ну, может, это не линька. Может, у него настроение плохое. Бывает же у икранов плохое настроение? — У Кай'тана? — Тси'ра наклонила голову, — Кай'тан — самый спокойный икран из всех, кого я знаю. Он даже когда его дразнят, не кусается. Он просто отходит в сторону и смотрит с укоризной. Как ты. — Я не смотрю с укоризной, — возмутился Сэм. — Смотришь. Прямо сейчас. — Тси'ра сложила руки на груди, — Что ты скрываешь? — Я ничего не скрываю. — Скрываешь, — спокойно произнёс Ка'ну. Все повернулись к нему. Ка'ну, который обычно молчал целыми днями, если не неделями, сидел, скрестив ноги, и смотрел на Сэма своим обычным непроницаемым взглядом. Но в этом взгляде было что-то новое — что-то острое, внимательное, почти проницательное. — Ты лжёшь, Сэм. — сказал он, — Я вижу. Повисла пауза. Тсу'тей и Тси'ра переглянулись. Пей'ла, которая до этого молчала, вдруг подалась вперёд, и её глаза — огромные, жёлтые — наполнились тревогой. — Сэм, — обратилась она тихо, — если у тебя проблемы с икраном, об этом должен знать Цейк. Он твой наставник. Он отвечает за тебя. Если Кай'тан тебя сбросил или... Или что-то ещё... Ты не должен это скрывать. Это опасно. Ты же человек, не на'ви. Я сейчас позову его. И она начала подниматься — решительно, быстро, — и Сэм, не думая, действуя на чистом инстинкте, резко схватил её за руку. Его пальцы сомкнулись на её запястье, и Пей'ла замерла, глядя на него сверху вниз расширенными от удивления глазами. — Не надо. — сказал Сэм, — Пожалуйста. Не зови Цейка. Он отпустил её руку и выдохнул. Длинно. С присвистом. И понял, что врать больше не получится. Он знал, что они не отстанут. Они никогда не отставали. И, наверное, именно за это он их и ценил. К тому же — и это было, пожалуй, самым важным — он ведь собирался рассказать правду не кому бы то ни было. Не чужакам. Не тем, кто смотрел на него с подозрением или презрением. А друзьям. Да, немного глупым в некоторых моментах. Да, порой слишком шумным, слишком любопытным, слишком нахальным. Но друзьям, которые помогали ему не раз и не два. Которые тренировали его, когда могли бы отдыхать. Которые собирали для него травы и показывали, как правильно ставить ногу на коре. Которые спасали его — буквально, физически, — когда он срывался с ветки или путал ядовитое растение со съедобным. Которые ворвались на ветвь перед разгневанным Цейком и признали свою вину, хотя могли бы промолчать. Они заслуживали правды. Они заслуживали доверия. И Цейк... Цейк любил их. Сэм видел это — не в словах, а в том, как он смотрел на молодняк, когда думал, что никто не замечает. Да, он разозлился на Тсу'тея тогда, в ночь Сьеха'а Нимун, — разозлился так, что Сэм впервые увидел его по-настоящему страшным. Но даже в этом гневе была любовь. Потому что Цейк злился не на глупую выходку — он злился на то, что эта выходка могла (и может) стоить Сэму жизни. А когда гнев прошёл, он остался для них тем же, кем был всегда: старшим. Защитником. Наставником. Цейк журил их — иногда строго, иногда насмешливо, — но никогда не унижал. А когда кто-то из них ошибался перед другими — перед взрослыми воинами, перед старейшинами, — Цейк вставал между ними и осуждающим взглядом. Он принимал удар на себя. И молодняк отвечал ему тем же — благодарностью, преданностью, вечным вниманием. Они слушали его так, как не слушали никого. Ну, кроме Нейтири. Та строила всех по струнке. Но это была другая история. Сэм перевёл взгляд на своих друзей — на их встревоженные, любопытные, ждущие лица, — и принял решение. — С Кай'таном я пробовал всего один раз. — продолжил он тихо, — И этого раза хватило. Теперь я летаю на... — он запнулся, понимая, что обратного пути нет, — ...на Торуке. Тишина. Абсолютная. Глубокая. Такая, в которой слышно, как потрескивают дрова в очаге и как где-то в стороне смеётся маленькая Та'ка, не подозревающая, что неподалёку только что произошло нечто из ряда вон выходящее. Четыре пары глаз уставились на Сэма. Четыре рта приоткрылись. Четыре хвоста замерли на полувзмахе. Тсу'тей смотрел на него так, словно Сэм только что признался, что умеет дышать под водой. Тси'ра — так, словно он заявил, что собирается в одиночку победить танатора. Пей'ла — с выражением полного, абсолютного, детского восторга. А Ка'ну... Ка'ну просто смотрел. И молчал. Но его глаза говорили громче любых слов. Никто не произнёс ни звука. Но в этом молчании было всё: удивление, неверие, осознание. И что-то ещё. Что-то, от чего Сэм рефлекторно вздрогнул.

***

Сэм смотрел на лица своих друзей — на эти четыре пары жёлтых глаз, устремлённых на него с выражением, которое он не мог расшифровать, — и чувствовал, как внутри разрастается холод. Нет. Нет, нет, нет. Он всё-таки беспросветный, наивный болван. Неисправимый. Хронический. Он только что выложил им правду, и теперь они смотрели на него так, словно он признался в чём-то совершенно безумном. Не в том, что летает на Торуке, нет. А в чём-то большем. В чём-то, что стояло за этим фактом и что Сэм, кажется, только что ненароком выставил на всеобщее обозрение. Судя по их лицам, правда оказалась не просто неожиданной. Она оказалась откровенной. Слишком откровенной. Такой, которую не говорят вслух за общим ужином, в окружении десятков других на'ви. Такой, которая меняет всё — или, по крайней мере, должна была бы, если бы Сэм понимал, что именно он только что изменил. Молчание длилось. Секунда. Две. Три. Пять. Сэм уже начал прикидывать, как бы половчее улизнуть — может, притвориться, что ему срочно нужно к роднику? Или что он вспомнил о незаконченной стреле? Или что он вообще не Сэм, а так, мимо проходил? — когда Ка'ну, вечно молчаливый Ка'ну, совершенно без стеснения, не свойственного никому из семейства кошачьих, выдал: — Зачем вообще устроили это испытание? Ведь всё и так ясно, кому Цейк отдаёт предпочтение. Сэм поперхнулся. Крошка лепёшки попала не в то горло, и он закашлялся, прижимая ладонь к груди и судорожно хватая ртом воздух. Слёзы выступили на глазах — не то от кашля, не то от паники, не то от того и другого сразу. Девочки сидели всё ещё в шоке, но теперь этот шок приобрёл новое измерение. Тси'ра медленно, очень медленно перевела взгляд с Сэма на Ка'ну и обратно. Её уши стояли торчком, а рот был приоткрыт — она выглядела так, словно ей только что сообщили, что земля на самом деле плоская, а небо — это иллюзия. Пей'ла замерла с фруктом в руке, и её глаза стали размером с блюдца. А вот Тсу'тей среагировал мгновенно. Он рванулся вперёд — быстро, как хищник, — и зажал рот Ка'ну ладонью, одновременно озираясь по сторонам с выражением крайней паранойи. Его уши вертелись, как локаторы, сканируя пространство на предмет возможных свидетелей, а хвост напряжённо хлестал воздух. — Fnu! — зашипел он на Ка'ну, — Ke plltxe fì'ut! — его голос был низким, почти рычащим, — Думай, что говоришь! Здесь повсюду уши! Если кто-то услышит... Ка'ну, чей рот всё ещё был зажат ладонью Тсу'тея, не стал вырываться. Он просто пожал плечами — жестом, который перенял у Сэма, — и посмотрел на Тсу'тея с выражением, которое без слов говорило: «А что я такого сказал? Это же правда». Сэм, всё ещё прокашливаясь и вытирая выступившие на глазах слёзы, с облегчением отметил, что весь этот разговор — точнее, его самые опасные повороты — шёл на английском. Тсу'тей, Тси'ра, Пей'ла и Ка'ну, благодаря своему общению с Сэмом, уже довольно сносно говорили на языке небесных людей, а в моменты волнения или спешки переходили на него почти полностью. Остальные на'ви, сидевшие поблизости — мастера, охотники, семьи с детьми, — не понимали ни слова. Они слышали лишь поток чуждых звуков, который их не касался. И это было спасением. Потому что если бы кто-то из них понял, о чём идёт речь... Сэм даже думать об этом не хотел. Но про себя — про себя, в той самой глубине души, куда он боялся заглядывать даже наедине с собой, — он с горечью отметил другое. Он хотел бы, чтобы всё было так, как себе представил Ка'ну. Хотел бы, чтобы за жестом Цейка — за этим невероятным, невозможным, ошеломляющим жестом, — стояло нечто большее, чем просто забота. Сэм не был дураком. Он прекрасно понял, что имел в виду Ка'ну: раз Цейк дал Сэму своего икрана — да не абы какого, а самого Турук Макто, легендарного алого хищника, которого боятся все кланы, — значит, у них что-то есть. Что-то настоящее. Что-то, что выходит за рамки дружбы и наставничества. Так подумал бы любой на'ви. Так подумал бы любой человек. Так подумал бы кто угодно. Но Сэм знал правду. Цейк сделал это из доброты. Из заботы. Из того самого чувства ответственности, которое он носил в себе с детства — как наследник вождя, как старший брат, как тот, кто всегда защищал слабых. Сэм был слабым. Самым слабым во всём этом мире — мире, где даже растение могло его убить. Он попал под ответственность Цейка случайно: просто оказался в обломках скиммера, просто был найден, просто был спасён. Цейк не выбирал его. И то, что он дал ему Торука, не означало ничего, кроме того, что Цейк видел: Сэм не справится сам. Сэм упадёт. Сэм разобьётся. И Цейк, как всегда, подстелил соломку. Просто потому что он такой. Просто потому что он не мог иначе. От этой мысли внутри разливалась горечь — тихая, спокойная, почти умиротворённая. Как старая боль, к которой привыкаешь. Когда Сэм наконец откашлялся и вытер глаза, он грустно улыбнулся — улыбкой, которая говорила больше, чем любые слова, — и мягко, почти извиняющимся тоном произнёс: — Ребята, я понимаю, как это выглядит. Правда, понимаю. Но вы интерпретируете происходящее неверно. Цейк... Он просто помогает. Как помогал всегда. Как помогает всем. Это не значит ничего... Такого. Это просто забота. О друге. Который сам не справится. Тси'ра, которая до этого сидела молча, сложив руки на коленях, подняла голову. Её лицо было серьёзным — без тени обычной насмешки, без искорки веселья в глазах. Она посмотрела на Сэма долгим, изучающим взглядом, и заговорила — тихо, размеренно, словно объясняла очевидное: — Сэм, даже если ты не на'ви — думаю, ты понимаешь, что означает доверить кому-то своего икрана. Не родственнику. Не соплеменнику. Представителю другой расы. Чужаку. Тому, кто ещё месяц назад боялся подойти к икрану ближе чем на десять метров. И это не просто икран. Это... Турук. Турук Макто. Легенда. Он не дал бы себя оседлать просто так, даже если бы Цейк приказал. Ты понимаешь это? Она замолчала. Её глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — смотрели прямо в глаза Сэма. И в этом взгляде не было осуждения. Только вопрос. И что-то ещё — что-то очень похожее на сочувствие. Сэм почувствовал, как внутри что-то закипает. Медленно, не сразу — сначала это было просто раздражение, лёгкое, почти незаметное, как зуд под кожей. Он смотрел на Тси'ру, на её сочувствующий взгляд, на её чуть склонённую голову, на её уши, развёрнутые вперёд с выражением «мне жаль, что ты не понимаешь», — и его распаляло это сочувствие. Он не хотел, чтобы его жалели. Не хотел, чтобы на него смотрели как на бедного, наивного человека, который не способен увидеть правду. Он знал, какой он убогий на фоне Пандоры. Знал лучше всех. Каждую минуту своей жизни здесь — среди этих трёхметровых, совершенных, неуязвимых существ — он ощущал свою хрупкость. Свою неуклюжесть. Свою человеческую, неизлечимую слабость. Но он не хотел, чтобы это видели в нём другие. Особенно — друзья. Особенно — те, кто стал ему почти семьёй. Но это было не всё. Злость, которую он чувствовал, имела и другой источник — более глубокий, более личный. Тси'ра, сама того не зная, своими словами тревожила в его сердце то, что он так старательно затаптывал. Глупую надежду. Маленькую, неразумную, совершенно иррациональную надежду, что Цейк хоть что-то к нему чувствует. Не просто заботу. Не просто ответственность. А что-то иное. Что-то, что могло бы объяснить, почему он дал ему Торука. Почему он сидел с ним на ветвях ночами. Почему он смотрел на него так — странным, долгим взглядом, — прежде чем отступить на шаг и напомнить себе о дистанции. Тси'ра не знала, что делает, но каждое её слово было как удар по незажившей ране. И Сэм злился — не на неё, нет. На себя. На эту глупую, неистребимую надежду, которая отказывалась умирать, сколько бы он её ни хоронил. Он глубоко вздохнул. Заставил себя успокоиться. И заговорил — не грубо, не резко, а спокойно и тепло, как говорят о чём-то печальном, но неизбежном: — Скажите мне вот что... В вашем племени, среди Оматикайя, хоть раз имел место такой случай, чтобы мужчина был с мужчиной? Чтобы двое воинов, или два охотника, или кто угодно одного пола были вместе? Не как друзья. Не как братья. А как пара? Он обвёл взглядом их лица. Тсу'тей нахмурился. Тси'ра чуть отпрянула. Пей'ла моргнула, явно не понимая, к чему он ведёт. Ка'ну, как всегда, молчал, но его глаза стали ещё внимательнее. — Для людей это норма. — продолжил Сэм, — Не для всех, но для многих. Никто не считает это странным. Никто не казнит за это. Никто не изгоняет из племени. Мужчина может любить мужчину, женщина — женщину, и это просто... Ещё один способ быть вместе. Но я здесь не видел ничего подобного. Ни разу. Ни намёка. И я понимаю почему. Он заметил, как все четверо дёрнулись — едва заметно, но дёрнулись. Словно только сейчас, в эту самую секунду, до них дошло, какой бред они сморозили. Словно они только сейчас осознали, что их уверенность — «Цейк отдаёт тебе предпочтение», «это же очевидно», «доверить турука — это признание», — строилась на предположении, которое они сами никогда не рассматривали всерьёз. — Вы хоть раз видели, чтобы Цейк имел к этому предрасположенность? — спросил Сэм, — Чтобы он смотрел на мужчин так, как смотрит на женщин? Чтобы он проявлял интерес? Чтобы он хоть словом, хоть жестом, хоть случайным прикосновением дал понять, что это для него возможно? Тсу'тей потёр шею — жест, который он перенял у Сэма, — и ответил, старательно избегая встречаться с ним глазами: — Мы... Мы не особо в этом что-то знаем. У нас ни разу не было соплеменника, который увлёкся бы... Себе подобным. Я не слышал о таком. Ни от старейшин, ни от кого. Может, где-то в других кланах... Но у нас — нет. Сэм снова улыбнулся — и снова с печалью. Мягко. Тепло. Так, как улыбаются, глядя на детей, которые только что узнали, что мир устроен сложнее, чем им казалось. — Вот видите. — сказал он тихо, — Вы даже представить себе подобного не можете. Сама мысль о том, что мужчина может быть с мужчиной, для вас чужая. Не враждебная — просто чуждая. Вы не думаете об этом. Вы не рассматриваете это как возможность. Так как о таком может подумать Цейк? Будущий вождь клана. Тот, на кого смотрят все. Тот, кто принадлежит к расе, которая толком даже не понимает, как таким можно заняться. Не потому что вы жестокие или нетерпимые. А потому что это просто... Не существует в вашем мире. И Цейк — он часть этого мира. Он не может хотеть того, о чём даже не думает. Он замолчал. Его голос не дрогнул. Его лицо оставалось спокойным. Но внутри — там, где теплилась та самая глупая, неистребимая надежда, — было тихо и пусто. Как в доме, из которого только что ушли.