Нил 4-ever

Он проснулся от боли. Не резкой — она уже стала тупой, ноющей, как застарелая травма, которая пульсирует в такт сердцу. Тело ломило. Каждая мышца, каждый сустав напоминали о том, что случилось вчера. Или послезавтра? Нил не помнил. Время снова спуталось, как нитки в старом клубке. Он лежал на спине, глядя в потолок. Грязно‑зелёная краска трескалась, отходила кусками. В одном месте пятно — от сырости или от плесени. В другом — паутина, сплетённая ещё неделю назад, а может, и год. Нил смотрел на эту паутину и не двигался. Потому что каждое движение отдавалось болью. Где‑то внизу, в животе, ныло особенно сильно. Он не хотел вспоминать почему. Зажмурился, сжал зубы, попытался дышать ровно. На втором вдохе закашлялся — сухо, надрывно, словно лёгкие склеились изнутри. Володи не было. Диван напротив пустовал, одеяло валялось на полу, шнурки от кед свисали с края матраса. Мяча тоже не было — унёс, наверное, во двор. Нил услышал, как хлопнула входная дверь — Володя ушёл, не попрощавшись. Или попрощался, но Нил не слышал. Он спал тяжело, как в беспамятстве. Он приподнялся на локте. Тело заныло, прострелило от поясницы до плеч. Нил замер, выдохнул, потом сел. В комнате было холодно. Пар изо рта, как зимой. Батарея не грела — её отключили ещё месяц назад. Перед глазами поплыли чёрные точки — встал слишком резко. Сев на диване, он опустил ноги на пол. Кеды стояли в углу, но он не стал их надевать. Пальцы босых ног коснулись холодного линолеума. Нил вздрогнул, но не убрал. Холод пробирал до костей, но боль в теле была сильнее. Каждый шаг отдавался тупой пульсацией в пояснице, и он шёл, придерживаясь за стену, морщась от каждого движения. Он смотрел на свои руки. На запястьях — синяки. Не от вчера — от прошлого раза. Но вчера добавились новые. Он не смотрел на себя в зеркало — не хотел знать, сколько их теперь. Вчерашняя одежда валялась на спинке стула — синяя майка, чёрная олимпийка. Он не стал её убирать. Пусть лежит. Как память. Как напоминание о том, кто он теперь. «Ты сам выбрал, — подумал он. — Сам». Деньги остались — часть он потратил на мяч, часть на еду, часть лежала в кармане джинсов, смятая, грязная. Нил не стал их пересчитывать. Ему было всё равно. Он сидел так минут десять, может, двадцать. Смотрел в стену, на паутину под потолком. Муха запуталась в ней — давняя, высохшая, похожая на маленький серый комок. Нил подумал: «Я такая же муха. Запутался, высох, но всё ещё вишу». В животе урчало — от голода или от боли. Он не понял. Половину вчерашнего ужина съел Володя, половину — он сам. Но сейчас есть не хотелось. Хотелось только лечь обратно и не вставать. Но что-то мешало. Мысль? Нет. Звук. Стук в дверь. Нил сначала подумал, что показалось. Прислушался — тишина. Потом снова — три коротких удара, уверенных, не робких. — Кого там? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, будто он не пил воду несколько дней. — Открывай, — донеслось из-за двери. Голос низкий, спокойный. Нил узнал его сразу. Он медленно поднялся, зажав рукой поясницу. Сделал несколько шагов к двери, держась за стену. В голове гудело. Открыл — на пороге стоял Эндрю. Чёрная ветровка расстёгнута, под ней — серая футболка. Волосы растрёпаны, лицо такое же спокойное, как всегда. Нил прислонился к косяку. — Ты откуда? — спросил он. Голос всё ещё хрипел. — Адрес помнил, — ответил Эндрю. Посмотрел на Нила — на босые ноги, на дрожащие руки, на бледное лицо. Взгляд его задержался на шее — там, где из-под ворота майки выглядывали сине-жёлтые разводы. Но он ничего не сказал. — Ты в школе не был. — И что? — Ничего, — Эндрю переступил порог, закрыл за собой дверь. В руке у него был пакет — какой‑то шуршащий, не прозрачный. — Проходи. Нил не двинулся. Смотрел на Эндрю, пытаясь понять — зачем он здесь? Издеваться? Помочь? Проверить, правда ли он «шлюха»? — Ты чего пришёл? — спросил Нил. Эндрю поставил пакет на стол. Внутри что‑то звякнуло — стекло, может, банки. Он повернулся к Нилу. — Сказал же — ты в школе не был. Я спросил у твоего одноклассника. Сказали, тебя нет. — А ты меня ищешь? — Нил усмехнулся — горько, через силу. — Ищу, — спокойно сказал Эндрю. — Теперь вижу, почему не пришёл. — И почему же? — Потому что тебе плохо. Нил хотел огрызнуться, сказать что-то вроде «с чего ты взял», но не смог. Эндрю смотрел на него, и врать было бесполезно. — Заходи, — буркнул Нил. — Раз пришёл. Эндрю прошёл по комнате, оглядел диваны, грязные стены, разбросанные вещи. Не поморщился. Просто прошёл к окну, отодвинул занавеску, впустил немного серого света. — Давно тут света нет? — спросил он. — Месяц. Или больше. Я не считал. — А газ? — Газ пока есть. — Плита работает? — Работает, — ответил Нил. — Только чайник старый, долго греет. Эндрю кивнул, повернулся к Нилу. — Ты когда в последний раз горячее ел? — Не помню, — честно сказал Нил. — Понятно. Нил стоял у двери, не зная, что делать. Тело ныло, в висках стучало, к горлу подкатывала тошнота. Он хотел, чтобы Эндрю ушёл. И одновременно не хотел. Не хотел оставаться один. — Садись, — сказал Эндрю, кивая на диван. — Не стой. — Я не инвалид, — ответил Нил. — Вижу. Но сидеть лучше, чем стоять. — Эндрю помолчал, потом добавил: — И спорить со мной сейчас бесполезно. У тебя нет сил. Нил помолчал, потом всё же побрёл к дивану, сел. Упал, почти — руки подкосились. Но сел не прямо, а чуть на бок, поджав ногу, потому что прямо сидеть было невыносимо. Эндрю заметил, но промолчал. Сел напротив, на второй диван. — Ты когда ел? — спросил он снова. — Я уже сказал — не помню. — Вчера что-то было? — Кусок хлеба. Съел, — Нил пожал плечом. — Или позавчера. Эндрю встал, подошёл к столу, развязал пакет. Достал оттуда бутылку воды, хлеб, колбасу, какую‑то зелень, яблоки. Нил смотрел, не веря. — Ты что, принёс мне обед? — спросил он. — Завтрак, — поправил Эндрю. — Обед сам себе купишь. — У меня нет денег. — Знаю. Я не за этим. — А зачем тогда? Эндрю не ответил. Нашёл в ящике нож — ржавый, тупой, но резал. Нарезал хлеба и колбасы, положил на тарелку. Поставил перед Нилом. — Ешь, — сказал он. — Не хочу. — Ешь, — повторил Эндрю, не повышая голоса. — Я не уйду, пока не съешь. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Нил посмотрел на тарелку, потом на Эндрю. Тот стоял, сложив руки на груди, и ждал. Лицо спокойное, терпеливое. — Ты странный, — сказал Нил. — Знаю. — Нет, правда. Ты меня не знаешь. Я тебе никто. А ты пришёл, еду принёс, чай собираешься заваривать. Люди так не делают. — Делают, — ответил Эндрю. — Просто ты забыл. Нил хотел спросить, что это значит, но не спросил. Взял кусок хлеба. Пожевал. Не почувствовал вкуса, но жевать заставил себя. — Ну как? — спросил Эндрю. — Ем, — буркнул Нил. Второй кусок — уже легче. Третий — желудок заурчал, требуя ещё. Он доел всё, что лежало на тарелке, выпил полбутылки воды. Потом откинулся на спинку дивана. — Доволен? — спросил он. — Пока нет, — сказал Эндрю. — Чай ещё не пил. — Ты издеваешься? — Нет. Я забочусь. Нил хмыкнул — невесело, но и не зло. — Заботишься, — повторил он. — Первый раз за долгое время кто-то обо мне заботится. И это старшеклассник, который меня почти не знает. — Почти, — согласился Эндрю. Они помолчали. Эндрю сидел напротив, сложив руки на коленях. Не смотрел в упор — смотрел в окно, на занавеску, которую чуть колыхал сквозняк. — Ты не спросил, что со мной, — сказал Нил. — Не спрашиваю. — Почему? — Потому что сам скажешь, если захочешь. А если не захочешь — я не буду лезть. — А тебе не интересно? — Интересно, — спокойно ответил Эндрю. — Но это не значит, что я имею право спрашивать. Нил замолчал. Внутри что‑то ворочалось — где‑то в груди, возле рёбер. Боль? Нет. Что‑то другое, чему он не мог дать имя. — Ты зачем за мной ходишь? — спросил он. — На платформе был, во дворе был, в гаражах. Теперь здесь. Что тебе надо? Эндрю повернул голову. Посмотрел на него — долго, внимательно. В его глазах не было жалости. Не было осуждения. Только какая‑то тихая, спокойная уверенность. — Не нравится, когда люди пропадают, — сказал он. — Кто пропал? — не понял Нил. — Ты, — ответил Эндрю. — Ты пропал. — Я здесь. В этой комнате. В этой дыре. — Я не про комнату, — сказал Эндрю. — Я про тебя. Ты пропал. Твои глаза пустые. Ты говоришь, как будто тебя нет. Ты ешь, потому что я заставил. Ты не хочешь никуда идти. Ты не хочешь в школу. Ты не хочешь жить. — С чего ты взял? — С лица видно. Нил не нашёлся, что ответить. Отвёл взгляд. Пальцы дрожали. — Я никуда не пропадал, — сказал он. — Хорошо, — не стал спорить Эндрю. — Значит, я тебя просто раньше не замечал. Теперь замечаю. — И что дальше? — А что ты хочешь? — Ничего, — Нил усмехнулся. — Я вообще ничего не хочу. — Врёшь, — спокойно сказал Эндрю. — Чего? — Врёшь. Хочешь. Просто боишься признаться. — В чём? — Не знаю, — ответил Эндрю. — В том, что тебе нужен кто-то, кому не всё равно. Нил открыл рот, чтобы возразить, но не смог. Закрыл. Сжал зубы. — Ты слишком много о себе думаешь, — сказал он. — Возможно, — согласился Эндрю. Они замолчали. Где‑то за стеной кашляли, наверху включили музыку — глухую, далёкую. В комнате было холодно, но почему‑то уже не так, как утром. Эндрю встал, подошёл к окну, закрыл форточку. Потом оглядел комнату, подобрал с пола валявшийся окурок, выбросил в ведро. Налил воды в чайник — электрического не было, только старый, эмалированный, для плиты. Зажёг газ. Поставил чайник. — Газа не отключали? — спросил он. — Пока нет, — ответил Нил. — Только свет. Эндрю кивнул. Его взгляд скользнул по углу комнаты и остановился на оранжевом баскетбольном мяче, прислонённом к стене. Новый, блестящий, начищенный. — Твой? — спросил Эндрю, кивнув на мяч. Нил посмотрел туда. — Володи, — ответил он. — Я подарил. — Дорогой мяч, — заметил Эндрю. — Откуда деньги? Нил замер. Не ожидал такого прямого вопроса. Сжал пальцы, потом разжал. — Нашёл, — сказал он. — Врёшь, — снова сказал Эндрю. — С чего ты взял? — С лица видно, — повторил он. — Хватит говорить про лицо! — Нил повысил голос. — Ты даже не знаешь меня! — Знаю достаточно, — сказал Эндрю. — Ты не воруешь. Ты не просишь. Ты не жалуешься. Ты тащишь всё на себе. И если у тебя появились деньги — значит, ты что-то сделал. Что-то, о чём не хочешь говорить. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Нил смотрел на Эндрю, и впервые ему захотелось, чтобы этот человек ушёл. Но не из-за злости. Из-за стыда. — Это не твоё дело, — прошептал Нил. — Знаю, — сказал Эндрю. — Поэтому и не спрашиваю, что именно. Он встал, подошёл к плите — чайник закипал. Снял его, заварил чай. Нашёл две кружки, налил почти до краёв. Одну поставил перед Нилом, вторую взял себе. — Пей, — сказал он. Нил взял кружку. Обжёг пальцы, но не выпустил. Грел ладони о горячий фарфор, смотрел в мутную коричневую жидкость. — Ты один здесь живёшь? — спросил Эндрю, садясь напротив. — С Володей, — ответил Нил. — Он сейчас во дворе. Мяч гоняет. — Я видел его. Светленький? Маленький? — Да. — Он кто тебе? Нил подумал. Долго. — Друг, — сказал он наконец. — Брат. Не знаю. Просто — мой. — Твой, — повторил Эндрю. — Значит, ты за него отвечаешь. — Да. — Поэтому и деньги нужны. Нил поднял глаза. — Что ты хочешь сказать? — Ничего, — ответил Эндрю. — Я просто понимаю. Они пили чай молча. Нил отхлебнул — горький, горячий, почти обжигающий язык. Но внутри стало тепло. Впервые за долгое время. — У меня есть номер телефона, — сказал Эндрю, когда допил. — Я тебе уже давал. — Я потерял. — Потерял или выбросил? Нил не ответил. — Я напишу ещё, — сказал Эндрю. — Положи под подушку. Чтобы не потерялся. — Зачем тебе, чтобы я звонил? — На всякий случай. — Какой случай? — Когда станет совсем невмоготу, — спокойно ответил Эндрю. Эндрю достал из кармана ручку, нашёл на столе обрывок бумаги — старый чек. Написал что‑то, положил перед Нилом. — На, — сказал он. — Не теряй. Нил взял бумажку. Семь цифр, ровных, аккуратных. Как всё, что делал Эндрю — спокойно, без лишних слов. — Ты придёшь ещё? — спросил Нил. Голос прозвучал тише, чем он хотел. Эндрю посмотрел на него — на этот раз дольше. — Приду, — сказал он. — Если хочешь. — Хочу, — ответил Нил. — Тогда приду. И вдруг за дверью послышались быстрые шаги. Чьи‑то лёгкие, детские. Дверь распахнулась, и в комнату влетел Володя — раскрасневшийся, счастливый. — Нил, там Лёшка с пятого этажа… — начал он и осекся. Увидел Эндрю. Замер. Володя переводил взгляд с Нила на незнакомого парня, с парня — на Нила. В его глазах было недоверие, настороженность. Он сделал шаг к Нилу, почти встал между ними. — Это Эндрю, — сказал Нил. Запнулся. — Он… из школы. Старшеклассник. Володя не расслабился. Смотрел исподлобья, сжав кулаки. Эндрю не двинулся с места, не протянул руку. Только посмотрел на Володю спокойно, без вызова. — Привет, — сказал Эндрю. Володя промолчал. — Я твой мяч видел, — добавил Эндрю. — Хороший. — Ага, — буркнул Володя. — Нил подарил? — Да. Мне. — Володя говорил отрывисто, каждое слово — как шаг назад. — А ты чего тут? — Чай пьём, — ответил Эндрю. Володя обошёл его по дуге и сел на диван рядом с Нилом, вплотную, почти прижавшись. Положил руку ему на плечо — коротко, крепко. Как будто говорил: «Это мой. Не тронь». Эндрю понял. Продолжал пить чай, глядя в окно. Володя прошептал Нилу на ухо: — Ты его знаешь? — Да, — тихо ответил Нил. — Он хороший? — Не знаю, — сказал Нил. — Может быть. — А чего он пришёл? — Проведать. — Почему? — Потому что я в школу не хожу. Володя замолчал. Но руку не убрал. Эндрю допил чай, поставил кружку на стол. Встал. — Мне пора, — сказал он. — В школе уроки. — А ты не прогуливаешь? — спросил Володя. Вопрос прозвучал почти дерзко. — Нет, — ответил Эндрю. — Я сегодня уже был. Он посмотрел на Нила. — Ты не ходи сегодня. Отдохни. Завтра пойдёшь. — Училка скажет, что я прогуливаю, — беззлобно сказал Нил. — Скажет, — согласился Эндрю. — Но ты всё равно не пойдёшь. Завтра пойдёшь. Нил хотел возразить, но не стал. Эндрю был прав. — Ты вообще в школу ходишь? — спросил Эндрю негромко. — Не сегодня, а вообще. Редко или совсем нет? Нил дёрнул плечом. Отвёл взгляд. — Не хочу, — ответил он. — Потому что обзывают? Нил удивился такой прямоте. Посмотрел на Эндрю. — Ты знаешь? — В школе все знают, — сказал Эндрю. — Это не секрет. — И тебе не стыдно со мной разговаривать? — А с чего мне должно быть стыдно? — Ну, я же… — Нил запнулся. Слова застряли в горле. — Все говорят, что я… — Я знаю, что говорят, — перебил Эндрю. — Я слышал. — Он помолчал. — Но я не вижу. Я вижу только тебя. Бледного, худого, с синяками. Который не ест, потому что нет денег. Который подарил другу мяч, хотя сам голодный. Который не жалуется и не просит. Я вижу это. А остальное — слова. Слова ничего не значат. — А ты не боишься, что про тебя тоже скажут? — тихо спросил Нил. — Что ты связался с… со мной? Эндрю усмехнулся — впервые за весь разговор. Усмешка вышла кривая, почти горькая. — На меня уже всё сказали. Давно. Мне не привыкать. — За что? — За то, что я не такой, как все, — ответил Эндрю. — Не важно. Он надел куртку, застегнул на одну пуговицу. На пороге обернулся: — Если что — звони. Я быстрый. — А если не отвечу? — спросил Нил. — Значит, приеду сам. Он вышел, прикрыв дверь за собой. Не хлопнул — прикрыл тихо, почти бесшумно. Шаги затихли на лестнице. Володя выдохнул. Повернулся к Нилу. — Ну, — сказал он. — Этот парень — он кто? Друг? Нил посмотрел на закрытую дверь. Потом на листок с номером телефона, который Эндрю оставил на столе. — Не знаю, — повторил он. — Может быть. — Он тебе нравится? — спросил Володя. Вопрос прозвучал прямо, по-детски. Нил усмехнулся. — Не в этом дело. — А в каком? — Он пришёл. Один. Просто так. — А раньше никто не приходил? — Раньше — нет. Володя прижался к нему сильнее. — Я хочу, чтобы приходил, — сказал он. — Если он тебе помогает. Но я не хочу, чтобы он тебя забирал. — Никто меня никуда не забирает, — ответил Нил. — А ты не уйдёшь с ним? — Нет. — Обещаешь? Нил подумал. — Обещаю, — сказал он. — Честно? — Честно. Володя успокоился. Слез с дивана, подобрал мяч. Покрутил его в руках. — Он мне сказал, что мяч хороший, — сказал Володя. — Это он правду сказал? — Да, — ответил Нил. — Он правду сказал. — Может, он и правда хороший, — задумчиво протянул Володя. — Но я пока не понял. — Я тоже пока не понял, — сказал Нил. Володя выкатился в коридор, хлопнул дверью — снова ушёл во двор. Нил остался один. Смотрел на бумажку с номером, на кружки, из которых они пили чай, на надкусанное яблоко, которое Эндрю оставил на столе. Он взял яблоко, надкусил. Сладкое. Хрустящее. Потом взял бумажку. Долго смотрел на неё, сложил вчетверо, потом ещё раз — в маленький тугой квадратик. Встал, подошёл к дивану, где спал, засунул руку под подушку. Там лежала старая фотография. Парень в чёрной ветровке — та самая, из журнала, которую он вырезал тогда, когда верил, что кто-то может его спасти. Нил положил бумажку рядом с фотографией. Потом подумал и убрал обе под подушку — глубоко, чтобы не выпали. Прошлое и возможное будущее лежали рядом. Оба одинаково хрупкие. Оба одинаково невесомые. Нил подошёл к мутному зеркалу, висевшему на стене. Встал перед ним, посмотрел на своё отражение. Бледное лицо, синяки на шее, запавшие глаза, потрескавшиеся губы. Он смотрел долго, не мигая. Потом отвернулся. Не смог. Вернулся на диван, лёг, укрылся старой курткой. Закрыл глаза. В руке всё ещё сжимал невидимую бумажку — ту, что уже лежала под подушкой. — Спасибо, — прошептал он. Небу. Стенам. Эндрю, который уже был далеко. Но ответа не было. Только тишина. И тепло в груди.