Нил 4-ever

День был серым, как и все предыдущие. Нил сидел на лавочке в чужом дворе — не в своём, а через три дома, где его никто не знал. Или не должен был знать. Но слухи ползли быстрее, чем он думал. Володя примостился рядом, подобрав колени к подбородку. Ботинки у него были развязаны, шнурки волочились по асфальту, но он не обращал внимания. Смотрел на Нила. Нил держал в руке осколок стекла. Край был острым, блестел на свету, как лезвие. Он водил им по деревянной спинке лавочки, выцарапывая буквы. Медленно, старательно, будто это было самое важное дело в его жизни. — Ну, что там? — спросил Володя, вытягивая шею. Нил не ответил. Стекло скрипело по дереву, оставляя белую борозду. Володя прочитал по слогам: — «Нил… четыре». А чего четыре? Тебе же четырнадцать. — Ну и что, — Нил пожал плечом. — Четыре — это цифра. Четыре навсегда. Нил навсегда. Володя хотел спросить, что это значит, но не спросил. Он уже научился не задавать лишних вопросов. Сверху, с балкона на третьем этаже, донёсся смех. — Эй, мелкие! — крикнул кто-то. Голос был хриплым, взрослым — не подростковым. Потом второй, третий. Компания парней лет семнадцати-восемнадцати, с банками пива в руках, перегнулись через перила. — Смотрите, художник объявился! — заржал один. — Лавочку портит, гадёныш. Нил даже не поднял головы. Продолжал водить стеклом по дереву, выводя букву за буквой. — Ну и чё ты там пишешь, сопляк? — крикнул другой, лысый, в спортивных штанах. — Завещание? Третий, самый громкий, перегнулся через перила так, что чуть не выпал: — Эй, рыжий! Тебя, кстати, в школе спрашивали. Хэтфорд, кажется? Наша Ленка про тебя рассказывала. Нил на секунду замер. Пальцы сжали стекло сильнее. — Слышишь, я к тебе обращаюсь! — рявкнул парень. — Шлюха малолетняя! Володя дёрнулся, посмотрел на Нила. Нил не двинулся с места. Только зубы стиснул — так, что желваки заходили под кожей. — Пошли, — прошептал Володя, дёргая Нила за рукав. — Уйдём отсюда. Не надо. — Сейчас, — спокойно ответил Нил. — Только допишу. Стекло скрипнуло в последний раз. Нил отставил руку, посмотрел на надпись. На деревянной спинке лавочки белело: Нил 4-ever Криво, неровно, буквы прыгали вверх-вниз, как пьяные. Но было видно. Нил отложил стекло на лавочку, встал. Отряхнул джинсы. Володя уже стоял рядом, готовый бежать. — Нил, ну пожалуйста, — прошептал он. Нил поднял голову на балкон. Парни орали, показывали пальцами, кидали вниз пустые банки. Одна упала рядом, звякнула об асфальт. — Чего уставился? — заорал лысый. — Давай, вали отсюда, пока цел! Нил медленно вскинул руку. Сжал кулак, выставил средний палец — не торопясь, будто делал это перед зеркалом. Посмотрел прямо на них. На секунду на балконе стало тихо. Потом рёв, мат, звон разбитого стекла. — Ах ты падла! — заорал кто-то. — Да я тебя… Сверху полетели бутылки — одна, вторая, третья. Не пластиковые, стеклянные. Они разбивались об асфальт в метре от Нила, разлетались осколками. Рядом упал пакет с мусором — рассыпался, обдав вонючей жижей. — Бежим! — крикнул Володя и дёрнул Нила за руку. Нил подскочил, они рванули с места — в переулок, за угол. За спиной слышались крики, топот, но никто не побежал следом. Только ещё одна бутылка долетела до стены, разбилась в крошево, и осколки зашуршали по асфальту. Они бежали, пока не выскочили на широкую улицу, подальше от того двора. Володя споткнулся о бордюр, чуть не упал — Нил подхватил его за локоть, не сбавляя темпа. Только за поворотом, когда крики стихли, они остановились. Нил прислонился к стене, тяжело дыша. Володя согнулся пополам, держался за колени. — Ты… — выдохнул Володя, — ты зачем это сделал? — А что мне, молча терпеть? — Ну, убили бы они тебя, — Володя поднял голову, глаза блестели. — Или покалечили. А ты один на один с ними? — Не один, — сказал Нил. — Ты же был. Володя замолчал. Посмотрел на Нила долгим взглядом, потом отвернулся. Вытер нос рукавом. — Дурак ты, Нил. Самый настоящий дурак. — Знаю, — кивнул Нил. — Пошли. Они пошли по улице, не держась за руки, но рядом, плечо к плечу. Ветер дул в спину, подталкивая вперёд. Нил смотрел себе под ноги, на потрескавшийся асфальт, на лужи, в которых отражалось серое небо. — «Нил 4‑ever», — повторил он тихо, пробуя на вкус. — Хорошо получилось. — Ага, — сказал Володя. — Только лавочку жалко. Нил усмехнулся — в первый раз за этот день. Усмешка вышла кривой, горькой, но настоящей. — Ничего, — сказал он. — Ещё не такие лавочки испортим. Они свернули в свой двор. Под ногами хрустел гравий, где-то лаяла собака, хлопала дверь подъезда. Нил чувствовал внутри пустоту — не ту, которая была раньше, а другую. Более ровную, глубокую, как колодец, в который бросили монетку, но она так и не долетела до дна. --- Вечером Володя ушёл гулять. Сказал, что ненадолго — встретится с какими-то пацанами во дворе, погоняет в футбол. Нил кивнул, не спрашивая подробностей. Остался один. Комната погрузилась в полумрак. Фонарь за окном мигал, отбрасывая жёлтые круги на грязно-зелёные стены. Нил сидел на диване, смотрел на свои руки. Надпись на лавочке. «Нил 4‑ever». Кривая, детская, но какая есть. Он вдруг подумал: «А что я теряю?» В школе его называют шлюхой. Лена предала. Галя выгнала. Мать отказалась. В городе каждый второй готов плюнуть вслед. И даже тот, кто однажды протянул руку — Эндрю — просто молчаливый парень из старших классов. Не друг. Не спаситель. Просто случайный прохожий. А звание уже прикрепили. Так чего же он теряет, если станет тем, кем его уже назвали? Нил встал. Подошёл к рваному пакету, где лежали его вещи. Достал джинсы — те, что поуже, которые он надевал в тот раз, когда ездил с Леной. Потом нашёл синюю майку. Тонкую, почти обтягивающую. Она была слишком маленькой для него — не по размеру, а по возрасту. Но это было то, что нужно. Поверх майки — чёрная олимпийка, старая, с вытянутыми рукавами. На молнии. Её можно застегнуть или расстегнуть — как придётся. Он оделся медленно, будто собирался на свидание. Поправил волосы перед мутным зеркалом — без толку, они всё равно торчали в разные стороны. В карман положил последние деньги — те, что остались после того, как он выбросил пачку в мусорку? Нет, те он выбросил. Значит, другие. Мелочь, на которую можно купить только билет в один конец. Он вышел, даже не заперев дверь. Знал, что воровать здесь нечего. --- Электричка была такой же, как в прошлый раз. Те же пластиковые сиденья, тот же запах табака и остывшего железа, то же серое небо за грязными окнами. Только Лены не было. Нил сидел один, сжав колени, смотрел, как мелькают столбы и провода. В голове было пусто. Он старался не думать. Если думать — не поедешь. А если не поедешь — денег не будет. А если денег не будет — Володя останется без подарка. И они оба останутся голодными. Поезд прибыл на ту же станцию. Нил вышел на платформу — теперь она не казалась чужой. Она была частью его новой жизни. Той, которую он сам выбрал. Или не сам — но какая разница? Город встретил теми же грязными улицами, теми же яркими вывесками, тем же запахом перегара и жареных семечек. Нил шёл, не поднимая головы. Знал дорогу наизусть. Старый подъезд. Лестница. Дверь, которую открыл всё тот же толстый мужчина в спортивном костюме. Он узнал Нила — прищурился, кивнул. Ничего не сказал. Внутри долбила музыка. Цветной прожектор. Люди — много людей. Нил подошёл к окошку в стене, как тогда, с Леной. Сунул деньги, получил какие-то бумажки. Не глядя, сунул в карман. Он не танцевал. Стоял у стены, пил газировку из стакана, смотрел, как другие веселятся. Внутри всё сжималось от страха. Боже, как ему было страшно. Руки дрожали, под ложечкой сосало, в висках стучало. «Ничего, — сказал он себе. — Я просто посижу. Ничего не будет». Но он знал, что будет. К нему подошёл мужчина лет сорока — может, пятидесяти. Хорошо одетый: тёмный пиджак, белая рубашка, дорогие часы на руке. Лицо гладкое, улыбка спокойная, уверенная. Ничего общего с теми пьяными мужиками, которые приставали к Лене. — Привет, — сказал мужчина. Голос низкий, вкрадчивый. — Ты здесь один? Нил кивнул. — Как тебя зовут? — Нил, — ответил он. Голос прозвучал чужо, будто не его. — Красивое имя, — мужчина улыбнулся. — Нил, хочешь провести время вместе? Нил смотрел на него, и в голове билась одна мысль: «Откажись. Скажи нет. Беги». Но он вспомнил Володю. Вспомнил, как тот просил не умирать. Вспомнил «Нил 4‑ever» на лавочке. — Да, — сказал он. Мужчина взял его за локоть — не грубо, мягко, почти нежно — и повёл к лестнице на второй этаж. Сердце Нила пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Они поднялись, зашли в маленькую комнату. Стены были крашеными, белыми, на полу — ковёр, у стены — кровать. Аккуратно застеленная, с чистыми простынями. Нил подумал: «Как в больнице». Мужчина закрыл дверь — щёлкнул замок. Нил стоял посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Руки висели плетьми, ноги приросли к полу. Мужчина подошёл сзади, положил руки ему на плечи. Нил вздрогнул, но не двинулся. — Расслабься, — сказал мужчина. — Всё будет хорошо. Он начал раздевать Нила. Сначала снял олимпийку — аккуратно, за рукава. Повесил на спинку стула. Потом замер на секунду, глядя на Нила в синей обтягивающей майке. Его взгляд скользнул по груди, по талии, по бёдрам. Нил чувствовал этот взгляд кожей — как липкую грязь. — Хороший, — сказал мужчина. — Очень хороший. Нил сжал зубы. Внутри поднималась тошнота, но он заставил себя не шевелиться. Потом было то, о чём он старался не думать. Он смотрел в потолок — белый, чистый, с ровной люстрой посередине. Считал трещины, которых там не было. Во рту пересохло. Тело словно отделилось от него — стало чужим, ненужным, неживым. Использовали смазку — это он почувствовал. Но всё равно было больно. Очень больно. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью где-то глубоко внутри. Нил закусил губу, зажмурился. Ни одного стона. Только иногда — тихое, почти неслышное шипение сквозь сжатые зубы. «Не думай, — твердил он себе. — Не думай. Скоро кончится». И это кончилось. Мужчина отодвинулся, тяжело дыша. Нил лежал неподвижно, глядя в потолок. Он не чувствовал ничего — ни обиды, ни злости, ни стыда. Только пустоту. Глубокую, как та колодец, куда упала монетка и не долетела до дна. — Ты молодец, — сказал мужчина. Голос был довольным. Он протянул Нилу деньги — несколько крупных купюр. — Возьми. Ты заслужил. Нил взял, не глядя. Сунул в карман джинсов. Оделся молча, быстро, не поднимая глаз. Вышел из комнаты, спустился по лестнице, прошёл через танцующий зал. Музыка казалась глухой, издалека. Люди не замечали его — или делали вид. --- Улица ударила холодом. Нил отошёл за угол, к мусорным бакам, нагнулся — и его вырвало. Всё, что было в желудке — глоток газировки, кусок хлеба утром — вылетело наружу. Он стоял на четвереньках, тяжело дыша, и его трясло. Мелкой дрожью, как в лихорадке. Было плохо. Отвратительно. Мерзко. Он чувствовал себя грязным — не снаружи, а внутри. Там, где ничем не отмыть. Но деньги были с ним. Он вытер рот рукавом, выпрямился. Пошатнулся, прислонился к стене. Дышал глубоко, медленно, пока тошнота не отступила. — Ничего, — сказал он себе. — Всё нормально. Он пошёл к магазину. Не к тому, в котором покупал хлеб и сигареты, а к большому, круглосуточному, на центральной улице. Там были нормальные продукты. Нил взял корзину. Набрал всего, что хотел: колбасу, хлеб, масло, сок («Моя любовь» — такой же, как тогда), печенье, конфеты, две булки с сахаром. И, конечно, сигареты — две пачки «Мальборо», красные. И спички. И ещё что-то по мелочи — чипсы, сухарики, газировку. Потом пошёл в спортивный отдел — там, в углу, лежали мячи. Баскетбольный, оранжевый, с чёрными полосками. Дорогой. Но у Нила теперь были деньги. Он купил всё. Уложил в два пакета. Один нёс в руке, второй — под мышкой. На электричку сел с пакетами, поставил на соседнее сиденье. Всю дорогу смотрел в окно. В голове было тихо. Тело ныло. Он старался не двигаться — каждое движение напоминало о том, что случилось. Но мяч был красивым. --- Володя уже был дома. Сидел на диване, грыз сухой хлеб, который нашёл в тумбочке. Увидел Нила с пакетами — вытаращил глаза. — Ты чего? — спросил он. — Это всё… откуда? Нил поставил пакеты на стол. Выдохнул. — На улице нашёл, — сказал он. Володя не поверил. Подошёл ближе, заглянул в пакет — там лежала колбаса, хлеб, печенье. Глаза стали круглыми. — Нашёл? — переспросил он. — Правда? — Да, — сказал Нил. — Правда. Они сели за стол. Нил разложил еду — нарезал колбасу, налил сок в кружки. Володя смотрел на всё это, как на чудо. Ел быстро, жадно, иногда поднимал глаза на Нила. Нил почти не ел. Сидел, сжимая ложку в руке, и жевал без вкуса. Внутри всё сжималось от одного запаха еды. — Вкусно, — сказал Володя с набитым ртом. — Очень вкусно. Нил кивнул. Потом Нил встал. — Володя, — сказал он. — М? — Закрой глаза. Володя удивился: — Зачем? — Закрой, — повторил Нил. — Но зачем? — Володя не двигался с места, хлопал ресницами. — Скажи сначала. — Надо, — Нил улыбнулся — слабо, но искренне. — Просто надо. Володя смотрел на него с подозрением. — Ты меня побить собрался? — спросил он. — Нет! — Нил даже засмеялся — коротко, нервно. — Ну что ты? Просто закрой, а? — Ну ладно, — Володя зажмурился. Крепко, обеими ладонями прижал глаза, на всякий случай. — Сиди, — сказал Нил. Он выскользнул за дверь — за мячом, который спрятал в подъезде. Взял его, вернулся. Мяч был оранжевым, новым, пахло резиной и пластиком. — Открывай, — сказал Нил. Володя открыл глаза. Увидел мяч. Ничего не понял сначала. Моргал, смотрел на Нила, потом на мяч. — Нил… это что? — Это тебе, — сказал Нил. Володя сглотнул. — Правда? — Да. — Точно? — Да, он твой. — Мне? Совсем? — Совсем. Володя взял мяч дрожащими руками. Провёл пальцами по резине, по чёрным полоскам. В его глазах блестело что-то мокрое. — Никогда не было своего мяча, — сказал он тихо. — Во дворе давали погонять, а своего… никогда. — Теперь есть, — сказал Нил. — Нил, спасибо, — прошептал Володя. — Спасибо тебе большое! Ты самый лучший! Он подпрыгнул, подкинул мяч к потолку — тот ударился о штукатурку, оставил белый след. Нил отскочил, засмеялся — в первый раз по-настоящему, громко, от души. Володя поймал мяч, снова подкинул, потом повернулся к Нилу и обнял его так крепко, что тот охнул. — Ты мой друг, Нил, — сказал Володя в его плечо. — Самый лучший друг на свете. Нил обнял его в ответ. Молча. Глаза защипало. — Я же обещал, — сказал он. — Я всегда выполняю обещания. Они бесились ещё полчаса. Кидали мяч друг другу, ловили, стучали им об стены, хохотали, как маленькие. Володя строил из себя баскетболиста, делал серьёзное лицо и промахивался мимо воображаемого кольца. Нил сидел на диване, смотрел на него и улыбался. Боль ушла на второй план. Забылась. Остался только этот момент — свет фонаря за окном, пыльный пол, мяч, прыгающий по комнате, и Володя, смеющийся до слёз. — Нил, а ты со мной на улицу пойдёшь? Завтра? Во дворе покажем всем! — Пойдём, — сказал Нил. — Обязательно. — Ты лучший! — крикнул Володя и швырнул мяч в потолок. Он был счастлив. Нил смотрел на него и думал: «Ради этого стоило. Ради этого стоило всё». Он не знал, что завтра будет снова больно. Что через неделю придётся ехать опять. Что внутри него заживает — только зарастает грязью. Но сегодня — сегодня у Володи был мяч. И улыбка, которой Нил не видел давно. И, может быть, это было важнее, чем всё остальное.