Нил 4-ever

Эндрю не появлялся уже пять дней. Нил перестал считать сначала, но потом дни потянулись как резиновые. После того вечера, когда лампа горела жёлтым светом, а Володя рисовал на старых тетрадях, Эндрю сказал: «Я приду». И не пришёл. Может, забыл. Может, занят был — тренировки, школа, свои дела. Может, понял, что связался не с тем, и решил не лезть. Нил не винил его. Он вообще никого не винил. Просто лежал на диване и смотрел в потолок, где лампа больше не зажигалась — батарейки сели, а новых не было. Деньги кончились. Те, что остались после той поездки, он потратил на хлеб и дешёвую колбасу. На сигареты — всего одна пачка, и ту он курил по одной в день, растягивая удовольствие. Еда закончилась вчера. Володя сказал, что сходит к соседке — попросит хлеба. Нил кивнул, не спрашивая, к кому именно. Ему было всё равно. Школу он бросил совсем. Не ходил уже неделю, может, две. Оксана не звонила — откуда у неё номер? Галин телефон давно не работал. Учителя, наверное, уже забыли, как его зовут. Володя возвращался вечером, молчаливый, иногда с куском хлеба или картошкой. Они ели, не разогревая, и ложились спать. Говорить было не о чем. Эндрю не приходил. Нил не звонил — бумажка с номером лежала под подушкой, но он не решался. Что он скажет? «У меня нет денег, еды нет, света нет, пожалей меня»? Нет. Лучше молчать. Лучше не позориться. На пятый день Нил проснулся с мыслью, которая крутилась в голове уже давно: надо идти в милицию. Не потому, что он верил в справедливость. Просто больше некуда было идти. Может, там есть документы, может, есть письмо от матери, может, кто‑то знает, как найти Мэри. Он уже не надеялся на чудо — просто хотел знать. Знать наверняка. Он не ел со вчерашнего дня. Желудок урчал, но есть не хотелось. Тело ломило, в голове шумело. Нил натянул джинсы — те самые, грязные, с вытянутыми коленями. Надел олимпийку, ту, что подарил ему Эндрю? Нет, та была в стирке. Просто старую, серую, с дырой на локте. Кеды зашнуровал кое‑как, даже не глядя. Володя сидел на диване, смотрел на него. — Ты куда? — спросил он. — Выйти надо. — Надолго? — Не знаю. Володя замолчал. Потом сказал: — Ты вернёшься? — Конечно, — ответил Нил. Он не знал, правда ли это. Он вышел, даже не оглянувшись. --- Улица была холодной. Ветер дул в лицо, срывал с деревьев последние листья. Небо — серое, низкое, будто нависло над городом. Нил шёл, сунув руки в карманы, смотрел на свои кеды, которые просили каши. Он свернул на центральную улицу, потом налево, к зданию с флагом и мраморными ступеньками. Отделение милиции. Серое, неуютное, напоминающее школу. Нил толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло потом, дешёвым кофе и мастикой для пола. Очередь была небольшая — два мужика с похмелья, бабка с заявлением о пропавшей кошке, парень в кожанке с разбитым носом. Нил сел на пластиковый стул у стены, сжал колени руками. Ждал долго. Смотрел на жёлтые листовки на стене — «Осторожно, мошенники», «Не оставляйте детей без присмотра». Без присмотра. Иронично. — Молодой человек, вы по какому вопросу? — спросила женщина за окошком. Лет сорока, в форме, тёмные волосы собраны в пучок, на лице — усталое терпение. Нил встал, подошёл. — Я хочу узнать про свою мать. Мэри Хэтфорд. Она уехала за границу. А я остался. Мне нужно с ней связаться. Милиционерша поджала губы. — Фамилию назовите ещё раз. — Хэтфорд. Мэри Хэтфорд. Она что‑то написала на листке, встала, вышла в другую дверь. Нил остался ждать. Минуты тянулись. Где‑то за стеной зазвонил телефон, кто‑то закричал, потом стих. Мужик с похмелья чихнул, разбудив бабку с кошкой. Когда милиционерша вернулась, в руках у неё была тонкая бумажная папка. — У вас есть документы? — спросила она. — Паспорт? — Нил покачал головой. — Нет. Я потерял. — Свидетельство о рождении? — Наверное, у Гали. У тёти. Милиционерша вздохнула. Села, развернула папку. — Мы получили сообщение от вашей матери, — сказала она, не глядя на Нила. Смотрела в бумаги. — Мэри Хэтфорд вышла на связь через посольство. Она живёт в Америке, гражданство оформляет. И она… — замялась. — Она написала заявление. Нил замер. В груди стало холодно. — Что написала? Милиционерша подняла глаза. В них была не злость — усталость. Такая же, как у Гали, как у продавщиц в магазине, как у всех взрослых, которым он был не нужен. — Она сообщает, что вы — проблемный ребёнок, — сказала она ровно. — Что она не может с вами справиться. И отказывается от вас. От родительских прав. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Нил слышал их, но не сразу понял. Потом дошло. — Отказывается, — повторил он. — Так, — кивнула милиционерша. — То есть я… ничей. — Не совсем, — она задвинула папку. — Есть государственная система. Детские дома. Но вы же не хотите, чтобы вас упекли в приют? — Она понизила голос, хотя в очереди никого не осталось. — Там тоже люди, конечно, работают, но условия… Сами понимаете. Нил молчал. Он смотрел на свои кеды — грязные, со стоптанными подошвами. — И что мне делать? — спросил он. Милиционерша пожала плечами. — Жить. Жить как‑то. Вы уже большой, Нил. Четырнадцать лет. Можете работать неофициально. Квартира у вас есть? — Нил кивнул. — Ну и живите. Не пейте, не воруйте, в милицию не попадайте. А там… может, мать одумается. — Не одумается, — сказал Нил. — Не знаю, — ответила милиционерша. — Теперь всё. Она захлопнула папку и ушла. Нил стоял, не двигаясь. Мужик с похмелья посмотрел на него с сочувствием, бабка с кошкой перекрестилась. Нил вышел на улицу. --- Серое небо висело низко. Моросил дождь — мелкий, противный, сразу пробирающий до костей. Нил стоял на ступеньках отделения, смотрел на лужи, на редких прохожих, на машины, которые оставляли за собой длинные мокрые следы. Рука сама потянулась в карман куртки. Нащупала пачку «Мальборо» — последние две сигареты. Он достал одну, сунул в губы. Зажигалка щёлкнула — раз, другой. Третий — получилось. Прикурил, выпустил дым в сырой воздух. Дым поднимался кверху и растворялся в серой пелене, как будто его никогда не было. Нил прислонился к перилам, смотрел на дорогу. Внутри было пусто. Только где‑то на самом дне, там, где раньше жила надежда, теперь зияла чёрная дыра. Мать отказалась от него. Официально. На бумаге. В папке с жёлтым скоросшивателем. Он думал о том, что надо бы заплакать. Взрослые плачут в таких случаях. В фильмах плачут. Но слёз не было. Только дым, холод и этот противный дождь, который никак не кончался. Вспомнился Эндрю. Его вопрос — «Сколько тебе?», «Где живёшь?» — и уход. Неделю назад. Пять дней тишины. Может, он тоже понял, что Нил — ничей, и не захотел связываться. Нил затушил окурок о столбик, бросил в лужу. Сигарета зашипела и погасла. — Мама, — прошептал он в пустоту. — Зачем ты так? Ветер унёс слова, не дожидаясь ответа. Нил постоял ещё минуту, потом накинул капюшон на голову и пошёл по мокрому тротуару. Не домой — туда не хотелось. Не к Володе — тот и так ждал его каждый вечер, волновался. Просто шёл, куда глаза глядят, пока ноги сами не понесли его к пустырю за гаражами. Там он сел на перевёрнутый ящик, достал последнюю сигарету, закурил. Дождь усилился. Капли стекали по лицу, смешиваясь с тем немногим, что всё‑таки выступило на глазах. Он не знал, плачет он или нет. Может, да. Может, нет. Ему было всё равно. Его бросили. По-настоящему. Не «уехали и обещали вернуться», а взяли и вычеркнули. Отказались. Как от ненужной вещи, как от старой одежды. Нил выдохнул дым и закрыл глаза. — Я справлюсь, — сказал он себе. — Я со всем справлюсь. Но голос прозвучал негромко, словно он сам себе не верил. --- Когда стемнело, он пошёл домой. Володя ждал его на диване — сидел, обхватив колени, и качался вперёд-назад. Увидел Нила — замер. — Ты долго, — сказал он. — Да, — ответил Нил. Сел рядом, уронил голову на руки. Володя придвинулся, положил ладонь ему на плечо. Володя молчал. Потом обнял Нила — крепко, по-детски, уткнувшись лицом в его плечо. Нил просто сидел, чувствуя тепло маленького тела рядом, и смотрел в темноту. Лампы не было. Света не было. Только редкие отблески фонаря за окном. — Нил, — позвал Володя. — М? — А если Эндрю не вернётся — мы сами справимся? Нил поцеловал его в макушку. — Справимся, — сказал он. — Мы всегда справлялись. Но сам не верил в это. Потому что сил почти не осталось. А без Эндрю — без его лампы, без его еды, без его спокойного голоса — мир снова становился серым и холодным. Они легли спать в обнимку. Нил долго не мог уснуть. Смотрел в потолок, на котором не было ни пятна, ни трещины, только чернота и отражение мокрого асфальта. И закрыл глаза. За стеной капала вода, завывал ветер, где-то далеко сигналила машина. А в маленькой комнате на втором этаже, без света, без еды, без надежды, лежали два мальчика, у которых не было никого, кроме друг друга. Нил провалился в сон, когда за окном начало сереть. Он не знал, что Эндрю придёт завтра. Не звонил, не предупреждал — просто откроет дверь и скажет: «Я же обещал». Он не знал, что тепло можно не заслужить — оно иногда приходит само. Но сегодня он знал только одно: его бросили. Окончательно. И завтра нужно будет встать и жить дальше, потому что Володя смотрит на него и верит. А тот, кто верит — не имеет права сдаваться. --- Ночь прошла без снов. Или он просто не запомнил их. Проснулся от того, что замёрз — Володя отодвинулся к стене, оставив большую часть одеяла себе. Нил не стал его будить. Потихоньку вылез из-под одеяла, сел на диване и уставился в окно. За окном была серая муть — ни рассвет, ни утро, ни день. Голова гудела. Вчерашний разговор в милиции прокручивался в голове, как заевшая пластинка. «Она отказалась от вас. От родительских прав». Милиционерша сказала это таким голосом, будто речь шла о погоде или о том, что хлеб подорожал. А для него эти слова стали приговором. Нил провёл рукой по лицу — бледному, с синяками под глазами, которые стали уже привычными, как часть лица. Он не плакал вчера. Не смог. И сегодня ему казалось, что слёз нет вообще — они закончились тогда, в грязи у подъезда, когда Мэри уехала навсегда. Володя заворочался, открыл глаза. Посмотрел на Нила, ничего не спросил. Уже привык, что Нил часто просыпается раньше него и сидит вот так — глядя в стену, в окно, в пустоту. — Есть хочешь? — спросил Володя. — Не голоден, — соврал Нил. — Врёшь, — сказал Володя, точно как Эндрю. — У тебя живот урчит уже полчаса. Нил не нашёлся, что ответить. Володя вздохнул, слез с дивана, нашёл в пакете корку хлеба — чёрствого, вчерашнего. Отломал половину, протянул Нилу. — На, пожуй. Нил взял. Жевать не хотелось, но он заставил себя. Корка крошилась, царапала нёбо, но внутри стало чуть теплее. — Нил, — позвал Володя. — М? — Ты вчера из милиции пришёл сам не свой. Что там сказали? Нил отвёл взгляд. — Ничего нового. Мать от меня отказалась. — Совсем? — Совсем. Володя промолчал. Потом сел рядом, прижался плечом. — А мы? — спросил он. — А мы выживем, — ответил Нил. Он сам не верил в это. Потому что выживать было нечем. Денег нет. Еды нет. Электричества нет. И Эндрю, который мог бы помочь, не появлялся пять дней. Может, он понял, что Нил — обуза. Может, просто надоело. Может, у него свои проблемы. «Не надо ни на кого надеяться, — подумал Нил. — Никогда». Он встал, подошёл к рваному пакету, где лежали его вещи. Достал джинсы — те самые, узкие, синюю майку, чёрную олимпийку на молнии. Одевался медленно, будто готовился к экзамену или к важной встрече. На самом деле он готовился к тому, что ненавидел больше всего на свете. Володя смотрел на него. — Ты куда? — Надо выйти. — Опять туда? — голос Володи дрогнул. Нил не ответил. Он не мог врать Володе в глаза. — Нил, не надо, — сказал Володя. — Мы как-нибудь… я найду… попрошу у соседей… — Не попросишь, — Нил застегнул олимпийку. — И ничего мы не найдём. Надо. Володя замолчал. Потом подошёл, обнял Нила за талию — как маленький, хотя сам уже почти дорос до его плеча. — Возвращайся, — сказал он. — Вернусь, — ответил Нил. Он вышел, даже не оглянувшись. --- Улица была холодная, ветреная. Нил шёл, сунув руки в карманы, глядя под ноги. Город просыпался медленно — редкие машины, редкие прохожие, дворник, сметающий листву в кучу. На остановке он сел в маршрутку, доехал до вокзала. Вокзал был таким же, как всегда. Грязным, шумным, пахнущим дешёвой едой и табаком. Люди с чемоданами, бомжи на скамейках, вечно опаздывающие пассажиры. Нил купил билет до того самого города — туда, где он уже был дважды. Продавщица в окошке посмотрела на него мельком, даже не спросив возраст. Ей было всё равно. Электричка пришла через десять минут. Нил сел в полупустой вагон, устроился у окна. Мимо проплывали столбы, серые дома, грязные поля, перелески. Он смотрел на всё это, но не видел. Перед глазами стояло лицо Володи — испуганное, но покорное. И лицо Эндрю — в последний раз, когда он сидел у них дома, пил чай, улыбался. «Не думай о нём, — приказал себе Нил. — Его нет. Он не придёт. Ты один». Поезд замедлил ход. Станция. Нил вышел на платформу — холодный ветер ударил в лицо, дождь моросил, мелкий, противный. Он не взял зонт, не взял даже шапку. Волосы намокли, прилипли ко лбу. Город встретил его теми же грязными улицами и яркими вывесками. Те же запахи — перегар, жареные семечки, выхлопные газы. Нил шёл не спеша, не прячась. Он уже знал дорогу наизусть. Подъезд старой хрущёвки. Лестница. Запах кошачьей мочи и сырости. Дверь, которую открыл всё тот же толстый мужчина в спортивном костюме. Он уже узнавал Нила — кивнул, пропуская. Внутри долбила музыка — та же, цветной прожектор, такие же лица. Но сегодня Нилу показалось, что людей меньше. Или ему просто не хотелось их видеть. Он подошёл к окошку в стене. Сунул мятые купюры — последние, что остались от прошлого раза. Получил обратно бумажки, которые даже не стал рассматривать. Он не танцевал. Не пил. Просто стоял у стены, вжавшись спиной в холодные обои, и ждал. Не надеясь, не боясь. Просто выполняя свою роль. --- К нему подошёл мужчина — другой, не тот, что в прошлый раз. Этот был ниже ростом, с короткой стрижкой, в джинсах и свитере. Лицо обычное, не запоминающееся. Он улыбнулся Нилу — дружелюбно, как продавец в магазине. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответил Нил. — Ты новенький? — Нет, — сказал Нил. — Бывал уже. — Значит, знаешь, что делать. Мужчина взял его за локоть — крепко, почти больно — и повёл к лестнице. Нил не сопротивлялся. Внутри было пусто — он научился отключаться. Они поднялись на второй этаж. В коридоре пахло дешёвым освежителем воздуха, перемешанным с запахом пота и табака. Мужчина достал ключ, открыл одну из дверей, пропустил Нила вперёд. Комната была маленькой, без окон, с голыми белыми стенами и узкой кроватью у стены. На тумбочке стояла пепельница, полная окурков, и наполовину пустая бутылка водки. Простыни были мятыми, в серых пятнах — нестираными. Мужчина закрыл дверь. Щёлкнул замок. Нил вздрогнул, но не обернулся. Стоял посреди комнаты, глядя в стену. — Раздевайся, — сказал мужчина. Нил не двинулся. Руки приросли к телу. — Я сказал — раздевайся, — повторил мужчина. Голос стал жёстче. Нил медленно снял олимпийку, повесил на спинку стула. Потом майку — синюю, тонкую, ту самую. Его тело было худым, рёбра выступали, кожа бледная, с синяками на рёбрах и плечах — следы прошлых разов. — Красивый, — сказал мужчина. Он подошёл ближе, провёл пальцами по ключице Нила. — Сколько тебе? — Шестнадцать, — соврал Нил. — Хороший возраст. — Мужчина расстегнул ширинку на своих джинсах. — Не бойся. Всё уже было. Потом он помог Нилу снять джинсы. Трясущимися руками, быстро, чтобы не сопротивлялся. Нил стоял в одних трусах, чувствуя, как холодный воздух касается голой кожи. Мурашки побежали по спине. Мужчина толкнул его на кровать — не грубо, но уверенно. Нил упал на простыни, зажмурился. — Смотри, — сказал мужчина. — Не закрывай глаза. Нил не открыл. Мужчина схватил его за подбородок, сжал пальцы: — Я сказал — смотри. Нил открыл глаза. В потолке. Белый, без трещин, без пятен. Люстра с одной лампочкой, мутной, припыленной. Дальше всё происходило как в тумане. Мужчина тяжело дышал, иногда говорил что‑то — пошлое, грязное, неразборчивое. Нил не слушал. Он считал вдохи — собственные и чужие. Раз, два, три. Отключался. Уходил в себя, туда, где было тихо и пусто. Только иногда, когда боль становилась невыносимой, из груди вырывалось тихое шипение. Мужчина использовал смазку — холодную, липкую. Нил почувствовал, как скользят чужие пальцы, проникают внутрь, растягивают. Было мерзко, тошно, хотелось вырваться, закричать, но он сжал зубы и терпел. Потом — проникновение. Резкое, грубое, без предупреждения. Нил закусил губу до крови. В глазах потемнело, перед ними поплыли чёрные точки. Внутри горело огнём, как будто его разрывали изнутри. Он вцепился пальцами в простыню, побелевшие костяшки хрустнули. — Терпи, — сказал мужчина. — Сейчас пройдёт. И это продолжалось. Минуту, две, пять. Нил не знал, сколько. Он смотрел в потолок, на лампочку, которая мигала в такт движениям. В голове билась одна мысль: «Скоро кончится. Скоро». Мужчина кончил с глухим стоном, отодвинулся. Нил лежал неподвижно, глядя в пустоту. Тело больше не болело — оно онемело. Мужчина что-то сказал, Нил не ответил. Он смотрел в потолок и думал, что, наверное, так выглядит дно. Вот оно — чёрное, липкое, пахнущее чужим потом и смазкой. Мужчина протянул деньги — несколько крупных купюр, больше, чем в прошлый раз. Нил взял, не глядя. Сунул в карман джинсов, которые валялись на полу. Оделся медленно, не глядя на мужчину. Каждое движение отдавалось ноющей болью в пояснице. — Приходи ещё, — сказал мужчина. Нил кивнул. Вышел, не попрощавшись. В коридоре его чуть не стошнило, но он сдержался. Спустился вниз, прошёл через танцующий зал. Музыка долбила, люди смеялись, кто‑то целовался на диване. Никто не смотрел на него. Он был невидимкой. --- Улица ударила холодом. Нил отошёл за угол, к мусорным бакам, нагнулся — и его вырвало. Желудок был пуст — только жёлчь и вода. Он стоял на четвереньках, тяжело дыша, и его трясло. Мелкой дрожью, как в лихорадке. В горле саднило, во рту было горько. Нил вытер рот тыльной стороной ладони, посмотрел на неё — без крови, просто слюна. Хорошо. Он сидел так несколько минут, пока спазмы не прекратились. Потом встал, шатаясь, прислонился к стене. Колени дрожали. В кармане лежали деньги — грязные, мятые, чужие. Нил не хотел их трогать, но нужно было купить еду. И сигареты. И Володе — новую шапку, старая совсем дырявая. Он пошёл к большому магазину на центральной улице. --- Внутри было светло, чисто, пахло выпечкой. Нил взял корзину, долго ходил между рядами. Взгляд скользил по полкам, не задерживаясь. Колбаса, хлеб, масло, сок — как в прошлый раз. Потом конфеты, печенье, чипсы. И сигареты — две пачки, «Мальборо» красные. В спортивном отделе он купил Володе новую шапку — тёплую, синюю, с помпоном. Подержал в руках, погладил шерсть. Мягкая. На кассе он долго пересчитывал деньги. Продавщица смотрела на него с подозрением — такой молодой, а такие деньги. Но ничего не спросила. Пробила чек, сложила покупки в пакеты. Нил вышел из магазина с двумя тяжёлыми пакетами. На электричку сел сразу, повезло — поезд уже стоял на платформе. Он зашёл в полупустой вагон, поставил пакеты на сиденье, сел напротив. За окном мелькали столбы, поля, серые дома. Нил смотрел в темноту — уже стемнело, фонари зажигались один за другим. В стекле отражалось его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, без возраста. Он достал сигарету, прикурил прямо в вагоне — проводницы не было. Дым смешивался с запахом пыли и остывшего железа. Руки всё ещё дрожали. Затянулся глубоко, выпустил дым в потолок. «Зачем я это делаю? — подумал он. — Для Володи? Или потому что не могу иначе?» Ответа не было. --- Домой он вернулся поздно. Володя не спал — сидел на диване, обхватив колени, и ждал. Увидел Нила — выдохнул. — Я боялся, — сказал он. — Я же сказал — вернусь, — ответил Нил. Он поставил пакеты на стол. Володя заглянул внутрь — глаза стали круглыми. — Это всё нам? — Нам, — сказал Нил. Володя вытащил шапку, надел. Она была велика, сползала на глаза. — Мне? — не поверил он. — Тебе. Володя прижал шапку к груди. — Нил, ты… Ты самый лучший. — Не болтай, — сказал Нил. — Ешь. Они сели за стол. Нил нарезал колбасу, открыл сок. Володя ел жадно, иногда поднимая глаза на Нила. Нил почти не притронулся к еде — сидел, глядя в стену. Есть не хотелось. После того, что случилось, желудок сжимался при одном виде еды. — Ты чего не ешь? — спросил Володя. — Не хочу. Володя посмотрел на его руки — они всё ещё дрожали. На губе — запёкшаяся кровь. — Нил, — тихо сказал Володя. — Тебе больно? — Не больно, — солгал Нил. — Я в порядке. Володя доел, вытер рот рукавом. Посмотрел на Нила долгим взглядом. — Ты всегда так говоришь, когда оттуда приходишь, — сказал он. — Надо, — ответил Нил. — Не спрашивай. — А если я хочу знать? — Не надо, — повторил Нил. — Не надо, Володя. Прошу. Володя замолчал. Потом отодвинул тарелку, подошёл к Нилу, обнял его — крепко, по-детски, уткнувшись лицом в его плечо. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тоже, — ответил Нил. Они легли на диван. Володя прижался к Нилу, как всегда. Нил лежал, смотрел в потолок. Лампа не работала — батарейки сели. В комнате было темно, только редкие отблески фонаря пробивались через занавеску. Нил думал об Эндрю. О том, что он не появился. О том, что, наверное, уже не появится. О том, что тепло, которое он приносил, исчезло, как дым от сигареты. «Ничего, — подумал он. — Я и один могу. Справлюсь». Но внутри всё сжималось от мысли, что он опять один. Что Володя — маленький, беззащитный, и он должен тащить их обоих. Что Эндрю был просто случайностью, ошибкой, надеждой, которая не сбылась. Нил закрыл глаза. В ушах всё ещё звучала музыка из того зала — глухая, ритмичная, отупляющая. Он чувствовал на себе чужие руки, чужие губы, чужое дыхание. Ему хотелось вымыться, отскрести с себя всё это, но воды не было, а сил — тем более. «Завтра, — подумал он. — Завтра будет лучше». Но он уже давно перестал в это верить. Володя засопел — заснул. Нил осторожно высвободил руку, достал из-под подушки бумажку с номером. В темноте не было видно цифр, но он помнил их наизусть. Семь цифр. Семь попыток. Семь шансов. Он сжал бумажку в кулаке, потом положил обратно. — Не сейчас, — прошептал он. Снаружи шумел ветер, где-то лаяла собака. Нил закрыл глаза и попытался не думать. Не думать о завтрашнем дне, о деньгах, о том, что придётся ехать снова, о том, что Володя надел новую шапку и улыбался. Он заснул под утро, когда за окном начало сереть. --- Снилась ему электричка. Пустой вагон, грязные окна, ветер, который дует из щелей. Он едет один, без билета, без денег, без лица. Куда — не знает. Зачем — тоже. Поезд останавливается на незнакомой станции. Никто не выходит. Никто не заходит. А потом появляется Эндрю. Садится напротив, молчит, смотрит. Нил хочет сказать: «Где ты был? Я тебя ждал». Но не может. Язык не слушается. Эндрю протягивает руку, кладёт ладонь поверх его. Тёплая, сухая, надёжная. И говорит: — Я здесь. Я никуда не уходил. Нил просыпается от холода. В комнате темно. Володя всё ещё спит. Нил смотрит на потолок и чувствует, как внутри поднимается что-то липкое, горькое, безымянное. Он знает, что это такое. Отчаяние. Но он не может позволить себе утонуть в нём. Потому что Володя не выплывет без него. Нил закрывает глаза и ждёт утра. Утро придёт. Оно приходит всегда.