Между

Кафе «La Bella Vida», обеденный перерыв. Ракель вошла в кафе с таким видом, будто только что вышла из-под душа после секса — раскрасневшаяся, с влажными висками, с блестящими глазами, которые не могли сфокусироваться на чём-то одном. Моника уже сидела за столиком у стены, недалеко от барной стойки, и вертела в пальцах салфетку — скручивала, разворачивала, снова скручивала. Увидела подругу, ухмыльнулась, отложила салфетку. «Ну наконец-то. Сейчас я вытрясу из неё все подробности. Даже если придётся пытать. Эта девка трахается больше, чем я за весь год, а я сижу тут и жду принца на белом коне. Пора уже брать быка за рога. Или официанта за… Ладно, не отвлекайся, Моника.» Мурильо кинула сумку на соседний стул — та чуть не упала, но удержалась на краю, — и села напротив. Откинулась на спинку, провела рукой по лицу, сбрасывая невидимую усталость. — Эта жара меня доконает, — пожаловалась она, убирая волосы с лица. Пряди прилипли к вискам, к шее — она отклеила их пальцами, поморщилась от ощущения влажной кожи. «Скажешь тоже — жара. Дело не в погоде. Дело в том, как её вчера и сегодня отодрали. И я знаю, что это был не Маркос.» — Дело не в жаре. — Кудряшка подалась вперёд, опираясь локтями на стол. — Ты горишь по другой причине. У тебя буквально на лбу написано, сколько раз ты сегодня кончила. Вот в чём дело. — Да ну тебя. — Ракель отмахнулась, но уголки губ предательски дрогнули. «Неужели так заметно? Чёрт. Надо было умыться холодной водой. Несколько раз, а то я буквально чувствую, как горит моя кожа.» В это время к их столику подошёл молодой парень с бейджиком «Даниэль» и блокнотом в руке. Бежевая рубашка с логотипом кафе была расстёгнута на верхнюю пуговицу, открывая ключицы и начало тонкой золотой цепочки. Такие же шорты — чуть выше колена, на левом бедре маленькое пятно, будто он опёрся о свежевыкрашенный стул. У него были светлые глаза и лёгкая, почти незаметная улыбка, которая не сходила с лица, даже когда он записывал заказ. Моника заказала, не глядя в меню, но в конце замерла, разглядывая парня. «Боже, какой же он… свежий. Как огурчик с грядки. Сколько ему? Двадцать? Двадцать два? Не важно. Лишь бы стояло хорошо. И он умел им пользоваться. Чёрт, извращенка, соберись. Ты в кафе, а не в борделе. Но в животе уже потянуло. А он ещё и улыбается…» — Мне гаспачо с гренками и тапас с креветкой и устричным соусом. А пить буду… — Она задумалась на секунду дольше, чем нужно. — Лимонад с апельсином и мятой. Даниэль кивнул, записал, повернулся к Ракель. — Я буду тоже суп и нисуаз, только без картофеля, пожалуйста. — Парень сделал пометку в блокноте, карандаш скрипнул по бумаге. — И холодный чай с малиной и базиликом. Спасибо. Официант забрал меню, ушёл. Ракель проводила его взглядом, потом перевела его на подругу — и улыбнулась той особенной улыбкой, которая появляется, когда ты знаешь о человеке то, что он пытается скрыть. — Это что сейчас было? — спросила она тихо, но с хитринкой. «О, да она запала. Я же вижу. Она сейчас его глазами раздела. И не только глазами. Мон — та ещё штучка, когда хочет. Просто давно никто не трахал её по-человечески. А этот… этот бы справился. Наверное.» — О чём ты? — Гастамбиде взяла салфетку, начала скручивать её в трубочку — слишком усердно, слишком быстро. «Прикидывается. Думает, я не заметила, как она пялилась на его задницу. Заметила. Ещё как заметила. И я бы на её месте тоже пялилась. Парень — закуска. Жаль, я не голодна. Ну, почти.» — Мон, не притворяйся. — Журналистка наклонилась к ней через стол, понижая голос до шёпота. — Ты трахнула этого парнишку одними глазами. Ну, или как минимум успела раздеть. — Прекрати, это всё чертова овуляция. — Моника отложила салфетку, выдохнула, прикрыла глаза на секунду. — Я хочу секса как ненормальная. Вот уже и заглядываюсь на всех. А этот… Сколько ему? Восемнадцать? А мне почти тридцать! «Боже, какая же я нищенка. Мне нужно просто трахнуться. Хорошо. Жёстко. Чтобы ноги не держали. И этот парень… он бы мог. Если бы не был таким молодым. И если бы я не была такой дурой, которая всё ещё верит в любовь. Чёрт.» — Тебе двадцать восемь, не добавляй себе лишних лет. — Ракель откинулась на спинку, скрестила руки на груди. — К тому же у меня, например, парень младше. Это нормально. — Но трахает лучше тот, кому сорок! — уточнила подруга, и голос у неё сорвался на полтона выше — то ли от возмущения, то ли от подтверждения собственной теории. «Это факт. Проверено. Маркос — сладкий мальчик, нежный, заботливый. А Серхио… Серхио — мужчина. Взрослый. Который знает, что делать с женщиной. И делает это так, что я теряю голову. И трусики. И совесть.» — Поэтому я предлагаю тебе секс с боссом. — Девушка взяла влажную салфетку из упаковки, развернула — ткань была прохладной, влажной, пахла лаймом. Она провела ею по шее, по ключицам, по запястьям, пока говорила. — Артурито будет счастлив. И твоя овуляция тоже. «Артуро — козёл, конечно, но член у него наверняка есть. И он давно на неё смотрит. Пора уже кому-то из них сделать шаг. Почему бы и нет? Хуже не будет. А может, будет лучше. Гораздо лучше.» — Закрыли тему. — Моника взяла стакан с водой, сделала большой глоток, поставила обратно с глухим стуком. — Я жду твой рассказ. Сколько? В каких позах? И когда следующий раз? «Она не отстанет. Я знаю. И я не хочу, чтобы она отставала. Мне нужно рассказать. Выплеснуть. Поделиться этим жаром, который сидит во мне и не даёт дышать.» — Я уже сказала — на кухне. — Ракель отложила салфетку, провела пальцами по влажной коже на шее. — Утром, до начала работы ресторана. Мы были там одни. Было всё: и минет, и куни, и просто секс. — Она произнесла это шёпотом, почти не разжимая губ, и Моника непроизвольно подалась вперёд, как будто боялась пропустить слово. «Было всё. Даже больше, чем всё. Он стоял на коленях передо мной. Шеф-повар. Владелец ресторана. На коленях. Ел меня. Пробовал. Сказал «дегустирую». Потом я брала его в рот… Глотала… Боже, зачем я это вспоминаю? Сейчас же снова промокну. Но я не могу остановиться.» — Просто секс? — переспросила она, тоже шёпотом, подаваясь вперёд. «Просто секс? А что ещё? Любовь? Влюблённость? Нет. Это просто секс. Самый лучший секс в моей жизни. Но просто секс. Иначе и быть не может.» В этот момент вернулся Даниэль с их напитками. Он поставил бокалы на стол — лимонад Моники, янтарно-жёлтый, с долькой апельсина на краю, и холодный чай Мурильо — тёмно-розовый, почти прозрачный, с листиком базилика, плавающим на поверхности. Кудряшка невольно скользнула по нему взглядом — по пальцам, которые держали поднос, по предплечьям, покрытым светлыми волосками, по тому, как рубашка натянулась на груди, когда он наклонялся. «Он пахнет кофе и чем-то сладким. И у него длинные пальцы. У музыкантов такие. Или у хирургов. Или у тех, кто умеет доставлять удовольствие руками. Чёрт, Моника, перестань. Он на десять лет младше. Он мальчик. Но какие у него губы… Хорошо, что он не знает, о чём я думаю. А может, знает? Смотрит так, будто знает.» Он заметил её взгляд. Улыбнулся — смущённо, но не отводя глаз. — Чёрт, ты снова его мысленно трахнула, — прошептала Ракель, когда официант отошёл. В её голосе смешались смех и ужас. «Она права. Я только что отсосала ему в своей голове. И мне не стыдно. Ни капли. Потому что он красивый. А я хочу секса. Вот и вся психология.» — Заткнись… — процедила девушка сквозь зубы, не глядя на неё. Она смотрела на удаляющуюся спину официанта, на то, как шорты обтягивают его задницу при каждом шаге. — Если ты скажешь ещё хоть слово по этому поводу, я действительно трахну его в туалете. Давай вернёмся к твоему шефу. — Что ты ещё хочешь знать? — Она взяла свой чай, сделала глоток, задержала на языке — сладко, терпко, с горьковатым послевкусием базилика. «Спрашивай. Я всё расскажу. Всё, что не стыдно. А стыдно мне почти ничего. Кроме того, что я хочу его снова. Прямо сейчас. Что теку, когда думаю о нём. Что не могу работать, потому что в голове — его руки. Его язык. Его член.» — Вы увидитесь снова? — Моника наконец оторвалась от созерцания парня, сделала глоток лимонада — кисло, освежающе, слишком холодно — залпом, будто хотела залить внутренний жар. — Завтра. — Журналистка поставила бокал, провела пальцем по краю, стирая капельку конденсата. — В отеле. Он уже прислал адрес. Это небольшая приватная гостиница в самом центре. Пять звёзд, между прочим! «Пять звёзд. Он мог бы выбрать что-то попроще. Но он выбрал лучшее. Для меня. Или для себя? Неважно. Главное — завтра мы будем вдвоём. В номере. С огромной кроватью. И я сделаю всё, что он захочет. И он сделает всё, что я захочу.» — Вау! — Подруга присвистнула, откинулась на спинку, закинула ногу на ногу. — А он серьёзно настроен! Вдруг он воспринимает эти ваши мутки как что-то более… «Боже, она опять за своё. Неужели она не понимает? Не может быть никакого «более». Мы оба в отношениях. У нас просто секс. Потому что, очевидно, нам его не хватает. И всё. Точка.» — Нет, Мон! — перебила Ракель, резко, почти грубо. — Он сказал, что тоже в отношениях. У нас просто секс. Мы развлекаемся. Может, через неделю нам обоим надоест. «Надоест. Обязательно надоест. Не может же вечно длиться эта безумная страсть. Мы же не подростки. Мы взрослые люди. Контролируем себя. Знаем, что делаем. И когда нам надоест, мы просто перестанем встречаться. И всё будет как раньше. Правда?» — Или вы оба втрескаетесь по уши, и я буду танцевать на вашей свадьбе… Девушка не договорила. Мимо их столика с заказом снова прошёл Даниэль — нёс две тарелки с салатами для соседнего столика, сосредоточенно глядя под ноги. На секунду он поднял глаза, встретился взглядом с Моникой — и улыбнулся. Коротко, почти незаметно, но она заметила. «Он улыбнулся. Снова. Мне. Это знак. Или мне кажется? Какая разница. Улыбнулся — и у меня в трусах потоп. Чёрт, Моника, держи себя в руках. Ты же не шавка на течке. Хотя… сегодня я готова быть кем угодно. Лишь бы кто-то меня трахнул.» — Чёрт, клянусь, если он ещё раз мне улыбнётся, ему придётся мне отлизать. Мурильо прыснула со смеху — громко, отрывисто, не сдерживаясь. Несколько голов в кафе обернулись, но ей было всё равно. — Мон, дорогая, тебе нужен секс. — И срочно, — простонала подруга, откидывая голову назад, глядя в стеклянный потолок, за которым плыли облака. — Иначе я сойду с ума. — Она снова облизнулась, провожая взглядом удаляющегося официанта, и не заметила, как сжала бёдра под столом. «Сейчас я кончу прямо здесь, на этом стуле, просто от того, как он ходит. Боже, какой позор. Но какой кайф. Хотя бы мысленно я могу его трахнуть. А потом… потом, может быть, и реально получится. Если хватит смелости. И если он не сбежит, увидев мой горящий взгляд.» — А по поводу моего шефа… — Ракель взяла ложку, покрутила в пальцах, поставила обратно. — Никто ни в кого не влюбится. Я вообще решила, что не буду влюбляться. Любовь портит отношения. Мне хорошо и так. С Маркосом, с Серхио. Может, на следующей неделе будет кто-то ещё, я не знаю. «Любовь портит отношения. Я в это верю. Потому что если я влюблюсь… если я влюблюсь в Серхио… мне придётся выбирать. А я не хочу выбирать. Я хочу получать удовольствие. С ним. С Маркосом. С кем угодно. Без обязательств. Без боли. Без любви.» — Ты неисправима. — Кудряшка покачала головой, но без осуждения. Скорее с завистью. «Она права. Я неисправима. Но я хотя бы честна с собой.» — Я реалистка. — Она выпрямилась, расправила плечи. — Любовь для тех, кто не умеет наслаждаться жизнью. А я умею. И тебе надо. Смотри, он снова идёт! — Она кивнула в сторону барной стойки, и Моника проследила за её взглядом. Даниэль нёс им суп — две тарелки на одном подносе, уверенно балансируя, не глядя по сторонам. «Он несёт нам суп. А я хочу, чтобы он нёс меня в постель. Какая же я дура. Но какая счастливая. Хотя бы сейчас. Хотя бы в этой фантазии. Чёртова овуляция.» — Чёрт… — взмолилась Гастамбиде, чувствуя, как трусики предательски намокают ещё сильнее, как ткань липнет к коже. Она сжала бёдра — сильнее, сильнее, — будто могла остановить эту влагу усилием воли. — Спасибо, — пропела она, когда парень поставил тарелки на стол. Голос её стал ниже, почти мурлыкающим, и она сама это услышала. «Он поставил тарелку. Его пальцы в двух сантиметрах от моей руки. Я могла бы коснуться. Могла бы… Что я делаю? Я схожу с ума. Это овуляция. Или одиночество. Или просто весна. Нет, Малага. Жара. Малага. Я просто перегрелась.» — Приятного аппетита, дамы. — Он вежливо улыбнулся — сначала Монике, потом Ракель. — Через пару минут принесу остальное. — И ушёл, лёгкой, почти танцующей походкой. «Ушёл. А я осталась. С мокрыми трусиками и гаспачо. Чёрт, возьми себя в руки. Ты сильная, независимая женщина. Ты не будешь трахать официантов в туалете. Или будешь? Нет. Не сегодня. Сегодня — суп. А завтра… Я куплю вибратор. Самый большой. И развлекусь сама. Потому что так дальше нельзя.» — Оставь ему свой номер, — сказала Мурильо, хватаясь за ложку. — Пусть тебя уже хоть кто-то выебет, подруга. Я серьёзно. Оставь. Хуже не будет. А лучше будет. Гораздо лучше. Ты не представляешь, как хорошо, когда тебя трахают. По-настоящему. Страстно. Жёстко. Когда ты теряешь голову. Когда после секса не чувствуешь ног. Когда два дня ходишь и улыбаешься, как дура. Оставь ему номер. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты тоже была счастлива. Девушка закашлялась — поперхнулась лимонадом, который как раз отпила. Поставила бокал, вытерла губы тыльной стороной ладони, покрасневшая, сбитая с толку, и попыталась сделать вид, что ничего не произошло. «Она серьёзно? Оставить номер? Этому мальчику? Нет. Нет. Не могу. Слишком глупо. Слишком отчаянно. Хотя… а почему бы и нет? Что я теряю? Кроме своей дурацкой гордости.» Но Ракель уже смеялась, глядя на неё, и этот смех был таким заразительным, что через секунду Моника засмеялась тоже — сначала тихо, потом громче, откинувшись на спинку стула, запрокинув голову к стеклянному потолку. — Ты невыносима, — выдохнула она, отсмеявшись. — Я знаю. — Журналистка улыбнулась, взяла ложку, зачерпнула суп. — Знаю. «Я знаю. И мне это нравится. Быть невыносимой. Быть свободной. Быть той, кто берёт от жизни всё. Без любви. Без обязательств. Без боли. Только удовольствие. Только страсть. Только здесь и сейчас. Потому что завтра может не быть. Завтра может быть отель. И Серхио. И новый оргазм. А лучше два. Но сегодня — суп. И смех подруги. И это тоже хорошо.» --- Кафе «La Bella Vida», после обеда. Ракель ушла первой — закинула сумку на плечо, чмокнула подругу в щёку, шепнула на ухо: «Не торопись, детка. И удачи». Усмехнулась и вышла, звякнув стеклянной дверью. Моника осталась одна. «Вот и всё. Подружка ушла трахаться дальше, а я сиди тут, жди принца… Нет. Сегодня я не буду ждать. Сегодня я сделаю то, что хочу. И это Даниэль. Этот мальчик с глазами щенка и улыбкой, от которой у меня трусики намокают за секунду. Он мой. Сегодня. Сейчас.» Она допила лимонад — лёд давно растаял, вода стала тёплой и приторно-сладкой. Поставила бокал на стол, провела пальцем по краю, оставляя мокрую дорожку. В кафе становилось тише — несколько столиков опустели, официанты сновали между рядами, собирая посуду. «Спокойно, Мон. Ты взрослая женщина. Ты не должна трястись как девственница перед первым разом. Хотя… внутри всё трясётся. Но не от страха — от желания. От того, как сильно я хочу, чтобы он вошёл в меня. Чтобы зарычал. Чтобы кончил. Боже, да что со мной сегодня? Овуляция? Или просто устала ждать?» Даниэль появился через пару минут — подошёл к её столику с подносом, чтобы забрать пустые тарелки и бокалы. Он наклонился, чтобы поставить поднос на край стола, и девушка почувствовала запах его одеколона — свежий, цитрусовый, с горьковатой ноткой цедры. И что-то ещё — пот, чистую кожу, молодость. «Он пахнет… как утро. Как начало чего-то нового. Чёрт. Если я сейчас не скажу — сойду с ума. Прямо здесь, за этим столом, разденусь и закричу «трахни меня кто-нибудь!». Нет. Спокойно. Соберись, Моника. Ты можешь это сделать. Ты должна.» — Ваш счёт, — сказал он, протягивая маленькую кожаную папку. Она не взяла. Посмотрела на него в упор. Пауза затянулась — он уже хотел положить папку на стол, но её взгляд остановил его. «Смотри на меня. Не отводи глаза. Ты хочешь этого так же, как я. Я вижу. По тому, как ты сглотнул. По тому, как твои пальцы сжали папку. Ты мой. Сейчас.» — Даниэль, — сказала она тихо, почти шёпотом. — У тебя есть девушка? — Он замер. На секунду — будто переваривал вопрос. Потом покачал головой. — Нет. «Бинго. Свободен. Значит — никакой вины. Никаких «прости, я не могу». Только мы. Только этот час. Только эта подсобка. Я сделаю это.» — Сможешь взять перерыв прямо сейчас? — Да, без проблем. — Он был слегка озадачен её влпросом. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — прошептала она. Прямо. Спокойно. Будто заказывала ещё один лимонад. — Прямо сейчас. Здесь. Ты не против? «Боже, я это сказала. Я реально это сказала. Он сейчас либо убежит, либо… Чёрт, он улыбается. Не сбежал. Улыбается. Той самой улыбкой. Значит — да. Значит — сейчас. Значит — я получу то, чего хочу. Наконец-то.» Он сглотнул. Кадык дёрнулся. Посмотрел по сторонам — зал был почти пуст, только в углу сидела пожилая пара с газетами, и бармен протирал стойку, не глядя в их сторону. — Идём, — произнёс он коротко. «Идём. Он сказал «идём». Блять, как же я хочу его. Прямо сейчас. В подсобке. На столе. На раковине. На полу. Неважно. Главное — чтобы он вошёл в меня. Глубоко. Жёстко. Чтобы я забыла, как меня зовут.» Он взял её за руку — пальцы его были тёплыми, чуть влажными от жары, — и повёл через зал, мимо барной стойки, в коридорчик, где висели расписания и графики. В конце коридора — дверь с табличкой «Только для сотрудников». Он толкнул её плечом, пропустил девушку вперёд, зашёл сам и щёлкнул замком. «Закрыл. Никто не войдёт. Никто не увидит. Мы одни. И сейчас он будет делать со мной всё, что я захочу. А я хочу многое. Очень многое.» Подсобка была маленькой, тесной. Вдоль стен — металлические стеллажи с банками, крупами, упаковками салфеток. В углу — старый деревянный стол, заваленный коробками. Пахло всем сразу: кофе, мукой и чистящим средством. Сверху горела тусклая лампа дневного света, и одна из трубок моргала — через каждые несколько секунд комната погружалась в полумрак, а потом снова заливалась белым, ровным светом. «Мигает. Как в дешёвом порно. Идеально. Только не хватает камеры. И зрителей. Хотя… зрители бы не помешали. Пусть знают, как я умею. Как он умеет. Но нет. Только мы. Это наше кино. На одну серию. Без повторов.» Даниэль повернулся к ней. Смотрел в глаза — не отводя взгляд, не спрашивая, не сомневаясь. — Ты уверена? «Он ещё спрашивает. Милый. Думает, я могу передумать. Сейчас — когда трусики уже промокли насквозь, когда я чувствую, как влага стекает по бедру, когда каждое движение напоминает, как сильно я хочу его член внутри? Нет, Даниэль. Не сегодня.» — Я уверена, блять, — выдохнула она, притягивая его за шею и вжимаясь в него всем телом. — Трахни меня. Сейчас. Не спрашивай больше ничего. «Вот так. Никаких «пожалуйста». Никаких «если тебе не трудно». Я хочу. Ты хочешь. Делай.» Он поцеловал её — жадно, неловко, ударившись зубами об её губу. Она не отстранилась — углубила поцелуй, впустила его язык, почувствовала вкус кофе и мяты. Её пальцы запутались в его волосах — коротких, жёстких, немного влажных. Его руки скользнули по её спине, сжали ягодицы через тонкую ткань юбки. Она выгнулась навстречу, чувствуя, как его член упирается в бедро — уже твёрдый, пульсирующий. «Он твёрдый. Я чувствую. Прямо через ткань. Боже, какой же он… Я сейчас кончу, даже не раздеваясь. Спокойно. Не торопись. Всему своё время. Сначала — его язык. Там, где я хочу. Где я ждала этого целый час.» Официант оторвался от её губ, опустился на колени. Прямо на грязный кафельный пол, не глядя, не думая. Задрал её юбку — ткань пошла складками, обнажая бёдра, трусики — бежевые, маленькие, уже мокрые насквозь. «Наконец-то. Он видит. Чувствует. Моя влага. Моё желание. Он сейчас коснётся языком… Боже, я сейчас кончу, даже если он просто дунет туда.» — Боже… — выдохнул он, проводя пальцем по влажной ткани. — Ты уже… — Я уже давно, — перебила она, откидывая голову назад, вжимаясь спиной в холодный металл стеллажа. — Не говори ничего. Просто сделай это. «Давай. Не останавливайся. Не спрашивай. Я хочу чувствовать твой язык. Твои губы. Твои пальцы. Я хочу кончить. Я хочу, чтобы ты ел меня так, как будто это последний раз в твоей жизни.» Он стянул с неё трусики — медленно, чувствуя, как ткань отклеивается от влажной кожи. Поднёс их к лицу, вдохнул — закрыл глаза на секунду. Потом, не долго думая, сунул их в карман своих шорт. «Он взял мои трусики. Мокрые. Понюхал. И спрятал в карман. Боже, какой же он извращенец. Мне это нравится. Очень. Пусть оставит. Пусть помнит. Пусть дрочит на них, когда я уйду. Чёрт, я сейчас кончу от одной этой мысли.» — На память, — уточнил он хрипло. И наклонился к ней. «Сейчас. Сейчас. Я чувствую его дыхание. Горячее. Прерывистое. Ещё секунда — и… о да…» Его язык скользнул между складок — медленно, пробуя, дразня. Кудряшка вцепилась в его плечи, не давая отстраниться, и выгнулась навстречу, вжимаясь бёдрами в его лицо. Он лизал — неторопливо, смакуя, водя языком по клитору круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь. Её пальцы сжали его волосы, притягивая ближе, сильнее, почти больно. Даниэль застонал — глухо, вибрацией, — и этот звук отдался в её теле, внизу живота, где уже всё горело. «Да. Вот так. Не останавливайся. Ещё. Его язык — идеальный. Круговые движения. Иногда просто лижет снизу вверх. А иногда… замирает на клиторе и сосёт. Блять, как же хорошо. Как же давно я этого ждала.» — Пальцы, — потребовала она. — Добавь пальцы. «Я хочу чувствовать его внутри. Когда он ест меня — это рай. Но когда входят пальцами… я взрываюсь. Давай. Сделай это.» Он подчинился — один, потом два, — входя в неё медленно, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как влага заливает его пальцы, как её бёдра начинают дрожать. — Да, — выдохнула она. — Не останавливайся. Я сейчас… «Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Пальцы глубоко. Язык на клиторе. Я сейчас взорвусь. Боже, как же…» Он ускорился — язык, пальцы, всё быстрее, жёстче, безжалостнее. Она кончила с приглушённым криком, закусив губу до боли, вцепившись в его плечи, сжавшись вокруг его пальцев пульсирующими спазмами. Тело била крупная дрожь — от пальцев ног до затылка. «Да! Блять! Я кончила. Кончила. Как же хорошо. Как же давно я так не кончала. Спасибо. Спасибо тебе, мальчик. Но это ещё не всё. Теперь моя очередь.» Он поднялся, вытер рот тыльной стороной ладони. Глаза его блестели в мигающем свете лампы. — Теперь ты, — сказал он, расстёгивая шорты. «Да. Теперь я возьму его в рот. Я хочу почувствовать его вкус. Я хочу, чтобы он кончил мне в рот. Или в меня. Ещё не решила. Решу по ходу.» Член выпрямился — твёрдый, напряжённый, с каплей влаги на головке. Моника опустилась перед ним на колени — быстро, как кошка, — и взяла его в рот. Глубоко. Сразу. Не дразня, не играя. Парень застонал, ухватившись за край стеллажа, пальцы побелели. Она работала языком, ртом, губами — быстро, ритмично, чувствуя, как он пульсирует на её языке, как напрягаются мышцы его бёдер. «Вкус. Солёный, чуть сладковатый, мужской. Я люблю этот вкус. Когда член пульсирует на языке — это сила. Власть. Я решаю, когда он кончит. Я. Ещё немного — и он взорвётся. Но не сейчас. Сначала — он войдёт в меня. Я хочу почувствовать его внутри. Хочу, чтобы он трахнул меня жёстко. Как я люблю.» — Хватит, — выдохнул он, отстраняясь. — Ещё немного — и я кончу. «Правильно. Не торопись. У нас ещё есть время. Теперь — я. Хочу, чтобы он вошёл сзади. Как я люблю. Глубоко. Жёстко.» Он подхватил её под мышки, поставил на ноги, развернул спиной к себе и толкнул в сторону раковины. Старая, ржавая, с капающим краном. Официант нажал на рычаг — потекла вода, холодная, громкая, заглушая их дыхание. Задрал юбку, приставил член к влажному, пульсирующему входу и вошёл. С одного движения. Глубоко. Жёстко. «Да. Наконец-то. Он внутри. Твёрдый, горячий, пульсирует. Чувствую каждую венку. Как же хорошо. Как же давно я этого хотела.» Гастамбиде вскрикнула — и тут же зажала рот ладонью, чтобы не услышали в зале. Он двигался быстро, резко, вбиваясь в неё, одной рукой держась за край раковины, другой сжимая её бедро, оставляя синяки. Вода текла, стучала по металлу, смешиваясь с их хриплым дыханием, с его сдавленными стонами, с её приглушёнными криками. «Быстрее. Жёстче. Я хочу чувствовать, как он кончает. Как пульсирует внутри. Как заливает меня. Я хочу этого. Сейчас.» — Блять… — прошептал он ей в затылок. — Какая же ты… «Не говори. Не надо слов. Просто трахай меня. Просто кончи в меня. Я хочу чувствовать твою сперму внутри. Хочу, чтобы она вытекала из меня, когда я пойду обратно на работу. Чтобы я сидела на стуле и чувствовала, как она течёт по бедру. И улыбалась.» Она не дала ему договорить — подалась назад, насаживаясь глубже, сжимаясь вокруг него, заставляя застонать громче, чем он планировал. — Не разговаривай, — выдохнула она. — Трахай меня и кончай. «Давай. Я уже близко. Ещё немного — и я кончу второй раз. Вместе с ним. Одновременно. Идеально.» Даниэль ускорился. Ещё. Ещё. Член пульсировал, готовый взорваться в любую секунду. Моника чувствовала, как он напряжён, как вот-вот достигнет пика. — В меня, — прошептала она. — Кончи в меня. У меня спираль. «Да. Сейчас. Я чувствую, как он пульсирует. Как напрягается. Ещё секунда — и… да…» Он кончил — с рыком, уткнувшись лицом в её плечо, сжав её бёдра так сильно, что она поморщилась от боли. Член пульсировал внутри, заливая её горячей струёй. Кудряшка чувствовала, как он кончает — долго, до последней капли, не вынимая, не отпуская. «Боже. Как же хорошо. Я чувствую, как он кончает. Как сперма заливает меня изнутри. Тёплая, густая. Как она вытекает, когда он выходит. Я счастлива. Я наконец-то получила то, чего хотела.» Тишина. Только вода текла из крана, только их тяжёлое дыхание, только капли падали на кафель. Он вышел из неё, отвернулся, начал приводить себя в порядок — застегнул шорты, поправил футболку. Девушка стояла у раковины, тяжело дыша, опираясь руками о холодный металл. Вода текла по её пальцам. «Всё. Это было… это было то, что нужно. Теперь я могу идти. На работу. К Артуро. К его взглядам, от которых раньше меня тошнило. А теперь… теперь мне всё равно. Потому что я знаю, что меня только что трахали. Жёстко. Страстно. И я ещё не раз это повторю. С ним или с кем-то другим. Главное — я снова жива.» — Дай салфетку, — сказала она хрипло. Парень протянул рулон бумажных полотенец. Она вытерлась, натянула юбку. Повернулась к нему. — Трусики, — напомнила она. — Мои трусики. Они у тебя в кармане. «Он взял их. Сунул в карман. Захочет ли он отдать? Или оставит себе? Интересно, для чего он их взял? Дрочить? Нюхать? Боже, какая же я извращенка. Но мне нравится. Пусть оставит. Пусть помнит.» Даниэль посмотрел на неё — чуть испуганно, чуть виновато. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которая свела её с ума ещё час назад. — Оставь их мне. На память. «Да. Оставлю. Пусть лежат в его кармане. Пусть напоминают ему обо мне. Пусть знает, что я была здесь. Что он сделал меня счастливой. Хотя бы на сегодня.» Она хотела возразить — открыла рот, но не сказала ни слова. Покачала головой. — Ты ненормальный. — Знаю. Но это была твоя идея. — Напомнил он, победно улыбаясь. Моника подошла к нему, взяла за шею, притянула к себе. Поцеловала — коротко, почти по-дружески. — Спасибо, — сказала она. — Мне это было нужно. — Мне тоже, — ответил он. Она развернулась и вышла из подсобки, не оглядываясь. «Всё. Хватит. Я получила своё. Теперь — работа. И никаких мыслей о нём. Никаких. До вечера. А вечером — помастурбирую, вспоминая. Главное — сейчас я счастлива. И мокрая. И без трусов. Иду на работу. Блять, как же я люблю свою жизнь.» Гастамбиде прошла через коридор, через зал, мимо барной стойки — там уже стояли новые посетители, ждали заказы, никто не смотрел в её сторону. Села за свой столик, взяла сумочку. Достала телефон — ни одного сообщения от Ракель. Написала подруге: «Сделано. Он забрал мои трусики, я без них возвращаюсь на работу. Спасибо за поддержку.» Через секунду пришёл ответ: «УРА! ТРАХНИ ИХ ВСЕХ! Люблю тебя, подруга💙» Моника улыбнулась, сунула телефон в сумку, встала. «Люблю тебя, Ракель. Ты лучшая. Даже когда я ненавижу тебя за твои бесконечные оргазмы, ты всё равно лучшая. А теперь — вперёд. На работу. С улыбкой. И с мыслью о том, что у Даниэля в кармане — мои трусики. И он будет помнить меня весь день.» Юбка приятно холодила бёдра — ткань касалась голой кожи, напоминая о том, что произошло. Поправила волосы — растрёпанные, влажные, — и вышла на улицу, под жаркое майское солнце. «Солнце. Жара. Лето. Начинается новая жизнь. Или просто хороший день. Неважно. Главное — я счастлива. А всё остальное — потом.» В кармане Даниэля лежали её трусики — маленькие, бежевые, мокрые. Он вернулся на смену, разносил заказы и улыбался своим мыслям. Никто ничего не узнал. Никто ничего не заметил. Только вода текла из крана в пустой подсобке, стучала по раковине, смывая следы. И капала. Капала. Капала. --- Издательство «Costa Viva», кабинет Габриэль Монтес. В кабинете было тихо. Кондиционер под потолком гнал прохладный воздух, но он не спасал от духоты — или это Габриэль просто казалось. Солнце висело высоко, жёсткое, безжалостное к теням, и било прямо в стекло, заставляло щуриться, но она не опускала жалюзи. Белый свет заливал кабинет, высвечивал пылинки в воздухе, ложился длинными полосами на стопки бумаг, на пустую чашку кофе, на её руки, которые лежали на столе неподвижно. Сальвадор сидел напротив, положив ногу на ногу, и рассказывал о стажировке в Барселоне. Его серая футболка сидела свободно, но на плечах облегала, открывая ключицы, когда он жестикулировал. Белые кроссовки чуть покачивались. Он говорил о теннисных турнирах, о веломарафонах в горах, о парусных регатах. Но главное было не в словах. Главное — как он смотрел. Чуть дольше, чем нужно. С лёгкой улыбкой, которая не сходила с лица. Когда Габи опускала глаза в портфолио, он рассматривал её — уставшие глаза, тени под ними, строгую чёрную рубашку с расстёгнутой верхней пуговицей. Когда она поднимала голову, он уже смотрел в окно или в свои бумаги, но уголки губ оставались приподнятыми. Телефон лежал на столе экраном вниз. Она перевернула его, когда кандидат вошёл. Чёрный, матовый, без бликов. Габриэль то и дело поглядывала на него краем глаза, но не прикасалась. «Всё утро молчит. Вчера написал «прости» — я не ответила. Думала, накажу его. А наказала себя.» — …а ещё я писал про парусные регаты, — продолжал Сальвадор, чуть подаваясь вперёд и опираясь локтями на стол. — Это отдельная история. Там не только спорт, там стиль жизни. Яхты, шампанское, закаты. Он сделал паузу, задержал на ней взгляд — на секунду дольше, чем требовалось. — Ты когда-нибудь выходила в море на яхте? — Нет, — ответила она, не поднимая глаз. Её пальцы машинально крутили ручку — синюю, с зажимом-клипсой. — Жаль. — Он чуть наклонил голову к плечу, не отводя взгляда. — Тебе бы понравилось. Свежий ветер, солёные брызги. И никакого телефона, кстати. Она подняла взгляд. Посмотрела на него — устало, равнодушно. — Звучит как реклама. — Может быть. — Парень улыбнулся шире, откинулся на спинку, закинул руки за голову. — Но я пишу не рекламу, а репортажи. Там разница есть. — Какая? — В рекламе обещают счастье. — Он опустил руки, наклонился вперёд, сокращая расстояние. Голос его стал чуть тише. — В репортаже рассказывают, как люди его ищут. Монтес чуть приподняла бровь — не заинтересованно, скорее удивлённо. Её ручка перестала крутиться. — Красиво сказано. — Я стараюсь. — Он пожал плечами, улыбнулся — открыто, почти по-мальчишески. — Ради таких собеседований. Женщина не ответила. Вернулась к портфолио. Перелистнула страницу — следующая статья была о веломарафоне в горах. Фотография: гонщики на серпантине, на заднем плане море. — Это ты писал? — Спросила она, кивнув на текст. — Да. И фотографировал тоже. — Парень наклонился вперёд, чтобы посмотреть, о чём она говорит, и его плечо почти коснулось её руки. Она не отодвинулась, но и не обратила внимания. — Тяжёлый был день. Сорок пять километров по жаре, потом интервью с победителем, который едва стоял на ногах. Зато материал вышел живой. — Живой, — повторила она машинально, не вникая. Её взгляд снова скользнул в сторону телефона. Мысли были в другом месте. «Сказал «приеду, когда закончу». Вчера. Не приехал. Не позвонил. Не написал.» — Ты меня слушаешь? — спросил он тихо. Не обиженно, скорее с любопытством. Она подняла голову. Он смотрел на неё — без улыбки, но и без напряжения. Просто с интересом. В его серых глазах не было осуждения. — Да, — сказала она. — Про веломарафон. Сорок пять километров по жаре. — Сорок пять, — повторил Сальва и снова улыбнулся — уголком губ, расслабленно. — Я боялся, что ты думаешь о чём-то другом. — Думаю о работе, — ответила она ровно. — Тогда мне повезло. — Он откинулся на спинку, закинул руки за голову. Белые кроссовки перестали качаться. — Значит, у меня есть шанс, что я тебя заинтересовал. Габриэль не ответила. Отложила портфолио на край стола. — У тебя есть рекомендации? — Да. Контакты на последней странице. Она кивнула, записала что-то в блокнот — номер телефона, имя, дату. Ручка скрипела по бумаге — тихо, но в тишине кабинета этот звук казался громким. — Я дам ответ на этой неделе. Парень встал, забрал папку. Поправил ремень сумки на плече — движение простое, без кокетства. — Буду ждать. — Задержал на ней взгляд на секунду — тёплый, без давления. — Надеюсь, до скорой встречи. — Улыбнулся — коротко, тепло — и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, почти бесшумно. Габи осталась одна. Выдохнула — медленно, с шумом, будто сбрасывала груз. Посмотрела на дверь, за которой скрылся соискатель. Потом на свои записи. Потом в окно — на пальмы, на небо, на облака. «Позвоню вечером сама. Скажу, что была на работе. Что устала. Что скучала. Что люблю. И он приедет. Должен приехать.» Она взяла ручку, посмотрела на пустой блокнот. За окном качались пальмы. В кабинете было тихо. Только кондиционер гудел под потолком, гоняя прохладный воздух, который не мог остудить её мысли.