Между

Пляж San Julián, Малага. Маркос и Бланка приехали на пляж San Julián около пяти вечера. Солнце висело высоко, жара не думала заканчиваться — асфальт на парковке плавился, воздух дрожал над раскалёнными машинами. Где-то вдалеке над морем стояла лёгкая дымка, и все местные уже несколько дней мечтали о дожде, который не приходил. Даже ветер, который обычно дул с моря, сегодня был ленивым, тёплым, почти неощутимым. Парень ловко спрыгнул с мотоцикла — кроссовки глухо стукнули по асфальту, — подал руку подруге. Она смущённо улыбнулась и поправила ту самую юбку, которую удерживала одной рукой на протяжении всего пути. Пальцы её дрожали — от ветра, от скорости, от того, что он был так близко. Но он действительно ехал медленнее обычного, как и обещал. Ветер трепал его волосы, заставлял щуриться, но он улыбался — легко, расслабленно. «Чёрт, как же он хорош. Этот его профиль, скула, волосы, которые вечно лезут на глаза. Он даже не представляет, как я на него смотрю. Сколько лет уже смотрю. И ничего. Ни разу не заметил. Потому что для него я просто друг. Подруга детства. А мне… мне этого мало. Но я ничего не могу изменить. У него есть Ракель. И он её кажется уже любит. А я… я просто продолжу быть невидимкой.» — В следующий раз надевай шорты, промчу с ветерком! — Пошутил Маркина, складывая шлемы на сидушку. Ремешки звякнули, пластик мягко стукнулся о пластик. — Ну, я же не знала, что ты вдруг захочешь посёрфить со мной… — Девушка запнулась, поправилась, покраснела ещё сильнее. — То есть с нами. — Да, давно я не стоял на доске. Уверен, это будет жалкое зрелище. Ты, наверное, уже профи! — Он положил руку на плечо подруги — широкую ладонь, тёплую, привычную. Она покраснела, хотя он делал так миллион раз за всю их дружбу. Сегодня его пальцы обжигали даже через ткань блузки. Но он думал о другом, вернее другой. «Ракель. Завтра увидимся. Вечером. Соскучился. Надо будет что-то придумать. Может, в кино? Или просто посидим у неё. Неважно. Главное — увижу её.» — Ладно, пошли. Фургон Ману уже здесь. Она указала пальцем на правую часть парковки. Там стоял типичный хиппи-мобиль от Volkswagen — бело-голубой, с разрисованными боками и потрескавшимся от солнца лаком. Брат Бланки купил его несколько лет назад и превратил в произведение искусства: на крыше — крепления для досок, внутри — матрасы и занавески, снаружи — наклейки с названиями волн и пляжей. Боковое зеркало было обмотано синей изолентой, на бампере висела резиновая уточка — талисман. Маркос кинул ключи в карман рюкзака — они звякнули, ударившись о зажигалку, — и пошёл вслед за девушкой вниз к пляжу. Песок был горячим, и он пожалел, что не снял кроссовки — мелкие песчинки набивались внутрь, натирали пятки, скрипели на каждом шагу. Где-то кричали чайки — резко, надрывно, будто спорили о чём-то. Вдалеке шумел прибой — ровный, спокойный, как дыхание. Сам пляж простирался на несколько сотен метров — вправо, влево, до самого горизонта, где небо встречалось с водой. Береговая линия плавно изгибалась, заканчиваясь скалистым мысом, на котором белели стены отеля. Вода переливалась бирюзой, прозрачная у берега и тёмная, почти синяя на глубине. Компания обосновалась в левой части у самой кромки воды. Трое парней и одна девушка. Доски лежали на песке вверх килем — яркие, с потёртыми краями, потрескавшимся пластиком и наклейками серф-брендов. Рядом — сумки, полотенца, бутылки с водой, несколько пустых банок из-под пива, которые ветер гонял по песку. Кто-то уже был в гидрокостюме, кто-то сидел в шортах, смазывая лицо кремом от солнца. Пахло кокосовым маслом, морем и разогретым пластиком. Чуть поодаль ребята поставили небольшой складной шатёр для переодевания — серый, лёгкий, он колыхался на ветру, полотнища хлопали, создавая звук, похожий на далёкие аплодисменты. — Привет, систер. — Мануэль увидел сестру, отложил доску и направился к ним. — Привет, Марк. — Он протянул ладонь, и парни пожали друг другу руки — ладонь Ману была шершавой, с въевшимся песком и солью, кожа на пальцах потрескалась от воды. — Когда Би сказала, что ты тоже приедешь, я не поверил. Сколько тебя не было с нами? Год? — Рукопожатие затянулось, он хлопнул Маркоса по плечу. — С тех пор как он начал встречаться со своей Ракель, — поддакнул рыжий паренёк. Плотный, коренастый, с короткой стрижкой и татуировкой на предплечье — волна, переходящая в птицу. Ухмыльнулся, но без злобы, скорее с ностальгией. «Опять эта Ракель. Вечно она. Маркос раньше с нами тусовался, а теперь — только если она занята. И то редко. Не понимаю, что он в ней нашёл. Красивая, да. Но пустая. Или я просто завидую? Наверное, завидую. Потому что она — с ним. А я — нет.» — Ну, прости, что у меня появилась личная жизнь, Рики. — Маркина пожал руку второму товарищу. Тот хлопнул его по плечу, по-дружески, без претензий. Следом подошёл Юсеф — марокканец, с короткой стрижкой и цепочкой на шее, на которой висела маленькая подвеска в виде полумесяца. Тёмные, почти чёрные глаза. Протянул руку, улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. — Знакомься, Маркос, это Пилар — моя девушка, у меня теперь тоже есть личная жизнь. — Рикардо кивнул на смуглую блондинку с каре. Она стояла чуть поодаль, в гидрокостюме, расстёгнутом до пояса, и протирала доску. Кожа блестела от крема, на ногах — старые, потёртые шлёпанцы, светлые волосы были распущены и падали на плечи, закрывая половину лица. — Очень приятно. — Маркос нагнулся и поцеловал её в обе щеки. Кожа пахла кокосом и солью. — Ну, что? Приступим? — Мануэль натянул верхнюю часть костюма. Неопрен скользнул по плечам — тёмно-синий, с красными вставками на рукавах, — захлопнулся на груди. Дёрнул молнию, поправил воротник, убрал волосы, выбившиеся из-под резинки. — Би, ты с нами? — Да, сейчас переоденусь. Она взяла сумку, которую захватил для нее брат, — старую, потрёпанную, с оторванным уголком на молнии — и направилась к шатру. Песок скрипел под босыми ногами, юбка колыхалась, открывая колени. «Сейчас он увидит меня в гидрокостюме. Облегающем. Чёрном. Интересно, он заметит, что у меня уже давно выросли сиськи? Или опять будет думать только о своей Ракель? Наверное, будет. Всегда о ней думает. А я… я просто стою рядом и надеюсь. На что? Сама не знаю.» — Марк, я захватил костюм для тебя. — Ману кивнул на рюкзак, лежащий на песке. Чёрный, с выцветшим логотипом серф-фестиваля. — Должен подойти. Если жмёт — терпи, вода всё растянет. — Спасибо. — Он достал костюм костюм. Неопрен — прохладный, пах морем и резиной, с примесью цветочного кондиционера — видимо, тот постирал его не так давно. Он стянул кроссовки, носки — пальцы белые, непривычно бледные на фоне загорелых лодыжек — сунул их в свой рюкзак. Подошёл к шатру — ткань колыхалась от ветра, изнутри слышалось шуршание, звон молнии. Бланка вышла первой — в гидрокостюме, чёрном, облегающем, с длинными рукавами и молнией на спине, застёгнутой только до половины. Тянулась, изгибаясь почти пополам, пыталась дотянуться. — Поможешь? — повернулась к нему спиной. Маркос подошёл, взялся за молнию, потянул вверх — неопрен скользнул, застёжка прошла до шеи. Пальцы задержались на лопатках, на позвонках, которые проступали через ткань. Она замерла, выдохнула. «Его пальцы. На моей спине. Как же давно я этого ждала. Он не представляет. Не знает. Думает, что просто помогает. А для меня… для меня это всё. Я запомню это прикосновение. Навсегда. Даже если больше никогда не повторится.» — Готово. — Он отступил на шаг. Голос чуть сел — он откашлялся, сделал вид, что ничего не произошло. — Спасибо. — Не обернулась. Щёки горели. Он зашёл в шатёр, быстро переоделся — стянул футболку (упала на песок, поднял, стряхнул), джинсы (прыгал на одной ноге, ткань застряла на лодыжке), натянул гидрокостюм. Неопрен облегал тело, в плечах было тесновато — Мануэль поуже в груди. Поправил швы, одёрнул рукава, застегнул молнию на груди. Вышел — солнечный свет ударил в глаза, пришлось прищуриться. — Ну как я? — Он развёл руками, усмехнулся, сверкнув пирсингом. «Выглядит хорошо. Очень. Но я не скажу. Не могу. Слишком много скажу, если открою рот. Просто улыбнусь. Как всегда. Как друг. Как подруга детства, которая не имеет права на большее.» — Сойдёт. — Ману протянул доску. — Держи. Моя старая, но ещё катается. Ты лёгкий, выдержит. Доска — бело-голубая, с потёртой поверхностью, въевшимся воском, наклейкой с черепом и скрещёнными досками с одной стороны и царапиной, заклеенной скотчем, с другой. Маркос взял её — лёгкую, скользкую, почти невесомую — прижал к боку. Неопрен лип к мокрому пластику, песок набился в швы, холодил кожу. — Блан, ты готова? — Рикардо стоял по колено в воде вместе со своей девушкой, перекрикивая шум прибоя. Волна набежала на бёдра, гидрокостюм потемнел от воды. — Да, сейчас! — Поправила волосы — они рассыпались по плечам, она убрала их за уши, открывая лицо. Затем затянула резинкой. «Сейчас мы войдём в воду. Будем кататься. Главное не упасть, не опозориться. Только не сегодня.» Компания двинулась к воде. Доски под мышками, смех, крики, брызги. Кто-то побежал вперёд, поднимая фонтан песка, кто-то шёл медленно, привыкая к холоду. Рикардо зачерпнул воду ладонью, плеснул в Юсефа — тот рассмеялся, отпрыгнул, но волна всё равно накрыла его с головой. Бланка шла рядом с Маркосом, их плечи почти касались. Песок под ногами был горячим, в гидрокостюме она его не чувствовала — только вибрацию, только тепло, которое передавалось через неопрен от земли. «Он рядом. Я чувствую его тепло. Даже через неопрен. Или мне кажется? Наверное, кажется. Просто хочу верить, что он меня замечает. Но он не замечает. Никогда не замечал. А я всё надеюсь. Глупая.» Ветер стал свежее, с моря потянуло прохладой. Вдалеке уже катались серферы — чёрные точки на волнах, доски мелькали в пене. Чайки кружили над головой, выкрикивая что-то своё. — Пошли, — Маркос ускорил шаг. — А то я сейчас передумаю. Бланка улыбнулась, поравнялась с ним. Вместе вошли в воду — сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс. Вода обожгла через неопрен, заставила выдохнуть. — Холодно? — Он посмотрел на неё. — Нормально, — ответила она, глядя в ответ. — Сейчас привыкну. «Я привыкла. Привыкла ждать. Привыкла надеяться. Привыкла быть рядом и молчать. Ещё немного потерплю. А потом — не знаю. Может, однажды признаюсь. Может, никогда. Посмотрим.» --- Дом семьи Маркина, вечер. Они вошли около семи. Серхио поставил пакет с продуктами на столешницу — стеклянная банка с оливками глухо стукнулась о мрамор, крышка чуть не отскочила, но он придержал её пальцем. Пакет со скрипом разошёлся по шву, и яблоко выкатилось на стол — красное, глянцевое, с маленьким коричневым пятнышком сбоку. Он подхватил его на лету, сунул в холодильник — туда, где лежали остальные фрукты, в пластиковом контейнере, под крышкой. Андреа кинула свои покупки на диван и плюхнулась рядом — спинка дивана скрипнула, подушка прогнулась под её весом, пружины тихо звякнули где-то внутри. Ноги её повисли, тёмные носки с геометрическим узором почти касались пола. Один носок сполз. Волосы растрепались, чёлка упала на глаза — она сдула её, выдох получился резким, прядь подлетела, снова упала на лоб. На ногтях рук — тёмно-синий лак, облупившийся на указательном пальце, маленькая сколотая полоска у самого края. Мужчина разложил продукты в холодильник. Молоко — на верхнюю полку, рядом с йогуртами, которые купила домработница. Овощи — в ящик, к огурцам и помидорам. Сыр — в отделение для сыра, где лежал начатый кусок манчего, завёрнутый в пергамент. Действия были автоматическими, привычными, не требующими мыслей. Когда он закрыл дверцу, магнит щёлкнул — сухо, коротко, будто кто-то щёлкнул языком. — Что хочешь на ужин? — Крикнул он, не оборачиваясь, и потянулся к рулону бумажных полотенец, чтобы вытереть руки. — Китайскую еду! — Голос дочери был громким, почти радостным, с той лёгкой хрипотцой, которая появлялась к вечеру, когда голосовые связки уставали от школы, от разговоров, от смеха с подружками. — Давно не ели! Он кивнул, хотя она не могла видеть. Достал телефон, быстро нашёл знакомый номер в контактах — «Wok Time» — и сделал заказ: две порции утки по-пекински, рис, спринг-роллы. Заказ доставят через час. Он кивнул, сбросил вызов и положил телефон в карман, чтобы услышать, если позвонит курьер. Продукты были разложены. Он вымыл руки — вода была тёплой, мыло пахло лаймом, он намылил ладони, смыл, вытер их о льняное полотенце, которое висело на ручке духовки. Прошёл в гостиную, сел в кресло напротив дивана — обивка мягко приняла спину, подлокотники привычно легли под локти. Снял очки — стёкла чуть запотели от тепла на кухне, он протёр их краем футболки, надел обратно. «Хорошо. Тишина. Дочь рядом. Никаких сообщений, никаких звонков. Только мы. Только дом. Только этот вечер. Чёрт, как же я устал. От ресторана, от Габриэль, от Ракель, от мыслей, которые лезут в голову, когда не надо. Сейчас — только Энди. Отключись, Маркина. Будь здесь.» — Как дела в школе? — Спросил он, глядя на дочь. Она сидела, поджав под себя одну ногу, второй болтала в такт какой-то мелодии, которая играла у неё в голове. Руки её лежали на коленях — тонкие, с длинными пальцами. На правом запястье — браслет из бисера, который она сплела сама, и пара тонких резинок, которые всегда носила с собой для волос. Тёмная резинка для волос болталась на левом запястье. — Сеньор Мендес — старый и тупой, — буркнула она, чуть прищурившись. Потом откинула голову назад, уставилась в потолок. — Он требует, чтобы мы учили все темы по биологии наизусть, а никто их не учит. Даже отличники. Потому что он объясняет так, будто мы уже должны всё знать. И проверяет каждую неделю. «Мендес. Фамилия знакомая. Кажется, Маркос тоже на него жаловался несколько лет назад. Тот же учитель. Те же проблемы. Интересно, он реально плохой, или всем детям просто не хочется учить биологию? Наверное, и то, и другое.» — Это жесть, пап, — закончила она, закатив глаза. Он усмехнулся — мягко, одними уголками губ. — Может, он просто хочет, чтобы вы знали его предмет? — Он хочет, чтобы мы страдали, — парировала Андреа, поправляя сползший носок. — Никто из параллели не учит формулы. Никто. Потому что они бесполезны. В интернете всё есть. Зачем забивать голову тем, что можно найти за две секунды? — Чтобы в интернете не искать? — Он чуть наклонил голову к плечу, в его голосе появилась лёгкая насмешка — добрая, почти отеческая. — Пап, ты не понимаешь. — Она села ровнее, провела рукой по волосам, собирая их в пучок. — Твоё поколение учило всё наизусть. А мы — учимся искать информацию. Это разные навыки. И Мендес этого не понимает. Он застрял в прошлом веке. «Она говорит как взрослая. Когда она успела вырасти? Ещё вчера она бегала с бантиками и просила куклу на день рождения. А сегодня спорит о методах преподавания. Чёрт, как быстро летит время.» — Ладно, — он поднял руки вверх, сдаваясь. — Ты победила. Мендес — старый и тупой. Что будем делать? — Ничего. — Она пожала плечами. — Переживём. Остался месяц до конца года. Потом новый учитель. Или новая школа. Шучу. — Усмехнулась, но в глазах мелькнула тревога — короткая, как вспышка. — Надеюсь, новая школа не понадобится. Он хотел спросить, что она имела в виду, но телефон завибрировал — коротко, один раз. Экран засветился. Маркина взял его, бросил взгляд на сообщение. «Серхио, я так больше не могу. Пожалуйста позвони мне, я устала от этих игр.» — Габриэль. «Вот и всё. Дождалась. Или не дождалась. Не поймёшь. «Я так больше не могу» — это про что? Про то, что мы не виделись два дня? Про то, что я не приехал вчера? Про то, что я не ответил на её молчание? Или про то, что она устала ждать, пока я решусь познакомить её с детьми? Чёрт, Габриэль, что ты хочешь мне сказать? Почему ты не можешь написать прямо?» Он ухмыльнулся — уголком губ, одними глазами. Сообщение было неоднозначным. Либо она хотела помириться, либо расстаться. Учитывая, что она никогда не делала первого шага к примирению, второй вариант казался очевиднее. Он не ответил — убрал телефон в карман джинсов. Ткань натянулась, экран погас, и телефон замер там, в темноте кармана, напоминая о себе тяжестью. Но Андреа уже заметила. Её взгляд изменился — стал серьёзнее, внимательнее. Она перестала болтать ногой, опустила её на пол. Руки её замерли на коленях. Браслет из бисера чуть звякнул — тонко, едва слышно. — У тебя кто-то есть, да? — Констатировала она. Не громко. Не обвинительно. Просто сказала. Серхио замер. Перестал дышать. Горло сдавило — он не мог выдавить ни звука. Она продолжила, не дожидаясь ответа: — Да ладно тебе, я уже давно это поняла. Твои задержки связаны не только с рестораном. Я же не глупая. К тому же у тебя снова появилась та идиотская улыбка, которая когда-то была с мамой. Вряд ли это от работы. Он смотрел на неё. В её голосе не было злости. Только усталость — та самая, которую он сам чувствовал последние дни. «Она знает. Всё знает. И не злится. Смотрит на меня и не злится. Чёрт, как она выросла. Когда это случилось? Я пропустил.» — Детка, я… — Начал он, но она перебила: — Брось, пап, я всё понимаю. Мне скоро пятнадцать. Я знаю, что ты не будешь вечно одинок после смерти мамы. — Она чуть взгрустнула — моргнула, отвернулась к окну, но быстро взяла себя в руки. Снова посмотрела на него. — Меня больше раздражает, что ты врал. Ты же знаешь правило нашей семьи: только правда. Кто она? Мужчина выдохнул. Медленно. Шумно. Провёл рукой по лицу — по бороде, по глазам, по лбу. — Слушай, мышонок, сейчас всё очень сложно. Но ты права, да. У меня действительно была девушка. — Он запнулся. Потёр переносицу. — Ну, то есть она есть… вернее, я уже не знаю. — Поссорились? — спросила Андреа, чуть наклонив голову к плечу. — Вроде того. Она кивнула. Помолчала несколько секунд. Потом встала с дивана — подушка расправилась, пружины перестали скрипеть. — Ладно, только больше не ври мне, договорились? Мне не просто принять, что ты живёшь дальше, но я понимаю, что ты не можешь скорбеть по маме вечно. — Серхио смотрел на неё. На её серьёзное лицо, на взрослый взгляд, на то, как она стояла — прямо, не сутулясь. «Она говорит «принять». Не «простить». Потому что прощать не за что. Я не сделал ничего плохого. Я просто живу. Дышу. Пытаюсь быть счастливым. И она это понимает. Даже если ей больно. Чёрт, какая же она сильная. Сильнее меня. Всегда была сильнее.» — Ты слишком умна для своих лет, Энди, — сказал он тихо. Она усмехнулась — краем губ, почти как он. — Скажи это сеньору Мендесу, если он ещё раз завалит меня по биологии. Она подошла к нему, чмокнула в щеку — быстро, почти по-детски, — взяла свои пакеты с дивана и вышла из гостиной. Через минуту наверху хлопнула дверь её комнаты — не громко, не размашисто, а устало. Потом заиграла музыка — приглушённая, ритмичная, сквозь стены. Шеф остался сидеть в кресле. Телефон лежал в кармане. Он не доставал его. Не перечитывал сообщение. Не думал, что ответить. Он смотрел на лестницу, на то место, где только что стояла его дочь, и не знал — то ли гордиться ей, то ли бояться за неё. Или просто быть благодарным. За окном ещё высоко стояла солнце, но жара немного спала. На кухне тикали часы — старые, механические, которые Кристина привезла из Германии. Секундная стрелка дёргалась каждую секунду, отсчитывая время. В доме было тихо. Только музыка из комнаты Андреа — тихая, ритмичная — доносилась сверху, напоминая, что жизнь продолжается. Что она всегда продолжается. Даже когда не хочется. Даже когда больно. Даже когда ты застрял между прошлым и будущим, не зная, куда идти. Серхио встал, достал телефон и вышел на улицу к бассейну. Пришла пора столкнуться с проблемой по имени Габи лицом к лицу. --- Пляж San Julián. В воде. Вода была прохладной, бодрящей — майское море ещё не прогрелось до летней неги, но гидрокостюмы спасали. Маркос лежал на доске, глядя в небо. Оно было высоким, голубым, с редкими белыми облаками, которые медленно тянулись к горизонту. Где-то над головой кружили чайки, их крики смешивались с шумом прибоя. Солнце висело уже невысоко, но светило ещё ярко — майская Малага щедра на солнце даже в предзакатные часы. Бланка сидела на своей доске в нескольких метрах от него, болтая ногами. Гидрокостюм облегал её худое тело, вода стекала по рукавам, по молнии на спине, по волосам, которые выбились из пучка и прилипли к щекам. Она смотрела на него исподлобья — быстро, боясь, что он поймает её взгляд, но он не смотрел. — Хорошо, — парень снова откинул голову назад, подставив лицо солнцу, и выдохнул с явным удовольствием. — Давно я так не кайфовал. Она открыла рот, но звука почти не вышло — только с губ сорвалось короткое: — Ага. — Он не обернулся. Может, не услышал. Может, просто не захотел. На берегу суетились остальные. Рикардо и Пилар уже выбрались на песок, стягивали верхние части гидрокостюмов, смеялись, о чём-то переговариваясь. Юсеф сидел на своей доске, смотрел в телефон. Мануэль всё ещё был в воде, брал последнюю волну перед тем, как идти на берег. Он прошёл мимо них, мазнув рукой по поверхности, поднимая фонтан брызг. — Би, ты следующая! — Крикнул он, не оборачиваясь, и погрёб к очередной волне. — Давай, — подбодрил Маркос, приподнимаясь на доске. — Покажи, на что ты способна. — Девушка улыбнулась — нервно, уголками губ. Внутри у неё всё сжалось. «Покажу. Сегодня я покажу ему всё. Что я не просто подруга детства, которая всегда рядом. Что я умею рисковать. Что я сильная. Что я достойна большего, чем просто его дружеское похлопывание по плечу.» Она легла на доску, начала грести к линии волн. Вода блестела, слепила глаза, и она щурилась, пытаясь разглядеть, где начинается подъём. Волны приходили сериями — по три-четыре, с перерывами. Маркос плыл за ней, не отставая, но и не обгоняя. Рядом. Как всегда. Первая волна прошла мимо, вторая подняла её, но она не встала — не была готова. Он крикнул что-то ободряющее, но ветер унёс слова. Она развернула доску, поплыла обратно, к линии прибоя. — Возьми следующую, — услышала она его голос. Близко. Он подплыл к ней, замер рядом. «Он рядом. Смотрит на меня. Ждёт. Я не могу опозориться. Не перед ним. Никогда. Пусть увидит, что я могу. Что я не слабачка. Что я… достойна. Его.» Она кивнула, не оборачиваясь. Повернула доску носом к берегу, начала грести. Волна нарастала сзади — большая, выше предыдущих. Бланка почувствовала, как доску приподнимает, как сила воды подхватывает её, толкает вперёд. Она вскочила на ноги — резко, неловко, колени дрожали. Доска заскользила по склону волны, и на секунду ей показалось, что всё получилось. Что она летит. Что он видит. Но волна была слишком крутой, слишком мощной. Нос доски клюнул вниз, её повело влево, и девушка не удержалась — ноги поехали, она упала на бок, ударилась о воду, и в следующее мгновение волна накрыла её с головой. Вода ударила в лицо, в нос, в рот — солёная, холодная, беспощадная. Она потеряла ориентацию, не понимала, где верх, где низ. Доска вылетела из-под ног, крепление на лодыжке дёрнуло, заставило крутануться, а потом ослабло — липучка расстегнулась, и доску унесло. Она пыталась всплыть, но волна не отпускала, кружила, тащила за собой, заставляла захлёбываться. Лёгкие горели, в ушах шумела вода. — Бланка! — крик Маркоса донёсся будто сквозь вату. Она не могла ответить. Только хватала ртом воздух, когда на секунду оказывалась на поверхности, и снова уходила под воду. Парень видел всё. Как она встала на доску — красиво, правильно, почти профессионально. Как волна накренилась, как она упала. Как исчезла. Сердце ухнуло куда-то вниз, в холодную воду. Он скинул ногу с доски, оттолкнулся, лёг на живот и погрёб к тому месту, где она скрылась. Доска под ним ходила ходуном, волны били в лицо, но он не сбавлял темпа. Рядом, с берега, кто-то кричал — кажется, Мануэль. Но Маркос не оборачивался. Только вперёд. — Бланка! — снова крикнул он, когда увидел её — она вынырнула на секунду, метрах в пяти от него, махнула рукой и снова ушла под воду. Он подгрёб ещё сильнее, перехватывая доску руками, почти лёжа на воде. Когда он добрался до неё, она уже не барахталась — просто лежала на спине, глядя в небо, тяжело дыша, с открытым ртом. Гидрокостюм тянул её вниз, волосы закрывали лицо. — Я здесь, — сказал он, хватая её под мышки. — Я здесь, слышишь? Не бойся. Подруга закашлялась, выплёвывая воду, и вцепилась в его плечи — так сильно, что ногти впились в неопрен. — Доска… потеряла… — прохрипела она. — Плевать, — отрезал он. — Держись за меня. Всё позади. Он оглянулся через плечо. Мануэль уже был в воде, плыл к ним, рассекая волны мощными гребками. Маркос поднял руку — короткий жест «всё в порядке, не надо», — и Ману замедлился, потом развернулся и поплыл обратно к берегу, но продолжал смотреть. — Посажу тебя на свою доску, — скомандовал Маркина, не отпуская её. — Сможешь удержаться? — Да, — выдохнула она. Губы её дрожали — от холода, от страха, от того, что он так близко. Он подтянул свою доску, усадил Бланку на неё верхом, сам лёг на живот рядом, одной рукой держась за край, другой направляя их к берегу. Волны уже не были такими высокими — они прошли основную линию прибоя. Вода здесь была спокойнее. Она сидела, вцепившись в края доски, и дрожала крупной дрожью — плечи, руки, даже челюсть тряслась. — Всё позади, — повторил Маркос, глядя на неё снизу вверх. — Тише. Мы почти на берегу. Она не ответила. Смотрела на воду. На свои трясущиеся руки. На его пальцы, которые сжимали край доски в двух сантиметрах от её бёдер. Ноги коснулись песка. Парень спрыгнул с доски, взял её под руку, помог сойти. Вода доходила им до пояса, потом до колен, потом они выбрались на сухой песок. Он всё ещё держал её, чувствуя, как она дрожит, как её тело прижимается к нему — не специально, от слабости, от пережитого ужаса. — Сядь, — велел он, усаживая её на песок. — Отдохни. И дыши. Бланка села, обхватив колени руками. Гидрокостюм был мокрым, холодным, на лице — слёзы или морская вода, она сама не понимала. Зубы стучали. Он опустился рядом на корточки, взял её за плечи, заглянул в глаза. — Смотри на меня. Дыши. Всё хорошо. Ты в порядке. Она смотрела. На его глаза — тёмные, встревоженные, настоящие. На его губы — приоткрытые, с которых срывались слова утешения. На каплю воды, которая повисла на его пирсинге и блестела на солнце. «Он спас меня. Он был рядом. Он смотрит на меня так, будто я — самое важное, что есть в этом мире. Сейчас. В эту секунду. Только сейчас. Потом он снова будет думать о своей Ракель. А я… я не хочу потом. Я хочу сейчас. Прямо сейчас.» Она подалась вперёд, не думая, не решая — просто двигаясь, будто кто-то толкнул её в спину. И поцеловала его. Губы их встретились — мокрые, солёные, дрожащие. Она не знала, как целовать правильно. Просто прижалась, замерла, чувствуя, как его дыхание обжигает её щёку. Маркос не оттолкнул её сразу. На секунду — или на вечность — его рука легла на её затылок, пальцы запутались в мокрых волосах. Он не отвечал на поцелуй, но и не прерывал его. Просто замер, как под гипнозом, не понимая, что происходит. Потом он отстранился. Медленно. Взял её за плечи, мягко отодвинул от себя. — Бланка… — голос его был хриплым, чужим. — Не надо. Мы же… мы друзья. — Она посмотрела на него. На его растерянное лицо, на сожаление в глазах. И всё поняла. — Друзья, — повторила она шёпотом. Кивнула. И резко толкнула его в грудь — не сильно, но он пошатнулся, сел на песок. Она вскочила, не глядя на него, и побежала по пляжу туда, где на полотенцах сидели остальные. Босиком по горячему песку, в мокром гидрокостюме, который хлюпал при каждом шаге, с растрёпанными волосами и слезами, которые она больше не прятала. — Бланка! — Крикнул он ей вслед. Она не обернулась. Мануэль встал навстречу сестре, хотел обнять, но она отмахнулась, упала на колени в песок, закрыла лицо руками. Пилар подсела к ней, обняла за плечи, что-то зашептала — тихо, успокаивающе. Маркос остался сидеть на песке у кромки воды. Смотрел на свои руки. На них всё ещё была солёная вода — её слёзы, её поцелуй, её боль. «Что я наделал. Почему не оттолкнул сразу? Почему позволил себе… Чёрт, я не хотел её обидеть. Я просто… растерялся. Она моя подруга. Всегда была подругой. И вдруг… Блять, Маркос, как ты мог не заметить? Как ты мог быть таким слепым?» Он не пошёл за ней. Не мог. И не знал, что сказать. Волны набегали на песок, лизали его ноги, оставляя мокрые пятна. Солнце клонилось к закату, и тени стали длиннее. Где-то кричали чайки. А Бланка сидела в обнимку с Пилар и плакала — тихо, не поднимая головы, чувствуя, как песок забивается под ногти, как соль жжёт глаза, как внутри разрывается что-то, что она строила годами. — Дурак, — прошептала она в чужие плечи. — Дурак. Но она знала — он не дурак. Он просто не её. Никогда не был её. И никогда не будет. --- Дом Маркина. Бассейн, вечер. Он вышел на террасу, прикрыв за собой стеклянную дверь. В доме осталась Энди — музыка в её комнате стихла, сменившись тихими голосами из телевизора. Она смотрела что-то своё, не отвлекаясь. Солнце висело низко, но ещё не касалось горизонта. Небо над головой хранило голубизну, а на западе уже наливалось розовым и золотистым — мягким, нежным, каким бывает только в мае. Длинные тени от пальм и домика у бассейна тянулись по траве, делая вечер бархатным, почти осязаемым. Вода в бассейне подсвечивалась снизу, но при дневном свете лампы почти не были видны — только лёгкое голубоватое свечение у дна. Пахло нагретой за день землёй, розами из клумбы у забора и солью — море было где-то рядом, даже отсюда, из глубины квартала. Серхио остановился у края бассейна, сунул свободную руку в карман шорт. Телефон он держал в другой — экран уже светился, показывая её имя. «Габриэль». Он не нажал «вызов» сразу. Смотрел на буквы, на фотографию — маленькую, круглую, где она улыбалась, запрокинув голову, на фоне моря. Он сам сделал этот снимок прошлым летом. Они ездили в Тарифу на выходные. Детям соврал о деловой поездке. Тогда всё было проще. Или только казалось. «Она написала сама. Первая. За всё время — первая. Не позвонила, конечно, но написала. «Я так больше не могу». Это конец. Она решила. Собралась с духом. Сейчас я услышу её голос, и она скажет, что устала. Что уходит. Что я испортил всё, что между нами было. Или уже не было? Чёрт, я не знаю, что скажу в ответ. Что я вообще могу сказать? Что люблю её? Не уверен. Что хочу быть с ней? Тогда почему не приехал вчера? Почему не позвонил сегодня? Потому что… потому что есть Ракель. Потому что я думаю о ней. Потому что сегодня утром она была на моей кухне, и я трахал её. Жёстко. Страстно. А потом она встала на корточки и взяла мой член в рот. И я кончил ей в рот. И хочу снова. Прямо сейчас. А Габи… Габи я изменил. Телом. Не головой. Головой я ещё с ней. Пока. Но если так пойдёт дальше… я не знаю, где буду завтра.» Он нажал «вызов». Поднёс телефон к уху. Гудки. Один. Два. На третьем она ответила. — Серхио… — Голос её был тихим, чуть хриплым — будто она не говорила весь день. Или плакала. Или и то, и другое. Маркина не ответил сразу. Смотрел на воду в бассейне, как она переливалась в лучах заходящего солнца — золотая, розовая, живая. Пальцы сжали телефон сильнее. — Габи, — осмелился он наконец. Голос его был ровным — слишком ровным, учитывая то, что творилось внутри. Пауза. Она молчала. Он молчал. Только ветер шелестел пальмами, и где-то вдалеке лаяла собака. — Я думала, ты не позвонишь, — сказала она тихо. И в этом «думала» было всё: и страх, и надежда, и боль, которую она не показывала два дня. «Не позвоню? Она ждала. Два дня ждала. А я… я был занят. Ракель. Ресторан. Энди. Нет. Не так. Я думал о Габи. Конечно, думал. Но недостаточно, чтобы взять трубку и набрать её номер первым. Потому что боялся. Боялся услышать то, что сейчас, наверное, услышу. И не знал, что ответить. И до сих пор не знаю.» — Я здесь, — это прозвучало глупо. Пусто. Он сам это понял, но не нашёл других слов. — Серхио, я… — Она запнулась. Взяла паузу. Он услышал, как она выдохнула — медленно, с шумом, будто собиралась с силами. — Эти два дня были адом. Я не могла работать. Не могла нормально есть. Не могла спать. Я только думала о тебе. О нас. О той дурацкой ссоре. Он молчал. Смотрел на закат. Солнце висело низко, но ещё не коснулось горизонта. Небо над морем горело розовым и золотистым. — Мне жаль, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Что я не ответила на твоё сообщение. Что молчала. Что ждала, что ты… что ты опять сделаешь первый шаг. Это было глупо. И больно. Мне больно, Серхио. «Ей больно. Она говорит об этом. Не кричит. Не обвиняет. Просто говорит. Как есть. Я ожидал чего-то другого. Крика. Слёз. Ультиматума. А она… она просто говорит, что скучала. Что ей жаль. Чёрт, я не заслуживаю этого. Не заслуживаю её.» — Габи, — начал он, но она снова перебила. — Я не хочу расставаться, — произнесла она быстро, будто боялась, что он скажет что-то, что сделает этот разговор окончательным. — Я хочу… я хочу, чтобы мы были вместе. Я… я люблю тебя, Серхио. Он замер. Телефон прилип к уху. Она сказала это впервые. За год — впервые. Не «ты мне нравишься», не «мне хорошо с тобой». Люблю. «Любит. Она сказала «люблю». А я? Я люблю её? Я сам не знаю. Не уверен. И сейчас… сейчас я не могу ей этого сказать. Потому что это будет ложь. Или не совсем ложь? Чёрт, Габи, почему ты сказала это сейчас? Почему не раньше? Почему не тогда, когда я ещё мог ответить тебе тем же, не чувствуя, что предаю?» — Габи… — Голос его сел. Он откашлялся. — Я… я тоже не хочу расставаться. Это точно была не ложь. Но и не вся правда. Просто ответ, который не давил. Женщина выдохнула — так, будто держала воздух всё время, пока он молчал. — Правда? — Правда. — Он провёл рукой по лицу, по бороде, по влажным от вечерней прохлады вискам. — И я должен кое-что сказать. Энди… она догадалась. — Что? — Голос Габриэль изменился — стал острее, внимательнее. — Она спросила сегодня. Сказала, что знает, что у меня кто-то есть. Что у меня появилась «та идиотская улыбка», которая была с её матерью. — Он усмехнулся — грустно, одними уголками губ. — И она вроде как не злится. Сказала, что понимает. Что я не могу быть один вечно. Но попросила не врать ей больше. Только правда. — Серхио… — Она замолчала. Мужина слышал её дыхание — частое, прерывистое. — Это значит… ты хочешь сказать… — Это значит, — перебил он, — что барьер, который меня останавливал, больше не такой высокий. Она знает. Не имя. Не детали. Но знает, что ты существуешь. Что ты есть в моей жизни. Она заплакала. Тихо. Почти беззвучно. Но Маркина услышал — по тому, как сбилось дыхание, по короткому всхлипу, который она попыталась скрыть. — Ты плачешь? — Спросил он мягко. — Я… я не знаю, почему. — Она всхлипнула снова, потом засмеялась — сквозь слёзы, счастливо, растерянно. — Наверное, от облегчения. Я так боялась, Серхио. Я думала… я думала, что ты скажешь, что всё кончено. Что устал. Что не хочешь меня больше видеть. А ты… ты говоришь, что твоя дочь знает. Это… это меняет всё. «Она плачет. Потому что боялась потерять меня. А я… я был готов к тому, что она уйдёт. И даже не сопротивлялся бы. Может, потому что думал, что так будет правильно. Что меньше боли. Для всех. Но она не ушла. Она сказала «люблю». И теперь… теперь я должен что-то делать. Что-то менять. Или нет?» — Это не значит, что я познакомлю вас завтра, — возразил он, возвращая голосу твёрдость. — Энди нужно подготовить. Я должен поговорить с ней. Объяснить. Не хочу, чтобы вы познакомились на следующий же день после того, как она узнала о твоем существовании. Не хочу спешить. — Я понимаю, — ответила Монтес. Слишком быстро — будто боялась, что он передумает. — Я подожду. Сколько нужно. Я просто… я просто хочу знать, что это случится. Что ты не прячешь меня больше. — Не прячу, — сказал он. И сам не понял, правда это или нет. Она выдохнула. Долго. С облегчением. — Может приедешь сегодня? — Предложила она тихо. Голос её был почти шёпотом — интимным, тёплым, обещающим. Серхио посмотрел на небо. Солнце всё ещё висело над горизонтом — низко, но не коснулось воды. Небо было розовым, золотистым, мягким. Звёзды ещё не зажглись. — Не сегодня, — отрезал он. — Я обещал Энди вечер. Мы только вернулись из ТЦ. Она… она ждала этого дня. Я не могу её бросить. Пауза. Габриэль молчала. Но он чувствовал — она разочарована. — Но завтра, — добавил он, — я жду тебя в ресторане. К восьми. Я приготовлю ужин. Лучший столик с видом на море на террасе. А потом… потом поедем к тебе. — Серхио… — Голос её дрогнул — снова, но теперь не от боли, а от счастья. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — Он улыбнулся. Впервые за этот разговор. — Придёшь? — Конечно, приду. — Она засмеялась — легко, свободно, по-девчоночьи. — Ты же знаешь, я не могу отказаться от твоей еды. — И не только от еды, — уточнил он, и в голосе проскользнула та самая интонация, которую она любила — тёплая, чуть насмешливая, своя. — Не только, — повторила она шёпотом. — Я скучала, Серхио. Очень. — Я тоже, — ответил он. И это была правда. Не вся правда, но её часть. Они помолчали. Несколько секунд. Ветер стих, пальмы замерли. Где-то вдалеке залаяла собака — и снова тишина. — Завтра в восемь, — сказала она. — Я оставлю Хорхе с бабушкой. — Завтра в восемь, — повторил он. — Пока. — Пока, Габи. — Она сбросила вызов. Гудки. Тишина. Серхио опустил руку с телефоном, посмотрел на воду в бассейне. Солнце всё ещё не село — оно висело над самым горизонтом, огромное, оранжевое, расплавленное. Небо над ним горело розовым, переходящим в лиловое. Вечер продолжался. Длинные тени лежали на траве, и воздух был наполнен теплом и тишиной. «Завтра. В восемь. Я буду ждать её в ресторане. Приготовлю ужин. Потом мы поедем к ней. Будет секс. Хороший. Нежный. Как она любит. А днём… днём у меня Ракель. Отель. Обед. Я буду трахать её. Жёстко. Страстно. Как она любит. Как я люблю. И у меня хватит сил на обеих. Должно хватить. Надеюсь. Чёрт, Маркина, во что ты вляпался? У тебя две женщины. И ты не хочешь отказываться ни от одной. Потому что с каждой тебе хорошо. По-разному. Но хорошо. И ты… ты просто эгоист. Который хочет всё и сразу. И который, скорее всего, разобьёт им обеим сердца. И своё заодно. Но сегодня… сегодня Габи сказала, что любит меня. А я… я не ответил. Потому что не был уверен. Или был уверен, что не люблю? Или боялся, что если скажу, то это будет конец? Не знаю. Не хочу знать. Завтра — отель. А потом — ужин. А послезавтра — новый день. И, возможно, новая ложь. Или новая правда. Которая раздавит всех нас.» Он убрал телефон в карман. Постоял ещё немного у бассейна, глядя на воду, на отражение розового неба, которое дрожало на поверхности. Потом повернулся и пошёл в дом. Стеклянная дверь бесшумно закрылась за ним. В гостиной горел телевизор — Энди уже снова была внизу и смотрела какой-то сериал, поджав под себя ноги, с чашкой чая в руках и в ожидании китайской кухни. — Пап, ты долго, — сказала она, не оборачиваясь. — Скоро уже заказ привезут. — Извини, работа, — ответил он. И улыбнулся — той самой «идиотской улыбкой», которую она давно заметила. Андреа не увидела. А может, и увидела, но ничего не сказала. Просто пододвинулась на диване, освобождая место. И он сел рядом, обнял её за плечи, поцеловал в макушку. Волосы пахли яблоком и солнцем. — Люблю тебя, мышонок. — Я тебя тоже, пап, — она положила голову ему на плечо. И они смотрели телевизор. Вместе. В тишине. В доме, где когда-то жила Кристина. Где росли их дети. Где теперь жили тайны. И где скоро, очень скоро, всё это должно было взорваться. Но не сегодня. Сегодня был просто вечер. Просто семья. Просто тишина. Которая ничего не обещала и ничего не требовала. --- Пляж San Julián. Парковка. Вечер. Маркос переоделся в шатре — стянул мокрый гидрокостюм, натянул сухие шорты, футболку, сунул ноги в кроссовки, даже не зашнуровав как следует. Неопрен он скатал в плотный рулон, перетянул резинкой и отнёс Мануэлю. — Спасибо, — он протянул костюм. Голос был глухим, чужим. — Без проблем, — ответил тот, принимая рулон. Не смотрел в глаза. Бланка сидела на полотенце, обхватив колени руками. Пилар рядом что-то шептала ей на ухо, поглаживала по спине. Девушка не плакала — уже нет, — но лицо её было белым, опухшим, и она смотрела в одну точку на песке, не поднимая головы. Рикардо и Юсеф стояли поодаль, переглядывались, не понимая, что случилось. Кто-то из них спросил: «Что с ней?» — но ответа не получил. Маркос не подошёл к ней. Не мог. Да и не знал, что сказать. — Ребята, я поеду, — бросил он в пространство. Кивнул Рикардо, Юсефу, Пилар. Та подняла на него короткий взгляд — холодный, осуждающий. Он отвернулся. Парень пошёл к парковке. Песок скрипел под кроссовками, набивался внутрь, натирал пятки. Он не обращал внимания. Солнце висело низко, тени от машин лежали длинными чёрными полосами на асфальте. Где-то за спиной кричали чайки. «Уехать. Просто уехать. Не видеть её лица. Не чувствовать себя… кем? Предателем? Дураком? Слепым идиотом, который не замечал ничего годами. Она поцеловала меня. А я позволил, а потом… я оттолкнул её. Потому что есть Ракель. Потому что мне дорога Ракель. Но Бланка… Бланка — подруга. Всегда была подругой. Как я мог не заметить? Как я мог сделать ей больно? Дурак!» Он уже почти дошёл до своего мотоцикла, когда услышал шаги сзади. Быстрые. Тяжёлые по песку, потом лёгкие по асфальту. — Марк! — Он обернулся. За ним бежал Мануэль. Босиком, в одних шортах, без футболки — видимо, не успел переодеться. — Стой. Дай секунду. Маркина остановился. Сжал ключи в руке так, что металл впился в ладонь. — Я не хотел, — начал он. Голос его дрожал. — Ману, я правда не знал. Я не знал, что она… что она так ко мне относится. Она никогда… — Я знаю, — перебил парень. Остановился в шаге от него, тяжело дыша — то ли от бега, то ли от того, что сейчас скажет. — Я знаю, Марк. Она никому не говорила. Только мне. Напилась как-то месяца три назад и все выложила. Я говорил ей: «Би, переключись. Найди себе кого-то. Он не твой. У него есть девушка. Он не видит в тебе женщину». А она… она не слушала. Упрямая, вся в отца. Маркос смотрел на него. На его лицо — спокойное, усталое, без злости. На руки, которые висели вдоль тела — расслабленные, не сжатые в кулаки. — Мне очень жаль, — прошептал он тихо. — Мне правда жаль, Ману. Я не хотел её ранить. Она — мой лучший друг. Если бы я знал… я бы… я не знаю. Держался бы дальше? Не знаю. — Ты не виноват, — ответил он. — Слышишь? Не виноват. Чувства — это не то, что ты выбираешь. Она выбрала любить тебя. Ты выбрал другую. Так бывает. Больно. Но не смертельно. Парнишка молчал. Смотрел на асфальт, на свои кроссовки, на тень, которая тянулась от мотоцикла длинной чёрной полосой. — Она придёт в себя, — продолжил он. — Рано или поздно. Может, через неделю. Может, через месяц. Но она справится. Она сильная. А ты… ты не кори себя. Не надо. - Они помолчали. Ветер донёс запах моря, водорослей, разогретого пластика. — Иди, — сказал Мануэль. — Всё нормально. Маркос поднял голову. Посмотрел на него. На его тёмные глаза, на родинку над губой, на то, как он стоял — прямо, открыто, не пряча взгляда. — Спасибо. За то, что сказал. За то, что не… Он не договорил. Ману кивнул — коротко, по-мужски. Протянул руку. Маркос пожал её. Ладонь друга была сухой, горячей, шершавой от соли и песка. — Удачи, Марк. — Увидимся, Ману. Они разжали руки. Брат Бланки развернулся и пошёл обратно к пляжу, не оглядываясь. Маркос стоял несколько секунд, глядя ему вслед. Потом убрал второй шлем в сиденье, открыл замок на руле, накинул шлем — ремешок застегнулся туго, подбородок сдавило, — сел на мотоцикл. Завёл мотор. Двигатель зарычал, выхлопная труба чихнула синим дымком. Парень вырулил с парковки, бросил последний взгляд на пляж — на полотенца, на фигурки людей у воды, на Бланку, которая всё так же сидела, обхватив колени, и Пилар рядом с ней. «Домой. Поеду домой. Ракель завтра. А Бланка… Бланка справится. Ману сказал — справится. Я надеюсь. Чёрт, как же я надеюсь. Не хочу из-за этого терять друга.» Он нажал на газ. Мотоцикл рванул с места, и берег остался позади — вместе с криками чаек, шумом прибоя и её слезами, которые он не видел, но чувствовал кожей.