Мой на'ви

Цейк сидел на корточках напротив Сэма, и их лица были на одном уровне. Вода в роднике всё ещё мерцала за спиной Сэма, и её мягкий голубоватый свет падал на скулы Цейка, делая его биолюминесцентные точки ещё ярче. Он смотрел прямо — спокойно, без напряжения, — и в его глазах больше не было ни отстранённости, ни холода. Только тепло. То самое, которое Сэм чувствовал в небе, прижимаясь к его груди. То самое, которое он так боялся потерять. Цейк заговорил. Его голос был тихим и ровным — без пафоса, без торжественности, как если бы он говорил о чём-то совершенно очевидном. О том, что для него не требовало доказательств. — Я не умею говорить о чувствах. — сказал он, — Не так, как ты. Не так, как вы, люди. У нас этому не учат. Мы показываем. Действиями. Поступками. Он сделал короткую паузу, и его хвост медленно описал дугу по мху. — Я был рядом с тобой каждый день. Я тренировал тебя. Я отдал тебе Торука — того, кто связан со мной через тсахейлу, кто знает мои мысли и чувства. Я думал... — он чуть наклонил голову, — ...этого достаточно. Что ты видишь. Понимаешь. Что тебе не нужны слова, потому что всё уже сказано. Он замолчал на секунду, и его уши чуть развернулись в стороны — жест, который означал неуверенность. — Но тебе нужны слова. Я понял это. Ты мучился все эти дни, а я не понимал. — он поднял глаза и посмотрел прямо на Сэма, — Ты стал для меня как член семьи. Как брат. Как кто-то, кого я не хочу терять. Он произнёс это просто. Спокойно. Без дрожи в голосе. Без пауз. Как будто это было самой естественной вещью в мире. Сэм замер. Его пальцы, сжимавшие плошку, побелели. Внутри у него происходило что-то странное — как будто две волны столкнулись и смешались, не имея возможности ужиться друг с другом. С одной стороны — тепло. Настоящее. Глубокое. Слова Цейка были тем, чего он так отчаянно ждал все эти дни. Друг. Семья. Брат. Тот, кого не хотят терять. Тот, кем дорожат. Это было признание — пусть не такое, о каком он втайне мечтал, но всё же признание. Цейк не отталкивал его. Цейк не был к нему равнодушен. Цейк только что сказал — прямо, искренне, глядя в глаза, — что Сэм важен для него. Что он стал частью его жизни. Что между ними есть что-то настоящее. Но с другой стороны — боль. Тонкая. Острая. Как лезвие ножа, спрятанное в бархате. Друг. Семья. Брат. Сэм слушал эти слова — и каждое из них било в одну и ту же точку. Он не хотел быть другом. Не хотел быть братом. Не хотел быть просто членом семьи. Он хотел быть чем-то большим. Чем-то, чего Цейк, судя по всему, даже не мог себе представить. Он хотел быть тем, на кого смотрят не так, как смотрят на друга. Тем, к кому тянутся не так, как тянутся к брату. Он хотел быть любимым. Не как друг. Не как семья. А как... Он не закончил мысль. Не смог. Цейк продолжал говорить — всё так же спокойно, всё так же уверенно, — и каждое его слово было и бальзамом, и солью на рану одновременно. — Ты не обуза. Ты не ошибка. Ты — друг. Настоящий. Глубокий. Такой, каких у меня не было. И я... — он запнулся, подбирая слово, — ...я дорожу этим. Тобой. Тем, что между нами. Сэм уже хотел ответить. Слова сами складывались на языке — простые, искренние, тёплые. «Спасибо. Ты тоже для меня как семья. Я не ожидал, что ты это скажешь, но я рад. Очень рад». Он уже готов был принять то, что между ними — просто дружба. Глубокая. Настоящая. Семейная. Он убеждал себя, что этого достаточно. Что поступки Цейка — Торук, тренировки, спасение в небе, этот разговор, нос в висок, — всё это действительно можно объяснить заботой старшего брата о младшем. Да, он хотел большего, но он был готов смириться. Проглотить эту боль. Улыбнуться и жить дальше. В конце концов, то, что Цейк назвал его семьёй, — это уже было чудом. Он почти убедил себя. И тут Цейк снова коснулся его хвостом. Это произошло невесомо, почти незаметно — Сэм даже не сразу понял, что именно изменилось. Только почувствовал: что-то тёплое, мягкое, живое скользнуло по его бедру. Не по колену. Не по плечу. Не по спине — как бывало раньше, когда Цейк хотел подбодрить его или проверить, здесь ли он. А по бедру. Снаружи. И это что-то — этот пушистый кончик хвоста, — двигалось вверх. Медленно. Плавно. Оно скользнуло под край сорочки — той самой, тонкой, бледно-голубой, которая едва прикрывала бёдра, — и поползло выше. По коже. К талии. Сэм перестал дышать. Он поднял глаза на Цейка — и увидел то, чего ожидал меньше всего. Цейк не смотрел на него. Его лицо было всё таким же спокойным, как минуту назад. Он продолжал сидеть на корточках, его руки лежали на коленях, его глаза были устремлены куда-то в сторону. Он не замечал. Он действительно не замечал, что делает его хвост. Это было чистое, незамутнённое бессознательное движение — такое же, как расширение зрачков, как касание носом, как всё, что его тело делало само, без ведома разума. А хвост тем временем продолжал свой путь. Кончик его, пушистый и невероятно чувствительный — Сэм знал это из разговоров с Тси'рой, — скользнул по внешней стороне бедра, поднялся выше, обогнул тазобедренный сустав и замер где-то у поясницы. Это прикосновение не было дружеским. Не было семейным. Не было братским. Оно было интимным — таким, каким касаются только самые близкие. Только те, кто хочет быть ближе, чем дозволено. Только те, кто... Сэм почувствовал, как краска заливает его лицо, шею, грудь. Его колени дрогнули — он едва устоял на ногах. Он попытался контролировать дрожь, но это было невозможно. Хвост Цейка лежал на его талии, под сорочкой, тёплый и живой, и каждое микроскопическое движение кончика отдавалось в его теле волной мурашек. А Цейк всё ещё не замечал. Его лицо было спокойным. Его губы были чуть приоткрыты — он, кажется, собирался что-то добавить к своим словам, — но хвост жил своей жизнью. Той самой, которую Цейк не контролировал. И тогда Сэм издал короткий, нервный смешок. Не весёлый. Не горький. А тот самый — на грани истерики, — который вырывался у него всегда, когда он понимал что-то слишком огромное, чтобы вместить это спокойно. Цейк не осознавал. Он действительно не осознавал, что делает. Его разум говорил: «Ты — друг. Ты — семья. Ты — брат». А его тело — его инстинкты, его хвост, его зрачки, его нос, — говорили совсем другое. И это «другое» было настолько очевидным, настолько красноречивым, что Сэм едва не рассмеялся в голос. Цейк просто ещё не понял. Его сознание ещё не догнало его же собственные инстинкты. Потому что Цейк просто не представлял, что может быть иначе. В его мире — в мире на'ви, в мире Оматикайя, в мире, где он вырос и стал тем, кем стал, — существовал только один вид близости между взрослыми. Мужчина и женщина. Пара. Семья. Дети. Это было вбито в него не правилами, не запретами — а самой реальностью. Он ни разу не видел исключений. Ни разу не слышал о таком. Ни одна легенда, ни одна песня у очага, ни один рассказ старейшин не упоминал мужчину, который тянулся бы к мужчине. И уж тем более — на'ви, который тянулся бы к человеку. Этих понятий просто не существовало в его картине мира. Не как запретных — а как невозможных. Как цвет, которого нет в спектре. Как звук, который не слышит ухо. И поэтому, когда его тело начинало действовать — когда его хвост сам собой тянулся к Сэму, когда его зрачки расширялись при взгляде на него, когда его нос прижимался к виску, — его разум не распознавал эти сигналы. Они проходили мимо сознания, как проходит мимо сознания биение сердца или дыхание. Это было просто то, что происходило. То, что было естественно. То, что не требовало объяснений — потому что Цейк даже не задавал себе вопроса. Его тело знало. Его инстинкты знали. Но его разум молчал — не потому что отрицал, а потому что у него не было слов. Не было категории. Не было разрешения — не от кого-то извне, а от самого себя, — даже подумать об этом. И Сэм, стоя перед ним с хвостом на своей талии, вдруг понял: Цейк не просто не знает. Он не может знать. Его сознание заблокировано не страхом, не стыдом — а отсутствием самой идеи. Цейк искренне верил, что всё, что он чувствует к Сэму, — это дружба. А его тело тем временем говорило правду, которую его разум ещё не научился слышать. Сэм честно сказать, сначала даже не знал, как поступить. Первым порывом — ярким, вспыхнувшим где-то в глубине груди — было желание наорать на этого вроде бы умного, находчивого, чуткого гигантского хищника. Наорать за его глупость. За его слепоту. За то, что он, способный выследить танатора по едва заметной царапине на коре, не способен заметить собственный хвост, лезущий под чужую одежду. За то, что он, умеющий читать лес как открытую книгу, не умеет читать самого себя. За то, что он говорит «ты мне как брат» и одновременно смотрит так, словно Сэм — единственный источник света в этом мире. Но этот порыв схлынул так же быстро, как и появился. Потому что Сэм понимал: что бы он сейчас ни сказал, Цейк не поймёт. Не сможет. Его разум просто не примет эту информацию — она отскочит от него, как стрела от костяного панциря па'ли. Цейку нужно было не объяснение. Цейку нужно было время. Он должен был прийти к этому сам — через собственные поступки, через собственные инстинкты, через собственное тело, которое уже всё знало. И Сэм не мог пройти этот путь за него. Мог только ждать. Он вопреки всему тепло и мягко улыбнулся и неловко почесал свободной от плошки и одежды рукой шею. Привычный жест, который всегда выдавал его смущение. Ладно. Он подождёт. Он умеет терпеть и ждать — это, пожалуй, единственное, чему его научила жизнь на Земле. Годы в лаборатории, годы одиночества, годы ожидания того, чего никогда не случалось. Но этот случай — другое. Этот случай стоил того, чтобы ждать. Цейк стоил того, чтобы ждать. В особенности — именно Цейк. К тому же — и эта мысль заставила его улыбнуться чуть шире, почти лукаво, — Сэм в принципе собирался помочь Цейку осознать глубину его чувств. Да, он во многом трус. Да, он не любит внимание посторонних, не любит быть в центре, не любит, когда на него смотрят. Но когда дело касалось... Личного... Он умел быть другим. Лора однажды сказала ему это — прямо, без обиняков, как она всегда говорила: «Ты странный, Сэм. Ты боишься всего на свете, но когда ты хочешь, чтобы кто-то был твоим, ты становишься... Неотразимым. Ты меня буквально совратил. Я даже не поняла, как это произошло. Ты просто был собой — и я пропала». Он тогда рассмеялся, не поверил ей. Но сейчас, стоя перед трёхметровым синим хищником, который даже не подозревал, что его хвост всё ещё лежит на чужой талии, Сэм вдруг подумал: может быть, Лора была права. Может быть, у него действительно есть этот дар — тихий, ненавязчивый, но действенный. Может быть, он сможет помочь Цейку увидеть то, что тот пока не видит. Не словами. Не давлением. А просто — собой. Своим присутствием. Своей улыбкой. Своим ожиданием. Он подождёт. И когда Цейк будет готов — он поймёт. А пока... Пока он просто стоял, чувствуя тепло хвоста на своей коже, и улыбался. Терпеливо. Нежно. Почти счастливо. Сэм медленно, почти невесомо коснулся ладонью плеча Цейка. Тёплого. Сильного. Того самого плеча, которое держало его в небе, которое заслоняло от ветра, которое всегда было рядом, когда он падал. Он коснулся его лишь для того, чтобы Цейк наконец поднял глаза и посмотрел на него — не в сторону, не сквозь, а прямо. Цейк посмотрел. Его зрачки — те самые, вертикальные, которые в полумраке родника были почти чёрными от расширения, — уставились на Сэма. И Сэм улыбнулся. Мягко. Тепло. Улыбкой, от которой, как он уже знал, зрачки Цейка всегда увеличивались. Так и случилось. Снова. Зрачки дрогнули и стали ещё шире, заполняя собой почти всю радужку. Цейк не отвёл взгляда. Он смотрел на Сэма так, словно впервые видел — или, наоборот, видел то, что всегда было перед ним, но чего он раньше не замечал. — Спасибо, Цейк. — сказал Сэм. Его голос звучал тихо, но в нём не было ни дрожи, ни печали. Только тепло. Только благодарность, — Я всё понял. И я очень рад, что все мои подозрения оказались неправдой. Цейк улыбнулся в ответ. Сдержанно — уголками губ, — но искренне. Его плечи, до этого чуть напряжённые, расслабились. Он был доволен. Он сказал то, что хотел. Сэм понял его. Всё было правильно. А потом Сэм не выдержал. Он смотрел на Цейка — на эту сдержанную улыбку, на эти расширенные зрачки, на этот хвост, который до сих пор не убрался с его талии (более того — кончик его, пушистый и тёплый, подозрительно близко подобрался к ложбинке между ягодиц, и Сэм чувствовал его там каждой клеткой), — и внутри у него что-то щёлкнуло. Если Цейку можно делать что угодно и всё это «что угодно» попадает у него под категорию «семья» — если он может касаться носом виска, гладить хвостом под одеждой, смотреть так, — и при этом искренне считать это дружбой... То и Сэму можно. Всё равно Цейк воспримет это как семейное. Как братское. Как то, что не требует объяснений. Сэм не переставал улыбаться. Он приблизился — медленно, плавно, давая Цейку время отстраниться, если тот захочет. Цейк не отстранился. Сэм остановился, подавшись корпусом вперёд — Цейк сидел на корточках, и их лица были почти на одном уровне, — и ткнулся носом в его щёку. В тёплую, гладкую, синюю щёку, исчерченную биолюминесцентными точками. Совсем рядом с уголком губ. Туда, где, как он знал, у на'ви кожа была особенно чувствительной. Одновременно с этим его волосы — русые, волнистые, всё ещё влажные после родника, — задели нос Цейка. И Сэм увидел — краем глаза, но увидел, — как ноздри Цейка раздулись. Как он втянул воздух. Вдохнул его запах — глубоко, медленно, — и его веки на мгновение опустились. Это не было сознательным жестом. Это был инстинкт. Чистый. Животный. Неподвластный разуму. Сэм не отодвинулся. Он остался рядом — нос к щеке, волосы к носу, — и прошептал, едва шевеля губами: — Пойдём наверх. Нам всё равно по пути. Он отстранился — ровно настолько, чтобы увидеть реакцию Цейка. Цейк замер. Он не был напуган. Не был смущён. Он был... Оцепенён. Так, как замирает хищник, когда чует что-то новое. Что-то непонятное. Что-то, что требует не немедленного действия, а долгого, внимательного изучения. Его зрачки были огромны. Его уши стояли торчком — не прижаты, не развёрнуты в стороны, а именно торчком, ловя каждый звук, каждый шорох, каждый вдох. Его хвост, что всё ещё лежал на талии Сэма, чуть сжался, словно не хотел отпускать. Цейк не сказал ни слова. Но его глаза говорили громче любых слов. Он был заинтересован. Очень. И он сам пока не понимал, чем именно.

***

Сэм спал. Ему снился Цейк — не в бою, не в полёте, не на тренировке, а просто сидящий на их ветви, вполоборота. И уши его — длинные, заострённые, подвижные, — то вставали торчком, улавливая далёкий крик ночного икрана, то чуть разворачивались в стороны, когда Цейк слышал что-то за спиной, то слегка опускались, когда он расслаблялся. Сэм смотрел на эти уши — и не мог оторваться. Они были до безумия милыми. Он понял это ещё до посадки на Пандору, когда впервые увидел на'ви на голографических снимках в отчётах RDA. Тогда он боялся их — боялся всего: их роста, их клыков, их хищной грации. Но даже тогда, пролистывая фотографии в своей тесной каюте, он задержался взглядом на одном снимке — молодой на'ви, кажется, охотник из восточного клана, стоял вполоборота, и его ухо попало в кадр крупным планом. И Сэм, вместо того чтобы испугаться, вдруг подумал: «Какие же они... Изящные». Эта мысль была настолько неожиданной, настолько противоречащей всему, что он должен был чувствовать, что он тут же отогнал её. Но сейчас, спустя полтора месяца, лёжа в полусне, он мог признаться самому себе: да, уши на'ви — особенно уши Цейка — были самыми милыми ушами, которые он когда-либо видел. И ему это нравилось. Очень. Сон был настолько хорош, что Сэм не хотел просыпаться. Он зарылся лицом в моховую подушку, свернулся калачиком под шкурой и дышал глубоко и ровно, стараясь удержать это ощущение покоя как можно дольше. — SÄM! Полог рванулся в сторону, и в жилище ворвался Тсу'тей. Ворвался буквально — так, как умеют только на'ви: бесшумно, текуче, но при этом заполняя собой всё пространство. Его хвост хлестал воздух, уши стояли торчком, а на лице сияла нахальная ухмылка, которая не сулила ничего хорошего. — Пора вставать! — объявил он, — Солнце почти взошло! Испытания через два часа! Ты должен быть бодрым! Свежим! Готовым! Сэм издал низкий, утробный стон — тот самый, который издаёт любое разумное существо, когда его будят до рассвета. Он натянул подушку на голову, прижимая её к ушам обеими руками. — Уйди. — пробормотал он, — Я сплю. Приходи через час. — Через час будет поздно! — жизнерадостно сообщил Тсу'тей, — Ты не успеешь поесть, умыться, одеться, размяться, настроиться, помолиться Эйве... — Я не молюсь Эйве. — Значит, самое время начать! С этими словами Тсу'тей наклонился, ухватил подушку за край и бесцеремонно выдернул её из-под головы Сэма. Сэм взвыл — не столько от неудобства, сколько от наглости, — и перевернулся на спину, щурясь от биолюминесцентного света. — Ты невозможен. — сказал он, — Ты знаешь об этом? — Знаю. — гордо ответил Тсу'тей, — Мне Цейк сказал. Много раз. Разными словами. Некоторые я даже не понял, но тон был... — он задумался, — ...впечатляющий. Сэм фыркнул. Он сел, потёр лицо ладонями, откинул с глаз спутанные волосы и взглянул на Тсу'тея. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением полного, абсолютного самодовольства. — Ты вообще спал? — спросил Сэм. — Конечно. — ответил Тсу'тей, — Четыре часа. Этого достаточно. — Для на'ви — может быть. Для человека — нет. — Ты не человек. Ты Сэм. Это другое. Сэм не нашёлся, что ответить. Он только вздохнул, спустил ноги с ложа и потянулся, чувствуя, как хрустят суставы. — Ладно. — сказал он, — Дай мне пять минут. Я умоюсь, оденусь и буду готов. — Пять минут! — Тсу'тей поднял палец, — Я засекаю. Если не уложишься — я расскажу всем, как ты вчера заснул в роднике. Сэм замер на полпути к стулу, где висела одежда. — Ты откуда знаешь? Тсу'тей ухмыльнулся ещё шире — если это вообще было возможно. — У меня свои источники. И прежде чем Сэм успел что-либо возразить, он выскользнул за полог, оставив после себя только лёгкое колебание воздуха и ощущение, что этот день будет очень, очень длинным. «Лишь бы не фатальным».

***

К тому моменту, как Сэм умылся, оделся и кое-как пригладил волосы (они, как всегда после мытья, торчали во все стороны пушистым ореолом), до испытаний оставалось чуть больше часа. Тсу'тей, всё это время нетерпеливо переминавшийся у входа, едва не подпрыгивал на месте от возбуждения. — Ты готов? — спросил он в пятый раз. — Почти, — ответил Сэм, натягивая ботинки. Свитер он решил не надевать — день обещал быть тёплым, да и во время скачки будет жарко. Только комбинезон. И ожерелье Тси'ры, которое он, поколебавшись, всё же надел поверх — как талисман. Как напоминание о том, что он не один. Они спустились к общему очагу. Главный зал Древа Домов был полон — не так, как на празднике, но достаточно, чтобы у Сэма на секунду перехватило дыхание. У очага, на своём каменном возвышении, стояла Мо'ат. Рядом с ней — Эйтукан, прямой и неподвижный, как скала. Чуть поодаль — Цейк, и при виде него Сэм на секунду замедлил шаг. Цейк стоял, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону, но его хвост, едва Сэм вошёл, описал короткую дугу — заметил. Узнал. Сэм спрятал улыбку в уголках губ. Нейтири тоже была здесь. Стояла чуть поодаль, опираясь на свой лук, и её лицо было, как всегда, непроницаемым. Но она пришла. А могла бы не приходить — её испытания уже закончились, она уже выбрала Аквея, и никто не обязал бы её присутствовать. Но она была здесь. И когда их взгляды встретились, она не отвернулась. Сэм улыбнулся — не широко, не вызывающе, а просто тепло. Он теперь знал, по какой причине она здесь. И это знание грело его. У очага уже собрались все пять претенденток. Первая — та, что с длинной косой и ожерельем из перьев, — стояла впереди, и её па'ли, огромный тёмно-серый самец, уже ждал снаружи. Рядом с ней — вторая, с короткой косой и шрамом на предплечье. Третья — та, что с янтарными глазами и короткими волосами, — стояла чуть в стороне и, как всегда, смотрела на Сэма с любопытством. Четвёртая — высокая, мускулистая, — разминала плечи. Пятая — молчаливая, с холодными глазами, — стояла неподвижно, как изваяние. Вокруг них собрались их друзья, наставники, члены семей. Гул голосов наполнял зал. — Сюда, — шепнул Тсу'тей и потянул Сэма в тень, туда, где между двумя выступами коры было меньше всего народу. Сэм с благодарностью кивнул и прижался спиной к тёплому стволу. Отсюда было видно всё: и очаг, и Мо'ат, и претенденток, и Цейка. И кажется, они успели как раз вовремя. Мо'ат подняла руку, и гул голосов стих. — Tìtusaron sngä'i. — произнесла она. Её голос, низкий и звучный, разнёсся под сводами Древа, — Fìtrr lu trr a'awve. Tìtusaron fa pa'li. Мо'ат обвела взглядом собравшихся — претендентов, воинов, наблюдателей, — и продолжила: — Fìtrr fya'o lu Fya'o Awnortä. Aynga tìran ta unilä kxayl a'awve—kllkxem fa na'rìngä pay, ka Skeletonä Palulukanä a aynga omum, ne Aylliluyä Ramä. Tseng, mì Ramä Ekoä, aynga mìn ulte tìran ne'ìm. Fra'u fya'o lu tse'a fa txonä mì rìk—txonä a lu tun. Txo aynga ke tse'a txonä a lu tun—aynga ke lu mì fya'o. Mìn ulte run tsat. Она сделала паузу, чтобы слова улеглись. Сэм напрягся. Северная петля. Он слышал это название раньше — кажется, от Тсу'рана, который однажды упоминал её как один из самых сложных маршрутов для тренировок. Двадцать пять, а то и тридцать километров по пересечённой местности. Лесной ручей — это не просто ручей, а широкий, по пояс, поток с каменистым дном и скользкими берегами. Старая Костница — скелет танатора, поросший мхом, — служил ориентиром, но подходы к нему были заболочены после недавних дождей. А Пещера Эха у подножия Аллилуйских гор — там начиналась каменистая осыпь, на которой па'ли мог легко подвернуть ногу. И всё это — туда и обратно, без остановок, без передышки. Для на'ви — полтора-два часа. Для него — два с половиной, если повезёт. Три, если нет. Он мысленно прикинул расклад. Первая треть маршрута — спуск и ручей — самая быстрая, но и самая опасная: на спуске па'ли разгоняются, и любая ошибка на повороте может стоить падения. Вторая треть — лес и Старая Костница — самая изматывающая: густые заросли, низкие ветки, болотистая почва. Третья треть — подъём к горам и осыпь — самая медленная: па'ли придётся идти шагом, иначе не выдержит. А потом — разворот, и всё то же самое в обратном порядке. Он не победит. Это было ясно с самого начала. Но он мог не проиграть — в том смысле, в каком проигрыш означал падение, травму или сход с дистанции. Он мог пройти. Просто пройти. От начала до конца. Живым. — Frapo ayngeyä lu tute a tse'a fa taw. Aynga ke tsun tse'a fot, slä fo tsun tse'a ayngat. Fo tse'a futa kawtu ke ftxey fya'ot, ke tìsraw seyki pumur alahe, ulte ke tìkxey si. Txo aynga zivup—tute a tse'a fa taw zayup ne aynga. Txo ngeyä pa'li spxin slivu—tute a tse'a fa taw tìng syayvi, ulte fo srung sayi. Slä txo fo srung soli—aynga hum ta fya'o. Ngeyä tìwìntxu ke layu. Pum a wìntxu lu pum a'awve a fpxoläkìm fìfya'ot nìwotx, kea srungfa... Мо'ат продолжала говорить, и Сэм, слушая её, на секунду отвлёкся от маршрута и перевёл взгляд вверх — туда, где сквозь отверстие в своде Древа виднелось утреннее небо. Где-то там, в вышине, уже кружили икраны. Наблюдатели. Он знал, кто это такие. За полтора месяца жизни среди Оматикайя он успел выучить не только язык и травы, но и то, как устроен этот мир. Наблюдатели были частью системы — древней, как сами испытания. Каждого участника с воздуха сопровождал воин на икране. Он не вмешивался. Не подсказывал. Не помогал. Он просто был там — молчаливый, невидимый снизу, но всегда присутствующий. Его задача состояла в том, чтобы видеть всё. Чтобы ни один спорный момент не остался незамеченным, чтобы ни одно нарушение не сошло с рук, чтобы ни один упавший не остался лежать в лесу без помощи. Это была не просто формальность. Лес Пандоры не прощал ошибок. Упасть с па'ли на полном скаку означало не просто проиграть — это могло означать сломанные кости, разорванные мышцы, открытые раны, на которые через минуту слетится стая хищников. Наблюдатель был страховкой. Последней, самой надёжной. Если участник падал — он спускался. Если па'ли захромал — он подавал сигнал. Но помощь имела цену. Тот, кому помогли, сходил с дистанции. Его результат аннулировался. Таковы были правила — суровые, но справедливые. Испытание должно было показать, на что способен участник сам. Не с чьей-то помощью. Сам. Наблюдателей выбирали по жребию. Это была важная деталь — жребий исключал предвзятость. Никто не мог сказать, что за Сэмом следил друг, а за претенденткой — враг. Жребий падал случайно. Внезапно Мо'ат чуть повысила голос. — Fì'u lu kxan: zeyko pumit alahe ta fya'o, nìwotx txopu seyki peyä pa'lir, ftxey fya'ot ka na'rìng, tskxekeng si pumur alahe. Fìtìtusaron ke lu wem. Fì'u lu tìfmetok ngeyä tìtsun, ngeyä tì'eylan fa pa'li, sì ngeyä tìtxur. Она опустила руку и посмотрела прямо на Сэма — коротко, но весомо. — Tawtute tskxekeng si nì'eng. Aykeyey poru lu nìteng. Сэм неосознанно вжал голову в плечи. Он знал, что Мо'ат должна была это сказать. Знал, что эти слова — не выделение его из толпы, а наоборот, защита. Она уравнивала его со всеми, не давая ни единого повода для кривотолков: человек не получит поблажек, человек будет судим по тем же законам, что и на'ви. Это лишало недоброжелателей возможности возмущаться. Это ставило его в один ряд с остальными претендентами. И Сэм был ей за это непомерно признателен. Но признательность признательностью, а взгляды, которые на него посыпались со всех сторон, были невыносимы. Одни смотрели с сопереживанием — та же Тси'ра, Пей'ла, Ка'ну; их глаза говорили: «Держись, мы с тобой». Но таких было мало. Остальные — и их было куда больше — смотрели иначе. Кто-то с холодным любопытством: «Посмотрим, как ты опозоришься, человек». Кто-то с откровенным злорадством: «Наконец-то ты получишь по заслугам». Кто-то просто потому, что имя «Сэм» прозвучало, и нужно было повернуть голову. Сэм чувствовал эти взгляды кожей. Они кололи, как иглы, и он снова стал тем самым маленьким, бледным, бесхвостым существом, на которое все глазели, как на диковину. За это он немного злился на Мо'ат. Не всерьёз. Не до обиды. А той самой тихой, бессильной злостью, которая возникает, когда тебя защищают — но ценой публичного внимания. Мо'ат тем временем продолжала: — Ayngaru lu 'awa säsìlronsem. Fìsäsìlronsem, frapo lu tute a tse'a fa taw, ftxey nì'awve. Ulte aynga, a new muntxa sivi, tsun rivun fya'ot. Zerok fya'ot. Eywa ke tivìng ayngaru ftxey fya'ot a ke lu eyawr. Сэм чуть заметно усмехнулся. Карта. Запомнить дорогу. Это было сказано для него. На'ви знали лес с детства. Для них «Северная петля» была не абстрактным маршрутом, а знакомой тропой, по которой они ходили десятки раз. Им не нужна была карта. Но Мо'ат сказала это — и дала ему шанс. Она снова защитила его, не называя по имени, но достаточно ясно для тех, кто умел слушать. — Mì fya'o lu pxetute a tse'a. Pum a'awve—Na'rìngä Pay. Pum amuve—Skeletonä Palulukanä. Pum apxeyve—Ramä Ekoä ro helku Aylliluyä. Aynga zene hivum fa frapum. Krr a aynga hum pumit, ngeyä tute a tse'a fa taw tìng syayvi fa skxawng. Frapo skxawng lu keteng, fte aynga ivomum: fì'u lu ngeyä tute a tse'a, ngeyä pum, ngeyä fya'o. Она обвела взглядом претендентов. — Syayvi fa skxawng lu fwa pum lu tse'a. Txo aynga ke stolawm skxawngit—aynga hum pxel ke'u. Mìn ulte run pumit. Txo aynga ke—ngeyä tìwìntxu ke layu. Tute a tse'a fa taw ke zayup fte plltxe ngaru. Po nì'aw tìng syayvi. Stawm nìltsan. Na'rìng tsun 'ivìm syayvit—rä'ä tìng poru futa ngat fyeykìl. Сэм заметно побелел. Кровь отлила от лица, оставив щёки бледными, а губы — почти бесцветными. Контрольные точки. Три. И если он не услышит рог — если лес, этот живой, дышащий, коварный лес, заглушит звук, — он пройдёт мимо. И всё. Результат аннулирован. Он даже не узнает об этом, пока не вернётся к финишу и не увидит лица тех, кто поймёт, что он облажался. Он попытался унять дрожь в кончиках пальцев. Сжал руки в кулаки. Разжал. Снова сжал. Ладно... Ладно. Он боялся. Да, он боялся. Он пытался этой ночью — там, в роднике, в тепле, в разговоре с Цейком, — убедить себя, что готов. Что справится. Что всё будет хорошо. Но сейчас, под этими взглядами, под этот размеренный голос Мо'ат, страх вернулся. Тихий, вкрадчивый, как туман. Он пробирался под кожу, холодил пальцы, сжимал горло. Но у него был Фма'то. Эта мысль, простая и тёплая, вдруг всплыла из глубины сознания и зацепилась за край. Фма'то. Его па'ли. Терпеливый, спокойный, надёжный. Который ни разу не сбросил его, даже когда Сэм засыпал в седле от усталости. Который тыкался носом в его плечо и фыркал, требуя, чтобы его погладили. Сэм не будет один. Он будет с Фма'то. А Фма'то — это не просто животное. Это друг. Это партнёр. Это тот, кто, если что, сможет защитить его — не как хищник, а как верный товарищ, который не бросит. Он знал лес лучше Сэма. Он чуял опасность. Он слышал то, чего Сэм не слышал. И он будет рядом. Все эти двадцать пять километров. От начала до конца. От этой мысли дрожь в пальцах немного утихла. Не прошла — но отступила, стала терпимой. Из размышлений его выбил голос Мо'ат: — Aynga tsun kivä. Txo ayngal kin fya'ot—pawm Veyran'ur. Pa'li pey ayngat mì unilä kxayl a'awve. Hawnga'. Säsìlronsem swaw—sngä'i. Eywa ngahu. Сэм выдохнул. Час. У него есть час. Он оттолкнулся от стены и, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, направился к Вейран'у — старому гончару, который сегодня, оказывается, был ещё и хранителем карт.

***

Сэм устроился под одним из деревьев неподалёку от южного корня Древа — там, где уже собирались участники и их па'ли. Место было тихое, в стороне от основной суеты: претендентки разминались, проверяли сёдла, переговаривались со своими друзьями. Сэм сел прямо на мох, скрестив ноги, и разложил перед собой карту — кусок выделанной коры, на который Вейран'а нанёс маршрут тёмной краской. Фма'то стоял рядом, опустив голову к земле, и мирно щипал серебристый мох, растущий у подножия дерева. Его шесть ног были расслаблены, хвост лениво ходил из стороны в сторону, а большие тёмные глаза были полуприкрыты. Он выглядел совершенно спокойным — таким, каким Сэм его знал с самого начала. Терпеливый. Надёжный. Никуда не спешащий. Сэм на секунду оторвался от карты, протянул руку и погладил его по тёплой переносице. Фма'то фыркнул — негромко, довольно, — и продолжил жевать. Сэм снова склонился над картой. Он водил пальцем по маршруту, проговаривая про себя каждую контрольную точку, каждый поворот, каждый ориентир. Лесной ручей — широкий, с каменистым дном. Старая Костница — скелет танатора, поросший мхом. Пещера Эха у подножия гор — там начинается каменистая осыпь. Три точки. Три звука рога. Он должен услышать каждый из них. И чем дольше он смотрел на карту, тем более хмурым становилось его лицо. Дело было не в расстоянии — к двадцати пяти километрам он был готов. Относительно. И не в контрольных точках — он запомнил их, он знал, где они находятся. Дело было в том, что карта не передавала рельефа. Она показывала маршрут — но не показывала, где именно находятся овраги, где ручей становится глубже, где осыпь уходит из-под ног. Она была плоской. А мир, по которому ему предстояло скакать, был объёмным, живым и опасным. Он провёл пальцем по изгибу маршрута у Старой Костницы — и вспомнил, что Тсу'ран говорил о заболоченной почве в том районе. На карте этого не было. Он провёл по линии подъёма к Пещере Эха — и вспомнил, что там па'ли часто скользят на мелких камнях. На карте — просто линия. Он нахмурился ещё сильнее. Он так глубоко ушёл в изучение карты, что не заметил, как к нему кто-то подошёл. Понял только в тот момент, когда тень упала на кору — перекрыла солнечный свет, идущий от Альфа-Центавра А, и легла прямо поперёк маршрута, который он только что обводил пальцем. Сэм моргнул и поднял голову. Перед ним стояла третья претендентка. Та самая — с короткими волосами, янтарными глазами и неизменным любопытством во взгляде. Она не была высокой по меркам на'ви — может быть, два с половиной метра, не больше, — но для Сэма она всё равно казалась башней. Солнце золотило её плечи и подсвечивало биолюминесцентные точки на скулах. Она не улыбалась — но и не хмурилась. Просто смотрела на него. И ждала. Сэм впал в лёгкий ступор. Он не ожидал, что кто-то из претенденток подойдёт к нему вот так — не в толпе, не на совете, а один на один, без свидетелей. Он не знал, что делать. Нужно встать? Поздороваться? Извиниться, что сидит на земле, как ребёнок? Сей'ки опередила его. — Kaltxì. — сказала она. Голос у неё был мягче, чем у других претенденток, — без вызова, без холода, — Oe lu Sey'ki. Oel ngati tse'a. Сэм, опомнившись, неловко поднялся — карта едва не соскользнула с колен, и он придержал её одной рукой, а второй машинально отряхнул мох с комбинезона. Он выпрямился — насколько мог выпрямиться, глядя на неё снизу вверх, — и улыбнулся. Не нервно, не натянуто, а искренне. — Kaltxì, Sey'ki. Oe lu Säm. — ответил он, — Oel ngati kameie. Она чуть наклонила голову — кошачий жест, который расшифровывался как интерес. — Oel omum pesu nga lu. — сказала она, — Oel tse'a ngat mì tìtsang. Ulte set tse'a. Nga txìm mì fya'o na futa po ngaru tìsraw seyki. Сэм невольно усмехнулся. — Po ke tìsraw seyki. Nì'aw... Po ke wìntxu fra'ut a lu txan frato. — Wìntxu. — возразила Сей'ки, — Txo nga omum tseng a tse'a. Oe tìran fìfya'o ta numee. Tseng a nga txìm—tseng, mì Kxayl—payìl lu nì'aw ta tseng a'awve. Txo nga ivomum nì'aw, kllte lu txe'lan. Ulte mì Ramä Ekoä tskxekeng lu hì'i nì'aw ta kxayl. Txo nga tìran nì'aw, ulte nga ivomum tseng a'awve, po ke zayup. Сэм уставился на неё. Он не ожидал этого. Совсем. — Nga... Srung sivi oeru? — спросил он. — Oe srung si frapo. — ответила она, — Slä nga lu keteng. Nga ke lu Na'vi. Nga ke omum na'rìngit. Fì'u ke lu ngeyä kawng. Slä fì'u tsun slu eyawr. — она чуть наклонила голову в другую сторону, — Nga txopu si. Fì'u lu nìfya. Slä nga tìran nì'aw. Fì'u lu sìltsan. Сэм почувствовал, как внутри разливается тепло. Он не знал, что сказать. Он просто стоял, смотрел на эту странную девушку с янтарными глазами и чувствовал, как напряжение последних минут понемногу отпускает. А потом — сам не зная почему, может быть, просто из интереса, а может быть, потому что втайне он уже давно, ещё с того самого момента, пять дней назад, когда она смотрела на него с любопытством, а не с презрением, хотел с ней подружиться — он спросил: — Nga sunu tìtusaron fa pa'li? Сей'ки уже сделала шаг в направлении к своему па'ли, но остановилась и обернулась. Её янтарные глаза чуть расширились — не от удивления, а скорее от того, что она не ожидала вопроса. А потом она улыбнулась. Не оскалом, не формально — а по-настоящему, мягко, почти по-человечески. — Kehe. — сказала она, — Oe ke sunu tìtusaron fa pa'li. Oe sunu tswayon. Tìtusaron fa ikran lu oeyä. Trray. Ulte tìtusaron fa pa'li lu... — она задумалась, подбирая слово, — ...tìkin. Oe tskxekeng si talun fì'u lu aykeyey. Slä oe ke tul fpi wìntxu fìtsenge. Oeyä taw lu trray. Она помолчала и добавила: — Slä fì'u ke lu fwa oe ke fmayi. Oel meuiayä ayhemit. Sì oeyä. Sì ngeyä. Fì'uri oel tul nìwin. Slä ke talun oe sunu tìtusaron fa pa'li. Talun oe sunu kem sivi nìltsan. Fra'u a oe kem si. Сэм грустно улыбнулся. Он понимал Сей'ки. Понимал это стремление сделать всё хорошо — не ради победы, а ради себя. Но его случай был другим. Для него «хорошо» означало не «быстро». Для него «хорошо» означало «живым». Он не гнался за победой — он гнался за выживанием. И это была не капитуляция, а трезвый расчёт. Над ним в любом случае многие на'ви смеялись — смеялись над его внешностью, над его поступками, над его привычками. Смеялись над его ошибками, над его незнанием. Так какая разница, если они посмеются ещё и над тем, что он пришёл к финишу последним? Главное — прийти. Главное — выполнить обещание, которое он дал Цейку и четвёрке. Добраться живым. Всё остальное — неважно. — Etrìpa syayvi, Sey'ki. — сказал он, — Mì tìtusaron fa pa'li, ulte trray mì taw. Сей'ки посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, и в её янтарных глазах что-то мелькнуло — может быть, уважение. — Ngaru nìteng etrìpa syayvi, Säm. — ответила она, — Mì tìtusaron fa pa'li. Ulte mì fra'u alahe. Она кивнула — коротко, но весомо, — и пошла к своему па'ли. Её спина, исчерченная биолюминесцентными полосами, мелькнула среди деревьев и скрылась за группой воинов, собравшихся у старта. Сэм остался стоять у дерева. Он прижимал карту к груди одной рукой — так, словно это был не кусок коры, а спасательный круг. А свободной рукой он потянулся к Фма'то. Па'ли, всё это время мирно щипавший мох, поднял голову и посмотрел на него своими огромными, тёмными, влажными глазами. В этих глазах не было ни страха, ни напряжения — только спокойное, почти философское терпение. Фма'то ждал. Он был готов. Он не знал маршрута, не знал правил, не знал, что такое контрольные точки и звуки рога, — но он знал Сэма. И он был здесь. Сэм провёл ладонью по его тёплому боку — по короткой, бархатистой шерсти, под которой перекатывались мощные мышцы. Фма'то фыркнул — негромко, довольно, — и ткнулся носом в плечо Сэма. Жест, который всегда его успокаивал. — Пожалуйста. — прошептал Сэм, прижимаясь лбом к его шее, — Пожалуйста, давай просто... Не умирать. Хорошо? Я не прошу тебя бежать быстро. Я не прошу тебя побеждать. Просто... Довези меня до конца. А я обещаю, что не буду дёргать поводья и не упаду. Постараюсь. Честно. Фма'то фыркнул снова — на этот раз громче, с каким-то особенно выразительным присвистом, — и Сэм мог бы поклясться, что в его глазах мелькнуло что-то очень похожее на согласие. А может, и нет. Может, ему просто хотелось в это верить. Но сейчас — сейчас это было неважно. Он выпрямился, поправил карту, глубоко вздохнул и направился к старту. Час почти истёк. Пора было ехать.

***

Сэм стоял рядом с Фма'то и проверял седло. Он уже поправил все ремни, подтянул пряжки, проверил крепления — дважды, на всякий случай, — и теперь просто гладил па'ли по основанию тёплой шеи, стараясь унять дрожь в пальцах. Фма'то, казалось, чувствовал его настроение: он стоял смирно, не переступал с ноги на ногу и только изредка фыркал, словно говорил: «Я здесь. Я готов. Всё будет хорошо». Их нашли по звуку. Вернее — по шуму. Четвёрка приближалась не бесшумно, как обычно, а с топотом, сбивчивым дыханием и перекрикиванием. — Сэм! Сэм! — голос Пей'лы, звонкий и взволнованный, разнёсся по поляне. Сэм обернулся. К нему бежали все четверо: Тсу'тей впереди, с развевающимся хвостом; за ним — Тси'ра, сосредоточенная и деловая; Ка'ну, как всегда, молчаливый, но быстрый; и Пей'ла, самая младшая, которая то ли бежала, то ли спотыкалась, потому что её глаза уже блестели от подступающих слёз. — Ты как? — выпалил Тсу'тей, первым добежав до Сэма, — Седло проверил? Поводья? Подпруги? А воду взял? А... — Тсу'тей, — перебила его Тси'ра, — дай ему ответить. — Он не успевает отвечать, потому что ты задаёшь слишком много вопросов! — встряла Пей'ла, и её голос дрогнул. Сэм открыл рот, чтобы сказать, что всё в порядке, но Пей'ла уже не слушала. Она стояла перед ним — огромная, трёхметровая, клыкастая, — и по её синему лицу текли слёзы. Настоящие. Крупные. Они катились по биолюминесцентным точкам на скулах и падали на мох. — Пей'ла, — начал Сэм, — ты чего?.. — Я не хочу, чтобы ты умирал! — выпалила она, — Ты такой маленький! И хрупкий! И глупый! Ты даже не умеешь падать правильно! А там — ручей, и болото, и осыпь, и... — Пей'ла! — Тсу'тей схватил её за плечи и встряхнул, — Он не умрёт! У него Фма'то! И Цейк его тренировал! И мы! Он справится! — Конечно, справится. — поддержала Тси'ра, но её голос тоже звучал напряжённо, — Сэм, помни: у ручья держись правее, там мельче. У Костницы — западнее, там твёрже. И не гони. Твоя задача — не победить, а доехать. Слышишь? — Слышу, — ответил Сэм. — И не забудь про рог. — тихо добавил Ка'ну, — Если не услышишь — возвращайся. Сэм посмотрел на них — на этих четверых синих, хвостатых, клыкастых существ, которые окружали его, как стая, защищающая своего детёныша, — и почувствовал, как в горле встаёт ком. Он ласково улыбнулся — не той улыбкой, которой улыбаются, когда всё хорошо, а той, которой улыбаются, когда хочется одновременно и смеяться, и обнять весь мир. Его глаза чуть сощурились, в уголках собрались морщинки, и он легонько покачал головой, переводя взгляд с одного лица на другое: Тсу'тей, взъерошенный и взволнованный, но пытающийся держаться бодро; Тси'ра, сосредоточенная, но с предательски подрагивающими ушами; Ка'ну, молчаливый, но не сводящий с него глаз; и Пей'ла — маленькая (ну, исключительно на фоне соплеменников), заплаканная, дрожащая. Он протянул руку и легонько погладил Пей'лу по предплечью — по тёплой синей коже, исчерченной светящимися точками. Его ладонь была вдвое меньше её руки, но жест получился именно таким, каким должен был: успокаивающим. Тёплым. Почти отеческим. — Успокойтесь. — сказал он тихо, — Все четверо. Немедленно. Вы слышите меня? Я не собираюсь умирать. Я собираюсь сесть на Фма'то, проехать этот маршрут — медленно, осторожно, как старый дедушка на воскресной прогулке, — и вернуться к финишу. Живым. Целым. Может быть, немного грязным. Но живым. Обещаю. Он перевёл взгляд на Пей'лу и улыбнулся ещё шире. — А ты — ты лучше побереги слёзы для чего-нибудь более стоящего. Например, для того момента, когда Тсу'тей в следующий раз ляпнет очередную глупость. Это будет гораздо более веская причина. Тсу'тей возмущённо фыркнул, Тси'ра прыснула, а Пей'ла, всё ещё всхлипывая, вдруг издала короткий гортанный смешок — сквозь слёзы, но смешок. Четвёрка ещё какое-то время продолжала болтать, перебивая друг друга. Тсу'тей принялся в десятый раз объяснять, как правильно проходить ручей, хотя Сэм уже слышал это от него, от Тси'ры и от Сей'ки. Тси'ра поправляла его, утверждая, что у Костницы нужно держаться не просто западнее, а чуть северо-западнее, потому что там есть скрытая тропа. Пей'ла, всё ещё шмыгая носом, вставляла, что Сэму нужно обязательно попить воды перед стартом, потому что «человеки быстро сохнут». Ка'ну молчал, но его хвост лежал на плече Сэма — тёплый, пушистый на конце, — и не убирался. Сэм слушал их, кивал, улыбался и чувствовал, как страх, ещё недавно сжимавший горло, отступает куда-то на задний план. А потом к старту вышел судья. Это был пожилой на'ви по имени Ай'вах — один из старейшин, которых Сэм видел на советах, но с которыми никогда не говорил лично. Он был сухопарым, жилистым, с длинной седой косой и глубокими морщинами, рассекавшими его лицо, как трещины в старой коре. На плече у него висел рог — тот самый, в который он будет трубить, объявляя результаты на финише. Он вышел на открытое место перед южным корнем Древа, где уже собрались зрители, и поднял руку. Гул голосов начал стихать. — Tìtusaron fa pa'li sngä'i ye'rìn, — произнёс он. Голос его был скрипучим, но сильным — голос на'ви, который много лет перекрикивал ветер на открытых пространствах. Четвёрка притихла. Тсу'тей сжал плечо Сэма напоследок и отступил. Тси'ра поправила ожерелье на его шее — коротким, почти материнским жестом. Пей'ла всхлипнула в последний раз и вытерла глаза ладонью. Ка'ну убрал хвост с его плеча — медленно, нехотя. Они отошли к зрителям, но Сэм знал: они будут стоять там до самого финиша. Он повернулся к Фма'то. Па'ли стоял рядом, огромный, шестиногий, и смотрел на него своими тёмными, влажными глазами. Сэм положил ладонь на его тёплый бок и тихо произнёс команду, которую они выучили неделю назад с помощью Цейка. — Kllkxem. Фма'то послушно согнул передние ноги, потом средние, потом задние, и опустился на мох — плавно, тяжело, как огромный живой корабль, садящийся на мель. Сэм мысленно поблагодарил Цейка за этот урок. Без этой команды он бы просто не смог забраться в седло: Фма'то в полный рост был слишком высок, а использовать каждый раз камень или корень как подставку на глазах у всего клана было... Унизительно. А теперь — теперь он просто перекинул ногу через спину па'ли, устроился в седле и взял поводья. — Rì'ìr, — сказал он негромко. Фма'то поднялся — сначала задние ноги, потом средние, потом передние, — и Сэм вместе с ним вознёсся на высоту, с которой открывался вид на всю стартовую поляну. Его сердце колотилось где-то в горле — гулко, набатом, — и он почти не слышал ничего вокруг. Но краем слуха, сквозь этот гул, он всё же улавливал крики. Дикие. Подбадривающие. На'ви кричали — гортанно, пронзительно, — и их голоса разносились над поляной, как крики хищных птиц. Сэм понимал, что подбадривали не его. Эти крики были для претенденток — для первой, с длинной косой, для второй, со шрамом на предплечье, для всех остальных. Но странное дело — от этих криков его собственное сердце билось чуть ровнее. Как будто сама атмосфера, этот дикий, первобытный шум наполняли его силой. Он направил Фма'то к линии старта и остановился рядом с Сей'ки. Та уже сидела в седле своего па'ли — изящная, спокойная, с идеально прямой спиной. Она повернула голову, посмотрела на Сэма и улыбнулась — мягко, ободряюще. Сэм улыбнулся в ответ и слабо махнул рукой — неловко, по-человечески. Сей'ки чуть наклонила голову, и они оба перевели взгляд на судью. Ай'вах стоял перед строем участников — шестерых всадников на шестерых па'ли, — и его рог блестел в лучах утреннего солнца. Он обвёл взглядом каждого и заговорил — на этот раз не для толпы, а для них. — Aykeyey ayngal omum. Pxetute a tse'a. Fya'o—Fya'o Awnortä. Pum a wìntxu lu pum a'awve a fpxoläkìm fìfya'ot nìwotx, kea srungfa. — он помолчал, — Rä'ä zeyko pumit alahe. Rä'ä ftxey fya'ot. Rä'ä tìkxey si. Ulte Eywa ftxey pesu a lu pxan. Он поднял рог к губам. Сэм сжал поводья. Фма'то переступил с ноги на ногу. Сердце ударило в грудную клетку — раз, другой, третий. Рог протрубил.

***

Звук был низким, протяжным — он разнёсся над поляной, ударился о ствол Древа Домов и эхом вернулся обратно, словно сама земля подтверждала: началось. В тот же миг па'ли рванули с места. Все шесть. Их копыта — раздвоенные, тяжёлые — ударили в землю одновременно, и поляна отозвалась глухим, ритмичным гулом, который Сэм почувствовал не столько ушами, сколько всем телом. Фма'то под ним напрягся, мышцы его перекатились волной от плеч до крупа, и они понеслись. Сэм знал, что нужно было делать. Он не стал гнать — вместо этого он чуть натянул поводья, сдерживая Фма'то, и па'ли, словно только этого и ждал, сбавил темп. Не остановился, не перешёл на шаг — просто перестал рваться вперёд и побежал ровно, спокойно, в своём собственном ритме. В то же мгновение, как па'ли ринулись в бег, в небо взлетели наблюдатели. Сэм увидел их краем глаза: пять икранов — бирюзовый, тёмно-синий, два зелёных разных оттенков и один почти чёрный, — взмыли вверх откуда-то из-за крон Древа. Они поднимались быстро, мощно, их крылья хлопали с влажным, кожистым звуком, и через несколько секунд они уже были высоко — точки в сиреневом небе, расходящиеся веером над маршрутом. Где-то там, среди них, был и шестой наблюдатель, Нок — его икран, серо-голубой с белыми пятнами, которого Сэм видел на тренировках. Теперь Нок будет смотреть на него сверху. Оценивать. Ждать. А впереди — впереди творилось что-то невообразимое. Остальные пять претенденток рванули так, словно к их па'ли были приделаны ракеты. Сэм никогда не видел, чтобы на'ви скакали на полной скорости — он привык к тренировкам, к размеренным проездам, к тому, как Тсу'тей или Цейк ехали рядом с ним, подстраиваясь под его темп. Но сейчас — сейчас это была не тренировка. Па'ли неслись, вытягиваясь в струну, их ноги мелькали так быстро, что сливались в размытое пятно, их всадницы пригибались к самым гребням, и ветер, который они поднимали, был слышен даже на расстоянии — низкий, воющий гул, рассекаемый стремительными телами. Комья мха и мелкие ветки летели из-под копыт, и воздух дрожал от напряжения. Сэм нервно усмехнулся. Он знал, что так будет. Знал, что они рванут. Но видеть это своими глазами — совсем другое. Они были быстрыми. Невероятно быстрыми. Быстрее, чем он мог себе представить. И на секунду — всего на одну короткую, предательскую секунду — ему стало страшно. Не за себя — за Фма'то. За то, что их затопчут. За то, что он не справится. За то, что... Он встряхнул головой. «Нет. Хватит». Кромка леса приближалась. Первая претендентка — та, что с длинной косой, — скрылась в тени деревьев первой. За ней — вторая. Третья. Четвёртая. Пятая. Сэм потерял их буквально сразу, как только Фма'то пересёк границу леса. Они исчезли — растворились в зелёном полумраке, — и теперь перед ним был только лес. Живой. Огромный. Шумный. Фма'то бежал достаточно быстро — быстрее, чем Сэм ожидал, — но медленнее, чем те пятеро. Его ритм был ровным, дыхание глубоким, и Сэм чувствовал, как под ним работают мощные мышцы, как перекатываются лопатки, как хвост балансирует на поворотах. Он не гнал. Он просто бежал. И Сэм был ему за это благодарен. Их путь начался. Впереди был Лесной ручей — первая контрольная точка.

***

Первые несколько сотен метров дались Сэму легче, чем он ожидал. Тропа у южного корня Древа была широкой, утоптанной десятками копыт за многие годы испытаний. Земля здесь была мягкой, покрытой коротким серебристым мхом, который гасил удары, и Фма'то бежал ровно, уверенно, без резких рывков. Но это была обманчивая лёгкость — затишье перед спуском. А потом тропа пошла вниз. Склон начинался плавно — почти незаметно, — но с каждым шагом становился всё круче. Деревья расступались, открывая простор, и впереди, в просветах между стволами, уже виднелась далёкая сиреневая дымка леса. Па'ли почуяли простор. Их ритм изменился — шаг стал длиннее, дыхание чаще, мышцы напряглись в предвкушении скорости. Сэм почувствовал это всем телом: Фма'то под ним начал разгоняться, и мир вокруг стал смазываться по краям. Впереди, метрах в ста, он ещё видел их — спины соперниц, мелькающие между деревьями. Пять фигур, пригнувшихся к гребням своих па'ли. Они неслись вниз по склону с той же естественной грацией, с какой делали всё остальное: без страха, без колебаний, без тени сомнения. Их косы развевались за спинами, их хвосты балансировали, их боевые кличи — гортанные, пронзительные — эхом разносились по лесу. Сэм видел, как первая претендентка, та, что с длинной косой, обошла вторую на повороте и ушла в отрыв. Видел, как Сей'ки, не уступая, прижалась к шее своего па'ли и исчезла за деревьями. Видел — и терял их одну за другой, потому что не мог и не хотел гнаться. Фма'то рвался вперёд. Сэм чувствовал это: его па'ли, молодой и сильный, хотел бежать. Его мышцы напрягались, копыта били в землю с глухим, ритмичным гулом, и каждый шаг отдавался в теле Сэма толчком. Он сдерживал его — не грубо, не резко, а мягко, как учил Цейк, — но это требовало усилий. Его руки, сжимавшие поводья, начали уставать уже сейчас, на первых километрах. «Не дёргай», — прозвучал в голове голос Цейка, спокойный и ровный. «Держи корпус назад. Доверяй ему». Сэм чуть отклонился в седле, перенося вес назад, и ослабил натяжение поводьев ровно настолько, чтобы дать Фма'то понять: он не мешает. Он доверяет. И па'ли, словно почувствовав это, выровнял ритм. Он всё ещё бежал быстро — быстрее, чем Сэму было комфортно, — но теперь это был управляемый бег. Не паника. Не гонка. Просто движение. Поворот. Ещё один. Тропа вильнула влево, огибая выступ скалы, и Сэм наклонился вместе с Фма'то, прижимаясь к его шее. Ветер хлестал по лицу, высекая слёзы из глаз. Ветки мелькали над головой — низкие, опасные, — и Сэм инстинктивно пригнулся ещё ниже. Одна из них задела его по спине, но несильно — просто напоминание о том, что он в лесу. К тому моменту, когда тропа начала выравниваться, он уже потерял всех. Соперницы исчезли — ни спин, ни криков, ни мелькания между стволами. Только лес. Только топот копыт. Только его собственное дыхание — частое, сбивчивое, — и ровное, мощное дыхание Фма'то. Они были одни на этом участке.

***

Тропа сузилась. Плавный спуск остался позади, и теперь дорога уходила в густой лес, который Сэм видел с опушки и который казался ему тёмным, даже когда солнце стояло в зените. Теперь, когда кроны сомкнулись над головой, свет и вовсе померк: он просачивался сквозь многоярусную листву приглушёнными, зеленовато-золотыми полосами, которые дрожали и перемещались по мере того, как ветер качал ветви. Воздух стал влажным, тяжёлым, пахнущим прелой листвой и мхом. Лесной участок начался. Здесь было не до скорости. Тропа петляла между деревьями — старыми, исполинскими, чьи стволы были так широки, что за ними мог бы спрятаться целый па'ли. Корни, толстые и узловатые, пересекали дорогу через каждые несколько метров, образуя естественные барьеры высотой по колено. Ветки свисали низко — некоторые на уровне плеч Сэма, а некоторые и ниже, — и ему приходилось постоянно пригибаться, чтобы не получить удар по лицу. Фма'то, казалось, чувствовал эти препятствия заранее: он замедлялся перед корнями, перешагивал их осторожно, но пару раз всё же споткнулся — копыто попало в скрытую под мхом ямку, и па'ли качнулся. Сэм удержался в седле — спасибо тренировкам с Тсу'теем, — но сердце на секунду подпрыгнуло к горлу. Он старался держать ровный темп. Честно старался. Но через несколько километров понял: это бессмысленно. Он всё равно придёт последним. Так какая разница — на пять минут позже или на десять? Он не гнался за победой. Он гнался за выживанием. И выживание сейчас означало — беречь Фма'то. Беречь себя. Не рисковать. — Nì'aw, — сказал он, чуть натягивая поводья. Фма'то, словно только этого и ждал, сбросил темп. Его дыхание, до этого частое и глубокое, выровнялось. Шесть ног задвигались медленнее, ритмичнее, и тряска, которая последние полчаса выбивала из Сэма душу, сменилась мерным покачиванием. Они шли шагом. Через лес. Через испытание. Как будто это была... Воскресная прогулка? И Сэм вдруг осознал, что он сам — своими руками — превратил гонку в моцион. Он, участник состязания, претендент, человек, за которого болели и которого провожали со слезами на глазах, ехал шагом по маршруту, как старый дедушка, который вышел проветрить суставы. Он представил себе лица Тсу'тея и Пей'лы, если бы они его сейчас увидели. Представил, как Тсу'тей возмущённо фыркает, а Пей'ла снова начинает плакать — но на этот раз от смеха. И он засмеялся. В голос. Сам над собой. Смех получился нервным, но искренним — он разнёсся по пустому лесу и вернулся к нему приглушённым эхом. — Знаешь, Фма'то, — прошептал он, отсмеявшись и вытирая глаза свободной от поводьев рукой, — если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что я буду участвовать в скачках на шестиногом инопланетном звере и превращу это в пешую прогулку, я бы, наверное, попросил у этого человека телефон моего психиатра. Но вот мы здесь. И я даже не против. Фма'то фыркнул — то ли в ответ, то ли просто потому что в нос попала мошка. Сэм предпочёл считать, что в ответ. Они шли дальше. Лес был тих — только шум ветра в кронах, да редкие крики далёких птиц, да мерный стук копыт по мягкой земле. И Сэм, чтобы не нервничать (потому что он очень, очень боялся встретить кого-либо из крупных хищников на своём пути), начал говорить. О науке. О том, что знал лучше всего. — Видишь этот мох? — сказал он, указывая на серебристый налёт на стволе, — Это симбиотический организм. Гриб и водоросль. Лишайник. Он впитывает влагу из воздуха и перерабатывает её в питательные вещества. Удивительно, правда? На Земле такие тоже есть, но здесь они светятся. Это потому, что в их клетках содержатся фотопротеины... Фма'то не отвечал. Он шёл вперёд, изредка прядая ушами, и, кажется, слушал. По крайней мере, Сэму хотелось так думать. И от этого — от мерного покачивания в седле, от тишины леса, от звука собственного голоса, — ему становилось спокойнее. Он всё ещё боялся. Но этот страх больше не сжимал лёгкие. Он стал почти привычным. Как старый спутник, с которым ты давно в пути.

***

Лес постепенно начал редеть. Сначала это было почти незаметно — просто между стволами стало чуть больше света, чем раньше. Потом тропа расширилась, и Фма'то пошёл увереннее, уже не перешагивая через корни, а свободно ступая по ровной земле. А потом Сэм услышал это. Шум воды. Сначала тихий — просто шёпот среди листвы, — но с каждым шагом всё громче, всё отчётливее. Он превращался в журчание, потом в плеск, потом в ровный, глубокий гул, который заполнял собой всё пространство. Лесной ручей. Первая контрольная точка. Она была уже близко. Тропа сделала последний поворот, и деревья расступились. Сэм невольно натянул поводья, останавливая Фма'то у кромки берега, и замер. Лесной ручей оказался совсем не таким, каким он его себе представлял. Это был не узкий поток, который можно перешагнуть в три шага, а настоящая река — широкая, метров двадцать в поперечнике, с прозрачной водой, которая текла быстро, но без бурления, словно жидкое стекло. Дно просвечивало сквозь толщу воды: гладкие камни, разноцветная галька, длинные водоросли, которые колыхались в такт течению. Над водой, ближе к противоположному берегу, дрожала радужная дымка — водяная пыль, поднимавшаяся от небольшого переката. Солнце, пробивавшееся сквозь кроны, падало на воду золотыми пятнами, и ручей переливался оттенками бирюзового, синего и изумрудного. Сэм выдохнул. Это было красиво. Очень красиво. Так красиво, что он на секунду забыл, что участвует в гонке. Он просто сидел в седле и смотрел, как вода бежит по камням, как ветер колышет высокие травы на противоположном берегу, как в воздухе мелькают крошечные биолюминесцентные насекомые, похожие на живые искры. Он мысленно повторил советы, которые ему давали все кому не лень. «У ручья держись правее, там мельче». Это была Тси'ра. «Не гони — вода скроет камни, можно повредить ногу па'ли». Это был Цейк. «Пересекай под углом, не перпендикулярно». Это был Тсу'тей. «И не забудь послушать рог». Это был Ка'ну. Сэм помнил всё. Он справится. Сэм уже собирался тронуть Фма'то с места, но задержался ещё на секунду, глядя на воду. Он знал этот ручей. Мо'ат рассказывала. Лесной ручей был одним из немногих водных источников на Пандоре, пригодных для питья человеком. Его вода содержала уникальный набор микроорганизмов — тех самых, что разлагали органику, — но при этом была свободна от токсичных соединений, характерных для большинства пандорианских водоёмов. На'ви пили из него с древности. Грейс Огустин брала здесь пробы. И где-то в лаборатории на Земле когда-то давно хранились её записи об этом ручье. Сэм облизнул пересохшие губы. От нервов он выхлестал всю воду из фляги ещё перед стартом — буквально осушил её до дна, пока ждал сигнала, — и теперь, глядя на эту чистую, прозрачную, пригодную для питья воду, он вдруг остро, до рези в горле, осознал, как же ему хочется пить. И как же он устал. Скачка — даже такая медленная, как у него, — требовала немалых сил. Его мышцы, всё ещё напряжённые после спуска, гудели. Его спина, отвыкшая от долгого сидения в седле, ныла. Его бёдра, сжимавшие бока Фма'то, горели от напряжения. Это работало не хуже тренажёрного зала. Даже лучше. Он легонько хлопнул Фма'то по тёплой шее. — Дружок, давай-ка мы оба выпьем воды. Ты заслужил. Я заслужил. Мы оба заслужили. Он спустился с седла — не без труда: ноги затекли, и приземление вышло более тяжёлым, чем ему хотелось бы. Придержавшись за стремя, он подвёл Фма'то к самой кромке воды. Па'ли, не заставляя просить дважды, опустил голову и начал пить — жадно, глубоко, втягивая воду мягкими губами. Сэм присел рядом, зачерпнул воду — холодную, чистую, — и наполнил флягу до краёв. Сделал несколько глотков. Ещё. Ещё. Вода была вкусной. Ледяной. Живой. А потом он просто рухнул на спину — прямо на мох, раскинув руки. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась. Небо над головой было сиреневым, с проблесками золотого, и кроны деревьев качались в такт ветру. Какое-то время он просто лежал и наслаждался. Теплом солнца на лице. Прохладой мха под спиной. Тишиной леса, нарушаемой только плеском воды и мерным дыханием Фма'то. Па'ли стоял рядом, у самой кромки, и пил — долго, основательно, с тем же спокойным терпением, с каким делал всё остальное. Сэм слушал, как вода хлюпает в его губах, и чувствовал, как напряжение медленно уходит из мышц. А потом Фма'то, видимо, решил, что отдых затянулся. Он оторвался от воды, повернул голову — свою огромную, с влажными глазами и мягкими губами, — и, не долго думая, ткнулся мордой Сэму прямо в живот. — Ой! — Сэм подскочил на месте. Морда у Фма'то была мокрой после ручья, и холодные капли разлетелись по его комбинезону, — Ты чего?.. Фма'то фыркнул — на этот раз с каким-то особенно выразительным, почти озорным присвистом, — и Сэм мог бы поклясться, что в его огромных тёмных глазах мелькнуло что-то очень похожее на смех. Па'ли снова ткнулся носом ему в бок, на этот раз мягче, и Сэм, не удержавшись, засмеялся. Негромко. Но искренне. — Ты что, играешь? — спросил он, всё ещё посмеиваясь и вытирая капли с живота, — Ты, шестиногое, бронированное, терпеливое создание, решило поиграть? Именно сейчас? Посередине маршрута? Фма'то фыркнул снова и мотнул головой — жест, который Сэм интерпретировал как «да, именно сейчас, и что ты мне сделаешь?». — Ничего. — ответил Сэм, всё ещё улыбаясь, — Абсолютно ничего. Ты прав. Мы никуда не торопимся. Всё равно первыми не финишируем. Так что... — он потянулся и погладил па'ли по влажному носу, — Давай ещё минутку. Просто ты, я и этот ручей. Идёт? Фма'то, кажется, был согласен. Он опустил голову и принялся щипать мох, а Сэм остался стоять на берегу, прислонившись спиной к его тёплому боку.

***

Отдых закончился. Сэм поднялся с мха, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и забрался обратно в седло — на этот раз без команды «опуститься»: он использовал выступающий из берега корень как подставку. Фма'то терпеливо ждал, пока он устроится, и, когда Сэм наконец взял поводья, шагнул в воду без колебаний. Ручей встретил их холодом. Даже сквозь ботинки Сэм почувствовал, как ледяная вода обтекает ноги Фма'то, и поёжился — хотя его самого вода не коснулась. Па'ли вошёл в поток осторожно, высоко поднимая ноги, и Сэм ощутил, как его тело под седлом напряглось: Фма'то не боялся, но был внимателен. Он чувствовал дно каждым копытом — шестью чувствительными точками, которые улавливали малейшие неровности. Сэм доверился ему полностью. В выбранном месте — правее основного русла, там, где Тси'ра советовала держаться, — вода действительно была мельче. Она доходила Фма'то только до середины голени, не выше, и течение здесь было спокойнее: не бурный поток, а плавное, размеренное движение воды, которое огибало крупные камни, а не разбивалось о них. Сэм смотрел вниз, на прозрачную воду, и видел, как галька перекатывается по дну, как солнечные лучи преломляются, создавая на подводных камнях дрожащие золотые узоры. Плеск. Мерный, ритмичный. Копыта Фма'то погружались в воду с глухим звуком, поднимали фонтаны брызг, которые сверкали в солнечном свете и оседали на шкуре па'ли мелкой алмазной пылью. Несколько капель долетели до лица Сэма — холодные, освежающие. Он не стал их вытирать. Ему нравилось это ощущение: вода, ветер, движение. Они пересекли середину ручья. Теперь берег был уже близко — до него оставалось несколько метров. Фма'то ускорил шаг, и в этот момент сверху, с неба, раздался звук. Рог. Низкий. Протяжный. Он прокатился над лесом, отразился от воды и эхом вернулся от дальних скал. Это был звук рога Нока — Сэм узнал его по тону: более глубокий, чем у других, с лёгкой вибрацией на конце. Его наблюдатель только что подтвердил: первая контрольная точка пройдена. Сэм выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. Фма'то выбрался на противоположный берег, встряхнулся всем телом — от головы до кончика хвоста, — и Сэм, улыбаясь, потрепал его по мокрой шее. — Одна есть. — сказал он, — Осталось две. Поехали дальше.

***

После ручья тропа снова сузилась, уводя их вглубь леса. Здесь было темнее, чем на предыдущем участке: кроны смыкались так плотно, что солнечный свет едва пробивался сквозь листву, и всё вокруг казалось зеленовато-сумеречным. Воздух стал влажным, тяжёлым, пахнущим стоячей водой и прелыми листьями. Где-то впереди, ещё невидимая, но уже ощутимая, лежала Старая Костница — и болото, которое её окружало. Сэм помнил совет Сей'ки. «У Костницы болото только с восточной стороны. Если держаться западнее, там твёрдая земля». Он повторил это про себя, как мантру, и чуть натянул левый повод, направляя Фма'то западнее. Па'ли послушно сменил курс, и какое-то время всё шло хорошо. Земля под копытами была мягкой, но не проваливалась. Сэм уже начал думать, что самое страшное позади. А потом Фма'то ступил — и земля ушла у него из-под ног. Это произошло мгновенно. Только что они шли по твёрдой на вид поверхности — мшистой, покрытой мелкими цветами, — и вдруг передние ноги па'ли провалились в пустоту. Фма'то всхрапнул — коротко, испуганно, — и рванулся вперёд, пытаясь выскочить, но только увяз глубже. Трясина чавкнула, смыкаясь вокруг его ног, как живая. Сэма качнуло вперёд — он едва не перелетел через голову па'ли, но успел вцепиться в поводья и прижаться к седлу. — Тихо! Тихо, Фма'то, тихо! — выдохнул он, хотя его собственное сердце колотилось где-то в горле. Па'ли запаниковал. Его глаза расширились, дыхание стало частым и хриплым, он попытался рвануться снова — и на этот раз провалился по грудь. Трясина жадно засасывала его, издавая влажный, хлюпающий звук, от которого у Сэма волосы встали дыбом. Ещё одно движение — и Фма'то уйдёт под воду. — Стоять! — крикнул Сэм, натягивая поводья. Не грубо, не резко — ровно так, как учил Цейк, — Стоять, слышишь? Не двигайся! Фма'то замер. Его бока тяжело вздымались и опускались, ноги дрожали от напряжения, но он замер. Сэм, стараясь не делать резких движений, спрыгнул с седла — вернее, сполз, потому что спрыгивать было некуда: земля вокруг тоже была ненадёжной. Он приземлился на относительно твёрдый участок — мох здесь был толще, и корни какого-то дерева уходили под воду, создавая естественную опору. — Хорошо. — прошептал он, — Хорошо. Ты молодец. Ты умница. А теперь давай выбираться. Он схватил поводья обеими руками, упёрся ногами в корень и потянул. Не рывком — ровным, постоянным усилием. Фма'то, почувствовав направление, рванулся вперёд — и на этот раз его передние ноги нашли опору. Ещё рывок. Ещё. Трясина нехотя, с влажным чавканьем отпустила его. Фма'то выбрался — перемазанный, дрожащий, но целый. Он встряхнулся всем телом, разбрызгивая грязь, и Сэм, не удержавшись, прижался лбом к его мокрому плечу, переводя дыхание и всё ещё чувствуя, как колотится сердце. — Как же ты меня напугал. — прошептал Сэм, не поднимая головы, — Я боялся, что ты реально утонешь. Что эта трясина засосёт тебя целиком, и я ничего не смогу сделать. Что я буду стоять на этом берегу и смотреть, как ты уходишь под воду, а потом... Потом мне придётся возвращаться одному. Без тебя. Понимаешь? Без тебя. Он отстранился и посмотрел на па'ли — на его перемазанную морду, на его огромные, всё ещё испуганные глаза, на его дрожащие ноги. — Ты мой единственный напарник в этой гонке. Ты мой друг. Мой шестиногий, бронированный, терпеливый друг. И если бы с тобой что-то случилось... — он осёкся, — Я бы себе этого не простил. Никогда. Так что, пожалуйста, давай больше не проваливаться в трясину. Договорились? Фма'то фыркнул — на этот раз устало, но в его глазах уже не было паники. Он ткнулся носом в плечо Сэма, и тот, не удержавшись, погладил его по влажной щеке. Они справились. Оба. И теперь им нужно было ехать дальше. Сэм дал им обоим ещё несколько секунд, чтобы отдышаться. Потом выпрямился, огляделся и нашёл взглядом твёрдую тропу — западнее, как и говорила Сей'ки. Теперь он знал, куда идти. Он снова забрался в седло, и они двинулись дальше. Медленно. Осторожно. Но вперёд.

***

Они продолжили путь, держась западнее. Трясина осталась позади — мокрая, чавкающая, голодная, — и Сэм чувствовал, как с каждым шагом Фма'то напряжение в его мышцах понемногу спадает. Па'ли больше не дрожал, его дыхание выровнялось, и он снова шёл своим обычным, размеренным шагом — тем самым, который так успокаивал Сэма. Но сам Сэм всё ещё был настороже. Лес вокруг изменился: деревья стали ниже, корявее, их стволы были оплетены толстым слоем мха, а земля под копытами чавкала даже там, где казалась твёрдой. Воздух стал спёртым, тяжёлым, насыщенным запахом гнили и чем-то ещё — сладковатым, приторным, от чего у Сэма слегка кружилась голова. А потом он увидел их. Грибы. Они росли впереди, слева от тропы, целой колонией — штук двадцать, не меньше, теснящихся друг к другу, как бледные, раздутые пальцы, тянущиеся из земли. Их шляпки были неестественно белыми, почти светящимися в полумраке, а ножки — тонкими, полупрозрачными, с пульсирующими прожилками. Сэм узнал их сразу. Мо'ат показывала ему такие на одном из уроков — она называла их txepìva — «пепельные слёзы». Красивое название для смертельно опасной вещи. Он натянул поводья, останавливая Фма'то. Па'ли замер, и его уши встали торчком — он, кажется, тоже чувствовал опасность. — Так... — прошептал Сэм, — Так, так, так. Он знал об этих грибах. Мо'ат рассказывала подробно: при малейшем прикосновении — даже от дуновения ветра, даже от шагов слишком близко проходящего животного, — они выбрасывают облако спор. Эти споры, попадая в дыхательные пути, вызывают удушье и временный паралич. Не смертельный — Мо'ат говорила, что через час-два отпускает, — но час-два в этом лесу, без движения, без защиты, были равносильны смерти. Ни один хищник не откажется от добычи, которая не может пошевелиться. Бежать стремглав у них не было ни сил, ни возможности. Фма'то выдохся — после трясины он шёл медленнее обычного, и Сэм чувствовал, что его па'ли нуждается в отдыхе. Сам он тоже был измотан. Мышцы ныли, спина болела, а голова всё ещё кружилась от болотных испарений. Никакого галопа. Никакого рывка. Только шаг. Медленный, осторожный шаг — через это минное поле. И тогда Сэм вспомнил о платке. Он сунул руку в карман комбинезона и вытащил его. Обычный хлопковый платок. Он хранил его на самый крайний случай — как жгут, как перевязочный материал, как всё, что угодно. И сейчас этот случай настал. — Прости, — пробормотал он платку, — ты был хорошим платком. Он разорвал его на две части. Ткань поддалась с тихим треском — хло́пок, ослабленный стирками в пандорианской воде, рвался легко. Сэм опустился на колени у края тропы, где из-под мха сочилась тонкая струйка воды (питьевую из фляги он не мог растрачивать попусту) — остаток далёкого ручья, — и намочил оба куска. Мокрая ткань лучше фильтрует воздух. Этому его научила не Мо'ат — этому его научили на курсах выживания ещё на Земле, когда он готовился к полевым экспедициям. Кто бы мог подумать, что эти навыки пригодятся ему... Здесь. Одну половину он обвязал вокруг своего лица — закрыл нос и рот, затянул узел на затылке. Дышать стало труднее, но терпимо. Вторую половину он аккуратно, стараясь не напугать Фма'то, обвязал вокруг его морды — так, чтобы ткань закрывала ноздри. — Знаю, это неудобно. — сказал он, поправляя узел, — Потерпи. Это ненадолго. Фма'то фыркнул — приглушённо, сквозь ткань, — но не стал сопротивляться. Он доверял Сэму. И это доверие стоило больше всего. Они двинулись вперёд. Медленно. Осторожно. Сэм направлял Фма'то, стараясь обходить грибы как можно дальше — но тропа была узкой, а колония разрослась широко. Выбора не было. Пришлось идти прямо через них. Фма'то ступил — и один из грибов, задетый краем копыта, лопнул. Беззвучно — только облако, белое и густое, как молоко, вырвалось наружу и расползлось в воздухе. За ним — второй. Третий. Сэм не видел, но чувствовал, как воздух вокруг становится плотнее, тяжелее, как запах — даже сквозь мокрую ткань — проникает в лёгкие. Сладкий. Приторный. Опасный. Он задержал дыхание. Сильнее прижал ткань к лицу. Сжал колени, поторапливая Фма'то, и па'ли, кажется, понял: он ускорил шаг, насколько мог, перебираясь через невидимые кочки. Облако спор окутало их — на секунду, на две, — и Сэм почувствовал, как его тело вдруг стало чужим. Руки, сжимавшие поводья, налились свинцом. Веки отяжелели. Вдох — слишком короткий, слишком слабый, — обжёг горло. А потом они вышли из облака. Фма'то, кажется, почти не пострадал — он лишь встряхнул головой и фыркнул, стряхивая остатки ткани с морды. Но Сэм чувствовал, как мир вокруг плывёт. Его голова кружилась — мягко, как после бокала вина, — а руки дрожали, и перед глазами всё слегка расплывалось. Он сделал глубокий вдох — уже без платка, чистый воздух леса, — и закашлялся. Но это был хороший кашель. Очищающий. — Ладно. — прошептал он, — Ладно. Мы прошли. Ты молодец. Я... Я тоже молодец. Наверное. Он выпрямился в седле, насколько мог, и они двинулись дальше. До Костницы оставалось совсем немного.

***

Они вышли из болота, и лес перед ними расступился. Старая Костница возникла из тумана, как возникают все великие и жуткие вещи — не сразу, а постепенно. Сначала Сэм увидел очертания — огромные, нечеловеческие, заслоняющие полнеба. Затем, по мере того как Фма'то шаг за шагом приближался к ней, очертания обрели плоть. Это был скелет. Танатора. Настоящий. Рёбра, каждое размером с хорошее дерево, вздымались над землёй, образуя арку высотой метров в десять. Позвоночник — гибкий, изогнутый, с торчащими в стороны остистыми отростками — тянулся на двадцать метров, уходя в тень дальних деревьев. Череп лежал отдельно, чуть поодаль, полузарывшись в мох. Его глазницы — пустые, огромные, размером с обеденный стол каждая, — смотрели в небо с тем же выражением вечного покоя, с каким старые руины смотрят на проходящих мимо людей. Всё это было покрыто мхом. Толстым, серебристым, светящимся в полумраке. Мох оплетал кости, как вторая кожа, и в тех местах, где он рос особенно густо, скелет казался не мёртвым — спящим. Казалось, что танатор просто лёг отдохнуть, и лес, приняв его, укрыл своим одеялом. Сэм замер. Он не мог отвести взгляд. Это было жутко. И одновременно — красиво. Так красиво, как может быть красива только смерть, превратившаяся в часть жизни. Кости, когда-то бывшие оружием, стали опорой для мха. Плоть, когда-то бывшая живой, стала почвой для новых растений. И в этом был какой-то странный, почти религиозный смысл — тот самый круговорот, о котором говорила Мо'ат. Эйва забирает. Эйва возвращает. Сверху, с неба, раздался второй рог. Низкий, протяжный, с лёгкой вибрацией на конце. Нок подтвердил: контрольная точка пройдена. Две позади. Осталась одна. Но Сэм не торопился. Он чувствовал себя отвратительно. Споры, которые он вдохнул на болоте, продолжали действовать. Его тело не слушалось: руки дрожали, ноги были ватными, а перед глазами всё ещё плыли тёмные пятна. Хуже всего было с горлом. Оно сжималось — не постоянно, а приступами: внезапно, без предупреждения, дыхание перехватывало, и Сэм начинал задыхаться. Не так, как при астме — у него никогда не было астмы, — а иначе. Как будто кто-то невидимый сдавливал его трахею пальцами, а потом отпускал. Воздух проходил, но каждый такой спазм отнимал силы. Это был ужасный вид пытки: ты вроде умираешь — но не можешь. Ты вроде дышишь — но каждый вдох даётся с боем. И это выматывало больше, чем сама скачка. Сэм легонько хлопнул Фма'то по шее. — Привал, дружок. — прошептал он, — Давай передохнём. Он спустился с седла — на этот раз почти упал, потому что ноги подогнулись, — и, держась за стремя, доковылял до тени под рёбрами танатора. Здесь было прохладно и тихо. Мох здесь рос особенно густо — мягкий, пружинистый, как лучшая постель. Сэм опустился на него спиной к кости и закрыл глаза. Фма'то, не дожидаясь команды, опустился рядом — сначала передние ноги, потом средние, потом задние, — и лёг, вытянув шею. Его дыхание было глубоким и ровным, и Сэм, прижавшись к его тёплому боку, почувствовал, как дрожь в его собственном теле понемногу утихает. Но просто сидеть было нельзя. Лес не прощал беспечности. Даже здесь, у Костницы, где, казалось, сама смерть отпугивала хищников, нужно было защищаться. Сэм заставил себя подняться — медленно, опираясь на бок Фма'то, — и осмотрелся. Ему нужно было растение. То самое, которое показывала ему Тси'ра на одном из уроков. Syeha'tsyul — «храбрый цветок», как называли его на'ви. Оно росло у подножия старых деревьев и имело резкий, почти химический запах, который отпугивал насекомых и мелких хищников (большие к скелету даже не приближались). Сэм нашёл его почти сразу — целая грядка этих растений, с мелкими фиолетовыми цветками и острыми, как бритва, листьями, росла у основания черепа танатора. Он сорвал несколько стеблей, стараясь не порезаться, и вернулся к Фма'то. Сэм разложил стебли вокруг них — не просто бросил, а аккуратно, полукругом, создавая барьер. Запах, резкий и горьковатый, поплыл в воздухе. Теперь, если какой-нибудь хищник подойдёт слишком близко, он почувствует этот запах и, скорее всего, развернётся. По крайней мере, так говорила Тси'ра. Сэм надеялся, что она была права. Он снова опустился на мох, привалился спиной к боку Фма'то и закрыл глаза. Горло снова сжалось — короткий спазм, — и Сэм закашлялся, прижимая ладонь к груди. Но кашель прошёл. Воздух вернулся. Он был жив. Он был у Старой Костницы, в тени мёртвого танатора, рядом со своим па'ли, и он был жив. И это было главным.

***

Отдых у Старой Костницы не был долгим. Сэм позволил себе ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы спазм в горле утих, а дрожь в руках стала терпимой. Фма'то, казалось, восстановился быстрее — он лежал, вытянув шею, и его дыхание было глубоким и ровным. Когда Сэм наконец поднялся, па'ли последовал его примеру: сначала поднялся на передние ноги, потом на средние, потом на задние, и встряхнулся всем телом. — Поехали. — сказал Сэм, — Последняя точка. Потом — домой. Он забрался в седло, и они двинулись дальше. Лес начал меняться почти сразу. Деревья, до этого высокие и густые, стали редеть. Их стволы становились тоньше, кривее, а ветви — короче. Земля под копытами Фма'то из мягкой, мшистой превратилась в каменистую, твёрдую. Сэм чувствовал это даже через седло: каждый шаг отдавался уже не глухим толчком, а резким, звонким ударом. Впереди, за деревьями, начали проступать очертания гор — Аллилуйские горы, те самые, парящие, но сейчас их подножие было твёрдо привязано к земле. Туда-то и лежал их путь. Тропа пошла вверх. Сначала полого, затем всё круче. Фма'то замедлился — он уже не шёл своим обычным, размеренным шагом, а ступал осторожно, выбирая, куда поставить копыто. И было отчего: земля здесь была усеяна камнями. Мелкая осыпь — щебень и крошка, — покрывала склон, и под ногами всё время что-то хрустело и осыпалось. Сэм вспомнил совет Сей'ки: «У Пещеры Эха осыпь мелкая только сверху. Если пустить па'ли шагом и придерживаться левого края, он не поскользнётся». Он чуть натянул левый повод, направляя Фма'то к скальной стене, и па'ли послушно сместился. Здесь, у самого края, действительно было легче. Скала служила опорой — Фма'то почти тёрся о неё боком, и это придавало ему уверенности. Камни здесь были крупнее, не такие сыпучие, и копыта находили твёрдую опору. Сэм, пригнувшись к шее па'ли, смотрел вперёд и считал шаги. Десять. Двадцать. Тридцать. Осыпь скользила под ногами, но Фма'то держался. Его мышцы напрягались, и Сэм чувствовал эту дрожь — не страха, а усилия. А потом тропа выровнялась, и они вышли к Пещере Эха. Вход в пещеру был огромен. Он зиял в скальной стене, как раскрытый рот какого-то древнего, каменного зверя. Сверху, с выступа, свисали светящиеся лианы — длинные, бледно-голубые, они колыхались от ветра и создавали вокруг входа мерцающий занавес. Изнутри доносился звук — не вой, не гул, а именно звук падающей воды: где-то в глубине пещеры был подземный источник. И любой шорох, любой шаг, любой вдох здесь действительно отдавался эхом — мягким, долгим, как будто пещера слушала и отвечала. Сэм остановил Фма'то. Он смотрел на этот вход, на эти лианы, на этот тёмный провал, и чувствовал, как внутри разливается что-то очень похожее на... Покой. Они дошли. Третья точка. Последняя. Дальше — только обратный путь. Сверху, с неба, раздался третий рог. Низкий. Протяжный. С лёгкой вибрацией на конце. Нок подтвердил: контрольная точка пройдена. Сэм закрыл глаза. Три рога. Три точки. Он прошёл их все. Он не упал. Он не сошёл с дистанции. Фма'то был жив и, кажется, даже не слишком устал. А он сам... Он сам всё ещё дышал. Спазмы в горле стали реже. Голова всё ещё кружилась, но это было терпимо. Он справился. Он действительно справился. Он легонько похлопал Фма'то по тёплой шее и усмехнулся — тихо, почти про себя. — Знаешь, если бы я сейчас сказал кому-то из своих, с Земли, где я нахожусь, они бы не поверили. Вообще. Ни на секунду. Я, Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист, автор трёх публикаций и обладатель патента на портативный спектрометр, сижу на шестиногом бронированном звере у входа в пещеру на планете Полифем, что вращается вокруг Альфа-Центавра А, в двадцати пяти километрах от Древа Домов, где живут трёхметровые синие гуманоиды с хвостами. И я только что прошёл три контрольные точки скачки, в которой участвую в качестве претендента на... — он осёкся, — Ну, ты понял. Кому скажи — не поверят. Фма'то фыркнул — кажется, он уже привык к этим монологам и относился к ним с философским спокойствием. — А знаешь, что самое смешное? — продолжил Сэм, — Самое смешное — это то, что всё это великолепие, — он обвёл рукой пещеру, горы, лес, — держится на физике. На чистой, беспримесной, невероятной физике. Вот эти горы, Фма'то, они же парят. Парят! Ты к этому привык, ты здесь родился, для тебя летучие скалы — это как для меня трамвай. Обыденность. Но я, когда впервые увидел их из иллюминатора скиммера, чуть не забыл, как дышать. Потому что это же... Это же эффект Мейснера в планетарном масштабе! Ты понимаешь? Унобтаний, который залегает под этими горами, — он сверхпроводник при комнатной температуре. Комнатной, Фма'то! На Земле за это Нобелевскую премию дали бы, не глядя. А здесь — целые архипелаги висят в воздухе, и никому нет дела. Фма'то переступил с ноги на ногу, и Сэм воспринял это как знак согласия. — Но это ещё не всё. — продолжал он, чувствуя, как голос, обычно дрожащий от страха, становится увереннее — так всегда бывало, когда он говорил о науке, — Эта пещера. Пещера Эха. Знаешь, почему здесь такое эхо? Не просто потому что стены каменные. Здесь особая акустика. Форма свода — видишь, какой он куполообразный? — работает как естественный резонатор. Звуковая волна ударяется о стены, отражается, фокусируется и возвращается обратно. Как в соборе. Как в римском Пантеоне. Только этот собор построила не рука человека, а вода, которая точила этот камень тысячи, может быть, миллионы лет. Карстовые процессы. Понимаешь? Вода растворяет известняк, создаёт пустоты, а потом уходит, оставляя после себя вот это. Он замолчал, глядя на лианы, колышущиеся у входа. Их свечение было мягким, ритмичным, почти гипнотическим. — А эти лианы... — прошептал он, — Они светятся. Фотопротеины. Те же, что и в мхе, и в грибах. Только здесь они реагируют на движение воздуха. Видишь, как они пульсируют? Это не просто свет. Это реакция на нас. На наше присутствие. Они чувствуют тепло наших тел и отвечают свечением. Мы для них — как солнце. Как маленькие, тёплые солнца. Он погладил Фма'то по гриве и вздохнул — легко, почти счастливо. — Я говорю тебе это, а ты, наверное, думаешь: «Зачем он мне это рассказывает? Я же па'ли. Я хочу есть мох и бежать домой». И ты прав. Мы должны ехать. Но... Спасибо, что слушаешь. Иногда мне просто нужно выговориться. А ты — лучший слушатель из всех, кого я знаю. Он легонько сжал колени, разворачивая Фма'то. — Пойдём домой, дружок. — прошептал он, — Пойдём домой.

***

Обратный путь давался легче. Не потому что дорога стала ровнее — она не стала, — а потому что они уже прошли её однажды. Сэм знал, где будет поворот, где будет спуск, где будет тот корень, о который Фма'то споткнулся в прошлый раз. И Фма'то, кажется, тоже знал. Он шёл увереннее, его шаг был более пружинистым, и он больше не прядал ушами на каждый шорох. Оба они чувствовали себя как старый автомобиль, который, проехав половину пути, наконец прогрелся и пошёл ровно — не быстро, но надёжно. Или как два путника, которые уже смирились с дорогой и перестали считать километры, просто двигаясь вперёд, потому что дом где-то там, за горизонтом, и он обязательно появится, если не останавливаться. Сэм даже начал клевать носом. Мерное покачивание в седле, тёплый бок Фма'то, приглушённый свет леса — всё это убаюкивало. Он поймал себя на том, что его веки смыкаются, а мысли становятся вязкими, как мёд. «Не спать. — сказал он себе, — Не спать. Ещё немного. Скоро будем дома». А потом он услышал звук. Это был не одиночный шорох. Не треск ветки. Не крик птицы. Это был целый хор — низкий, гортанный, переливчатый вой, который шёл не с одной стороны, а сразу отовсюду. Он раздавался из подлеска слева, из-за деревьев справа, где-то впереди и, кажется, даже позади. Сэм резко выпрямился в седле, сон как рукой сняло. Фма'то замер, и его уши встали торчком — теперь он слушал. И то, что он слышал, ему не нравилось. А потом Сэм увидел их. Вайпервольфы. Они выходили из теней — не все сразу, а по одному, по двое, бесшумно ступая по мху. Их было восемь. Восемь гибких, мускулистых тел, каждое размером с крупную земную собаку, но с повадками гиен и интеллектом приматов. Их шкуры — тёмно-серые, с фиолетовыми полосами, — переливались в сумеречном свете. Их глаза — шесть пар, двенадцать горящих янтарных точек, — смотрели на Сэма с холодным, расчётливым интересом. Они не рычали. Не лаяли. Просто окружали. Как и положено стайным хищникам: сначала — кольцо, потом — атака. Сэм заставил себя дышать. Медленно. Глубоко. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя думать. Он учёный, чёрт возьми. Он знает, что делать. Он знает, с чем имеет дело. Caniferratus pandorae. Вайпервольф. В отчётах RDA этот вид описывался как «один из самых опасных стайных хищников Пандоры». В отличие от танатора, который полагается на грубую силу, вайпервольфы использовали тактику. Их атаки были скоординированы: одни особи отвлекали жертву спереди, другие заходили с флангов, третьи — с тыла. Их укус не был ядовитым, но их челюсти обладали чудовищной силой сжатия — около полутора тысяч фунтов на квадратный дюйм, если верить данным полевых исследований. Этого хватало, чтобы перекусить человеческую ногу, как сухую ветку. Но у них были и слабости. Во-первых, они боялись огня — как и большинство хищников. Во-вторых, они полагались на численное превосходство: если разорвать кольцо, если показать, что ты опасен, если заставить их усомниться в лёгкости добычи, они могли отступить. В-третьих — и это Сэм помнил уже не из отчётов, а из рассказов Цейка у очага, — вайпервольфы уважали громкие звуки. Не боялись, но уважали. Громкий, низкий, уверенный голос мог заставить их замешкаться. А замешательство в стае — это шанс. Цейк рассказывал: «Если ты встретил стаю, не молчи. Кричи. Громко. Низко. Как воин перед боем. Если у тебя есть оружие — покажи его. Если нет — сделай вид, что есть. Они не нападают на того, кто не боится. Они нападают на того, кто бежит». Сэм не собирался бежать. Он не мог бежать — Фма'то не обгонит вайпервольфов. И он не мог драться — у него не было оружия. Но у него были знания. У него был голос. И у него был друг — шестиногий, бронированный. — Фма'то. — прошептал Сэм, — Стой. Стой и слушай. Вайпервольфы сжали кольцо. Один из них — самый крупный, видимо, вожак, — вышел вперёд. Его янтарные глаза встретились с глазами Сэма. Он оценивал. Сэм мысленно поморщился. Он понял, что сейчас ему придётся делать то, чего он никогда в жизни не делал. Ему придётся орать. Как безумный. Как индеец из старых вестернов — тех самых, где воины в боевой раскраске издают пронзительные кличи, размахивая копьями. При всём его уважении к коренным народам Земли и к на'ви, которые делали это естественно и устрашающе, — он, Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист, автор трёх публикаций, человек, который никогда не повышал голоса даже на лабораторного ассистента, — сейчас будет выглядеть как минимум нелепо. Как максимум — смешно. Потому что когда на'ви кричали, их боевые кличи были органичны. Они рождались из их физиологии: низкие, гортанные, переходящие в ультразвук, с вибрацией, которую человеческая гортань просто не могла воспроизвести. Их голоса рассекали воздух, как ножи. Их крики вселяли ужас. А он, Сэм, со своим тенором, со своим человеческим голосом, привыкшим к лекциям и лабораторным докладам, мог издать только жалкое подобие. И он знал это. Знал, что любой на'ви, услышав его «боевой клич», скорее всего, подавился бы смехом. Но на'ви здесь не было. Здесь были только он, Фма'то и восемь хищников, которые не разбирались в нюансах человеческого голоса. Им было важно не качество. Им была важна громкость. И уверенность. Ради выживания. Ради обещания, которое он дал Цейку. Ради Фма'то. Ради того, чтобы снова увидеть Древо Домов, четвёрку, Цейка. Ради этого он был готов унизиться перед самим собой. Ради этого он был готов заорать так, как никогда в жизни не орал. Он набрал в лёгкие побольше воздуха — и закричал. Не тонко, не испуганно, а низко, утробно, так громко, как только мог. Это был не боевой клич на'ви — это был крик человека, который больше не боялся выглядеть глупо. Крик учёного, который решил, что лучше быть живым и смешным, чем мёртвым и достойным. Одновременно с криком он взмахнул руками — резко, широко, — и захлопал в ладоши. Звук получился неожиданно громким, эхо отразилось от деревьев, и стая дрогнула. Фма'то, словно только этого и ждал, встал на дыбы. Его четыре ноги оторвались от земли, огромное тело заслонило Сэма, и он издал свой собственный крик — низкий, трубный, похожий на рёв раненого танатора. Передние копыта ударили воздух, и ближайший вайпервольф, тот самый, что подобрался слишком близко, отскочил назад. Вожак замер. Его янтарные глаза на секунду встретились с глазами Сэма — и в них что-то изменилось. Не страх. Скорее — переоценка. Эта добыча была странной. Она кричала. Она размахивала руками. Она не убегала. А рядом с ней было огромное шестиногое существо, которое тоже не убегало. Вожак издал короткий, отрывистый вой — и стая, повинуясь, начала отступать. Медленно. Нехотя. Но отступать. Через минуту лес снова был тих. Только эхо крика Сэма всё ещё дрожало в воздухе. Сэм опустил руки. Его горло саднило. Сердце колотилось. Он посмотрел на Фма'то — тот всё ещё стоял на дыбах, — и тихо, почти шёпотом, сказал: — Мы справились. Опять. Ты молодец. Фма'то твёрдо опустился на все шесть ног и фыркнул. И в этом фырканье Сэму послышалось что-то очень похожее на гордость. — Жаль, — прошептал Сэм, всё ещё переводя дыхание, — что со стороны устрашающе выглядел только ты. А я, кажется, снова опозорился.

***

Лес расступился, и впереди показалось Древо Домов. Его исполинский ствол, подсвеченный закатными лучами Альфа-Центавра А, сиял тёплым золотом, а кроны, уходящие в небо, уже начинали загораться биолюминесценцией — той самой, что с наступлением сумерек превращала дерево в живой маяк. Южный корень, от которого они стартовали, казалось, целую вечность назад, был уже близко. Сэм видел финишную линию — верёвку, натянутую между двумя столбами, — и несколько десятков фигур, всё ещё стоявших у неё. Толпа поредела. Победительница — должно быть, первая претендентка, — уже давно финишировала, и большая часть зрителей разошлась. Но те, кто остался, смотрели на Сэма. Он чувствовал их взгляды — не насмешливые, не презрительные, а другие. Кто-то смотрел с уважением: «Он дошёл». Кто-то — с удивлением: «Человек прошёл трассу». Кто-то — с тем особым, оценивающим прищуром, который означал: «Я думал, он сойдёт на первом ручье. А он ещё и едет». Фма'то, словно понимая торжественность момента, перешёл на шаг — медленный, усталый, но достойный. Его бока были в грязи, ноги — в болотной тине, а на морде всё ещё красовался след от ткани, которой Сэм завязывал ему ноздри. Но он шёл. Он прошёл весь этот путь — двадцать пять километров через спуски, болота, трясину и страх, — и теперь возвращался домой. А потом от группы зрителей отделились четыре фигуры и побежали к нему. Четвёрка. Тсу'тей, Тси'ра, Пей'ла и Ка'ну. Они бежали так, как бегают только на'ви — стремительно, бесшумно, — и за несколько секунд преодолели расстояние, отделявшее их от Сэма. — Сэм! Сэм! — Пей'ла первой добежала до него. Она буквально врезалась в бок Фма'то, и па'ли, к его чести, только фыркнул и не двинулся с места. По лицу Пей'лы текли слёзы — на этот раз не горькие, а радостные, — Ты вернулся! Ты живой! Я знала! Я верила! — Конечно, верила. — пробормотал Тсу'тей, но его голос дрогнул, а глаза подозрительно блестели, — Ты же сама сказала, что он справится. А потом ревела весь день. — Я не ревела! — Ревела. — подтвердила Тси'ра, и в её голосе, обычно сдержанном, слышалась та же радость, что и у остальных, — Мы все слышали. Ты ревела так громко, что икраны на верхних ветвях проснулись. — Это были не икраны, это была ты! — огрызнулась Пей'ла, но тут же снова повернулась к Сэму и схватила его за руку, — Ты грязный! И уставший! И пахнешь болотом! Но ты вернулся! Сэм открыл рот, чтобы ответить, но Тсу'тей не дал ему такой возможности. Он хлопнул его по плечу — от души, по-на'вийски, — и Сэм, не удержавшись в седле, покачнулся и едва не рухнул на землю. Только рука Тси'ры, вовремя подхватившая его за локоть, спасла его от позорного падения. — Осторожно! — воскликнула она, — Он еле держится! Ты хочешь, чтобы он сломал себе что-нибудь прямо на финише? — Он не сломает. — отмахнулся Тсу'тей, но его хвост всё ещё радостно хлестал воздух, — Он у нас живучий. Как... Как мох. На который всё время наступают, а он всё равно растёт. — Спасибо за сравнение. — прохрипел Сэм, — Очень лестно. Ка'ну, как всегда, ничего не сказал. Он просто стоял рядом и смотрел на Сэма — долгим, спокойным взглядом. Но его хвост, тёплый и пушистый на конце, легонько коснулся плеча Сэма. И это прикосновение сказало больше, чем любые слова. Сэм наконец спустился с седла — вернее, сполз, потому что ноги его не держали. Он стоял на твёрдой земле, прижимаясь боком к Фма'то, и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти невыносимое. Он дома. Он действительно дома. Чуть поодаль, у финишной линии, стояли Цейк и Нейтири. Цейк не бежал к нему — он не был из тех, кто бегает. Но он стоял — прямой, неподвижный, — и смотрел. Его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, встретились с глазами Сэма, и в этом взгляде было всё. Гордость. Облегчение. Тепло. И что-то ещё — что-то, что заставляло сердце Сэма биться чаще. Нейтири стояла рядом с братом. Она не улыбалась. Но когда Сэм пересёк финишную линию и четвёрка сомкнулась вокруг него, не выпуская из объятий, она кивнула. Коротко. Сдержанно. Но кивнула. Сэм, всё ещё стиснутый между Пей'лой и Тси'рой, поднял голову и спросил: — Сколько времени? Как долго меня не было? Тсу'тей, который единственный из всех сохранил способность говорить связно, ответил: — Уже почти шесть часов вечера. Ты пробыл в дороге двенадцать часов. Сэм моргнул. Двенадцать часов. Половина суток. Он провёл в седле двенадцать часов — с одним коротким привалом и несколькими вынужденными остановками. Неудивительно, что его тело чувствовало себя так, словно по нему проехался грузовик. — Двенадцать часов. — повторил он, — Это почти рабочий день на Земле. С переработкой. Мне положена премия за сверхурочные. Тсу'тей фыркнул. Тси'ра прыснула. Пей'ла, всё ещё всхлипывающая, вдруг издала гортанный смешок — сквозь слёзы, но смешок. Даже Ка'ну чуть приподнял уголки губ. А Сэм, глядя на них, подумал, что ради этого стоило пройти все двадцать пять километров. И даже трясину. И даже вайпервольфов. Краем глаза он заметил, что Нейтири — кажется, ему показалось? — чуть дёрнула уголком губ. Но он не был уверен. Может быть, просто тень упала. А может быть, и нет.