Между

Отель Vincci Selección Posada del Patio. Номер 512. Ракель остановилась перед дверью. Сердце колотилось где-то в груди — или ниже, между ног, которые уже давно ничего не чувствовали, кроме влажного жара. Она набрала код на панели — 2305. Замок щёлкнул. Толкнула дверь, вошла, закрыла за собой. Щелчок замка прозвучал громче, чем нужно — или только ей показалось. В номере было прохладно — кондиционер работал на полную, и холодный воздух обдал её горячую кожу, заставив мурашки побежать по рукам. Пахло деревом, лимоном и чем-то ещё — мужским, дорогим. Огромная кровать с белоснежным покрывалом, шампанское в ведёрке со льдом, два бокала на тумбочке. Лёд тихонько потрескивал. Серхио сидел на краю кровати. В джинсах, с голым торсом. Волосы влажные — видимо, только из душа, на плечах ещё блестели капли воды. Смотрел на неё — тёмными, блестящими глазами, с лёгкой улыбкой, которая говорила: «Наконец-то». «Она здесь. В красном. Чёрт, какая же она…» Девушке не поздоровалась, даже не улыбнулась в ответ. «К чёрту приветствия. Это потом. Сейчас — не до слов. Я ждала этого с вчерашнего утра. С того момента, как ушла с его кухни. Чуть больше суток. Я хочу его. Прямо сейчас. Немедленно.» Ракель кинула сумочку, телефон и ключи в кресло у входа — те упали на мягкую обивку с глухим стуком. Потом резко дёрнула молнию на платье — от декольте до подола. Ткань разошлась, и она скинула его с плеч на пол одним движением. Красная ткань упала на пол, легла у её ног, как лужа. На ней осталось только бельё. Тоже красное. Прозрачное. Соски затвердели от холода — или от его взгляда. Он смотрел на неё, не отрываясь, и она чувствовала этот взгляд кожей. — Чёрт… — выдохнул Маркина, не найдя других слов. «Она сразу разделась. В моём номере. На моих глазах. Без слов. Блять, я хочу её…» Пока он размышлял, она уже оказалась рядом. Опустилась на колени перед ним, вжалась бёдрами в его ноги. Ковёр под коленями был мягким, ворсистым, но она почти не чувствовала его. Пальцы рванули ремень — пряжка звякнула, кожаная полоса скользнула в сторону. — Ты даже не поздороваешься? — Решил зачем-то уточнить он, сдерживая усмешку. Голос его был хриплым, чуть насмешливым. Мурильо почувствовала его тяжёлое сбивчевое дыхание. «Да какое там «здравствуй», когда она…» Она не ответила. Дёрнула пуговицу на джинсах — пальцы соскользнули, пришлось повторить. Стянула молнию, вынудила его приподняться и потянула ткань вниз — вместе с боксерами, в один приём. Джинсы упали на пол, и она отшвырнула их ногой в сторону. Член выпрямился. Твёрдый. Горячий. Пульсирующий. Головка блестела — влажная капелька выступила на самом кончике. «Блять. Он уже твёрдый. Даже не пришлось его трогать. Ждал меня. Стоял. Чёрт, как же я хочу его…» Затем толкнула его в грудь ладонями — кожа его была горячей, на груди ещё оставалась влага после душа. Он упал на спину, раскинув руки на белоснежном покрывале. Оно было прохладным, хрустящим, и она слышала, как ткань шуршит под его телом. — Без предисловий? — Спросил он, запрокидывая голову. Кадык дёрнулся. «Она меня когда-нибудь убьёт. Но я умру счастливым.» Ракель чуть приподнялась. Волосы упали на лицо — она не поправила. Глаза блестели, губы были приоткрыты. Она чувствовала запах его тела — гель для душа, что-то свежее, цитрусовое, и его собственный, мужской аромат, от которого у неё всё сжималось внутри. Она опустила голову. Взяла его член в рот. Глубоко. Сразу. Без игры. Без дразнилок. Губы сомкнулись у основания. Язык скользнул снизу вверх, ощутив солоноватый вкус смазки, пульсацию, жар. На секунду она замерла, чувствуя, как он заполняет её рот, как пульсирует на языке. «О да. Его вкус. Я помнила его. Солёный. Мужской. Пульсирует на языке. Как же я хотела этого. С того момента, как вчера ушла с его кухни. И каждый час после этого я думала о нём. О его руках. О его языке. О его члене. О том, как он кончил мне в рот, а я глотала. Сейчас — это снова реальность. Он в моём рту. И я не отпущу.» Шеф-повар застонал — громко, не сдерживаясь. Его пальцы вцепились в покрывало, побелели на сгибах. «Она даже не спросила. Просто взяла. Меня. Полностью. Её рот… Блять, как же хорошо… Горячо. Влажно. Она сосёт так, что я забываю, как дышать. Ещё. Глубже. Ракель, мать твою, не останавливайся.» — О, да… Хорошо… — Вырвалось у него вслух. А Ракель работала. Быстро. Ритмично. Голова двигалась вперёд-назад, волосы скользили по его животу, щекотали кожу. Она создавала вакуум, втягивая щёки, водя языком по всей длине, иногда замирая на головке, обводя её по кругу, сжимая губами, надавливая кончиком языка на самое чувствительное место. Свободная рука массировала яйца — нежно, но уверенно, перекатывая их в ладони. Её слюна смешивалась с его влагой, стекала по подбородку, капала на покрывало. Она не обращала внимания. Слышала только его дыхание — частое, рваное, его стоны — глухие, сдавленные, как будто он пытался сдерживаться, но не мог. «Я хочу, чтобы он кончил мне в рот. Снова. Сейчас же. А потом — он войдёт в меня. Я хочу чувствовать его внутри. Как в первый раз. В кабинете. Жёстко. Глубоко. Без нежностей. Но сначала — пусть помучается. Пусть умоляет. Пусть забудет, как дышать. Мы всё успеем. Час только начался.» Серхио не видел — глаза были закрыты. Но чувствовал всё. Её рот, её язык, её пальцы на яйцах. Влагу на своём члене. Жар, который поднимался снизу, сжимал пах, заставлял напрягаться все мышцы. «Я не сказала ни слова. Вошла — и сразу на колени. Ни «привет», ни «как дела». Просто взяла. И я… я не хочу, чтобы она останавливалась. Никогда. Час? Мало. Мне мало. Но я возьму всё, что она даст. И верну вдвойне. Потом. Когда смогу дышать.» — Блять, Ракель, не останавливайся! А она и не останавливалась. И не собиралась. Потому что у них был всего час. И она выжмет его без остатка. --- Ресторан «Casa de Marquina». Студенты сидели на диване в форме полумесяца — рядом, но не слишком близко. Бланка положила рюкзак на стул рядом, чтобы он не мешал. Маркос взял меню, пролистал. Когда подошёл Рауль, сделал заказ — филе миньон средней прожарки, перечный соус, молодой картофель с грибами и свежевыжатый апельсиновый сок. Девушка слушала его голос — ровный, спокойный, но она чувствовала напряжение под ним. Сама она выбрала салат с гребешками и осьминогом под апельсиновым соусом — фирменный рецепт Серхио, стейк сёмги на гриле и содовую с огурцом. Официант кивнул, записал, ушёл. Тишина. В соседнем зале тихо играла музыка — что-то инструментальное, негромкое. За окном проплыла тень — облако закрыло солнце на секунду, и комната стала темнее, а потом снова засветилась. Маркос откашлялся. — Бланка, я… я хочу извиниться. За вчерашнее. За свою реакцию. — Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. — Я совсем не ожидал такого. Я не подозревал о твоих чувствах. Прости меня. Она смотрела в окно, на улицу, на машины, которые проплывали за стеклом. Потом перевела взгляд на него. Щёки её горели — она чувствовала этот жар, который поднимался от шеи к лицу. Отвела глаза — быстро, испуганно, чтобы он не увидел слёз, которые уже подступали. «Не плачь. Только не сейчас. Не при нём. Он говорит это не для того, чтобы сделать больно. Он просто… честный. Всегда был честным. И я… я люблю его за это. И ненавижу. Потому что если бы он был другим — если бы он догадывался, избегал меня, не подходил — было бы легче. А он стоит здесь, извиняется, смотрит на меня своими глазами. И я не могу… не могу на него злиться. Только на себя. За то, что не умею забывать.» Он продолжил, не дожидаясь ответа: — Ты всегда была важным человеком в моей жизни. Поддержкой. Опорой. Той, кому я мог рассказать то, чего не мог никому. — Он замолчал на секунду, подбирая слова. — Ты была той, на чьём плече я плакал, когда умер Чарли. Ты держала меня за руку на похоронах мамы. Я не хочу, чтобы всё это… рухнуло. Не хочу тебя терять. «Чарли. Его бульдог. Почти два года назад он действительно плакал у меня на плече. А я гладила его по голове и думала: «Боже, как же я люблю этого парня». И сейчас — люблю. Так же сильно. Или ещё сильнее. Но он говорит об этом — о нашей дружбе — как о чём-то, что можно спасти. А я не знаю, можно ли. Я не знаю, смогу ли я смотреть на него и не хотеть прикоснуться. Обнять. Поцеловать. Сказать: «Я здесь, я рядом, я люблю тебя, дурак». Но он не дурак. Он просто… не мой. Никогда не был моим. И не будет.» Бланка выдохнула — медленно, шумно, будто готовилась нырнуть в холодную воду. — Я пыталась бороться, — произнесла она тихо. — С этими чувствами. Запрещала себе. Говорила: «Он не твой, у него есть девушка, у тебя нет шансов». Но ничего не вышло. — Она посмотрела на него — быстро, и снова отвернулась к окну. — Я не виню тебя, Маркос. Не могу. И не хочу. Но мне… мне больно. И тяжело. Очень. Голос её дрогнул на последнем слове. Она сжала пальцы в кулак под столом, впиваясь ногтями в ладонь. Больно. Физически. Чтобы не заплакать. В этот момент Рауль принёс напитки — содовую с огурцом и апельсиновый сок. Поставил на стол, улыбнулся, пожелал приятного времяпрепровождения и ушёл. Парень сделал глоток сока, поставил стакан. Провёл пальцем по влажному следу на стекле. — Я вижу два пути, — снова заговорил он. — Для нас. Для того, что будет дальше. Она подняла глаза. В её взгляде был страх. Настоящий, животный страх. «Два пути. Он сейчас скажет, что нам лучше не общаться. Что так будет правильно. Что он не хочет делать мне больно. И я… я не смогу возразить. Потому что он прав. Но если он это скажет, я… я не знаю, что сделаю. Замкнусь? Уеду? Перестану выходить из дома? Сойду с ума? Всё сразу?» — Либо мы прекращаем общаться, — каждое слово давалось ему с трудом. — Чтобы не делать тебе ещё больнее. Потому что я… я не могу ответить взаимностью. Не так, как ты хочешь. Девушка замерла. Перестала дышать. «Он сказал. Сказал это вслух. «Не могу ответить взаимностью». Я знала. Я всегда знала. Но слышать это из его уст… Чёрт. Как же больно. Как же невыносимо больно.» — Но я не хочу этого, — продолжил Маркос. — Ты для меня родной человек. И второй путь… — Он запнулся. Взял её руку — ту, что лежала на диване, близко к его. Накрыл своей ладонью. Она не убрала. Замерла. — Я даю тебе время. Подумать. Прийти в себя. Отвлечься. Я не буду писать, не буду звонить, не буду трогать. Дам пространство. Чтобы ты решила, как нам быть дальше. Чтобы мы снова могли быть друзьями. «Пространство. Время. Он отстраняется. Чтобы мне было легче. Думает, что если не будет напоминать о себе, я смогу забыть. Переключиться. Найти кого-то другого. Но он не понимает. Он не понимает, что не в нём дело. Во мне. В том, что я выбрала его. И не могу перестать выбирать. Даже если он исчезнет из моей жизни завтра — я всё равно буду выбирать его. Потому что привыкла. Потому что он — часть меня. Как рука. Как нога. Как сердце, которое бьётся в груди. А он говорит «пространство». И я… я не знаю, что с этим делать.» Он сжал её руку — не сильно, тепло. — Как бы мне ни было больно, я приму любое твоё решение. Потому что твой комфорт для меня важнее моего. Но ты должна знать: я рядом. Как друг. Вернее… — он запнулся, подбирая слово. — Как брат. Бланка резко отдёрнула руку. Словно обожглась. «Брат. Брат. Он сказал «брат». Не «друг». Не «родственная душа». Брат. Кровное родство, которое исключает всё остальное. Я не хочу быть его сестрой. Никогда не хотела. Но он предлагает мне это — как единственный вариант. Или так, или никак. Чёрт. Чёрт. Чёрт.» — Всё сложно, Марк, — ответила она, глядя в стол. Голос её был глухим, чужим. — Очень сложно. Она хотела добавить что-то ещё, но в этот момент Рауль принёс блюда. Расставил тарелки, поправил приборы, пожелал приятного аппетита — и ушёл. Повисла тишина. Пахло грибами, перцем, апельсиновым соусом. Маркина посмотрел на еду, потом на неё. — Давай поедим, — сказал он. — А потом я отвезу тебя к бабушке. В Ринкон. И ты подумаешь, а потом напишешь мне. Бланка кивнула. Медленно. Один раз. Слеза выскользнула из угла глаза, поползла по щеке. Она смахнула её быстро, краем ладони, сделала вид, что поправляет волосы. «В Ринкон. К бабушке. Домой. Туда, где тихо, где пахнет пирогами и старым деревом, где можно лечь на диван и смотреть в потолок, пока слёзы текут сами. А он поедет обратно — в свой мир, к своей Ракель, к своей жизни, в которой мне нет места. И я… я должна научиться с этим жить. Или не должна. Я не знаю. Пока не знаю.» Она взяла вилку. Отрезала кусочек сёмги. Отправила в рот. Не чувствуя вкуса. А он смотрел на неё — с болью, с теплом, с бессилием — и не знал, что ещё можно сказать, чтобы не сделать ещё больнее. И молчал. Потому что иногда молчание — единственное, что не ранит. Или ранит меньше. Но всё равно ранит. --- Отель Vincci Selección Posada del Patio. Номер 512. Мурильо не останавливалась. Голова двигалась быстрее, глубже, ритмичнее. Она сосала отчаянно глубоко — так глубоко, что его головка упиралась в горло, слюна текла по подбородку, смешиваясь с его влагой, капала на покрывало, оставляя тёмные пятна на белоснежной ткани. Её пальцы сжимали член у основания, чувствуя, как под кожей пульсируют вены, а рот брал головку — туда-обратно, туда-обратно, создавая вакуум, от которого у него темнело в глазах. — Ракель… я… — выдохнул Серхио, не веря, что это происходит. Он чувствовал, как напряжение собиралось где-то внизу живота, как сжимались мышцы, как пульсация становилась невыносимой. Пальцы ног скрючились, икры свело судорогой — он даже не заметил, когда это случилось. Он был на грани. В раю и в аду одновременно. «Ещё секунда. Две. И я… Блять, как же… Она сосёт так, что я забываю своё имя. Её язык — влажный, горячий — скользит по головке, обводит её, надавливает. Глубже, чем кто-либо. Никогда. Никто. Даже в мыслях не представлял, что можно так… Она сейчас доведёт меня до конца. Я кончу. Прямо ей в рот. Как вчера на кухне. И кажется на хочет этого. Хочет, чтобы я… Чёрт, Ракель… Она — самая безбашенная женщина из всех, что я знал. И я… я не хочу, чтобы она останавливалась.» Шеф приподнялся на локтях — мышцы живота напряглись, простыня смялась под его пальцами, — положил ладонь на её щеку. Кожа её была горячей, влажной от слюны и пота. Он мягко попытался отстранить её, но пальцы его дрожали. — Постой… Я сейчас… — Голос его был чужим, глухим, диким. Во рту пересохло, слова выходили с хрипом, горло саднило. Девушка не остановилась. Она своей рукой отпихнула его ладонь — резко, нетерпеливо. Её пальцы вжались в мужское запястье, отбросили руку в сторону. Посмотрела на него снизу вверх — глаза блестели, в них не было сомнений. Только желание. Только приказ. «Нет. Не останавливай меня. Я хочу, чтобы ты кончил. Прямо сейчас. Мне в рот. Я ждала этого с вчерашнего утра. Я хочу чувствовать твой вкус. Хочу глотать. Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Не останавливай меня, Серхио. Не сейчас. Никогда.» Он больше не сопротивлялся. Откинулся на спину, закрыл глаза. Расслабился — всем телом, каждой мышцей. Позволил себе упасть в эту пустоту, где была только её рот, её язык, её руки. И отдался ей. «Всё. Она победила. Я не могу больше. Не хочу. Пусть будет так. Я хочу кончить. В её рот. На её язык. Она хочет этого. И я хочу. Блять, как же я хочу. Слышу, как она дышит через нос — тяжело, рвано, потому что мой член у неё в горле. Чувствую, как её слюна стекает по моим яйцам, капает на простыню. Она… она особенная. Чёрт, какая же она…» Ракель ускорилась. Глубже. Быстрее. Её язык работал вдоль ствола — снизу вверх, по венам, которые вздулись и пульсировали. Пальцы сжимали яйца — нежно, но уверенно, перекатывая их в ладони, чувствуя, как они напряжены, как поджаты к телу. Рот вбирал член до самого основания, нос упирался в его низ живота. Она чувствовала, как он пульсировал, как напрягался, как собирался взорваться. И ждала. Хотела этого. Хотела его. Серхио кончил с глухим, хриплым стоном — не криком, нет, звуком, похожим на рык, который вырвался откуда-то из глубины груди. Член пульсировал, выплёскивая горячую струю ей в горло — первую, вторую, третью. Запах спермы — солёный, терпкий, мужской — заполнил её ноздри, смешиваясь с ароматом его геля для душа и их общего пота. — Блять, Ракель… блять… — прошептал он, не открывая глаз. — Сука… ахуенно… Пальцы его вцепились в покрывало — побелевшие костяшки, натянутая ткань. Тело выгнулось дугой на секунду, потом обмякло, упало обратно на кровать. Капелька пота стекла по его виску, зависла на щетине, упала на подушку. Он тяжело дышал — рот открыт, грудь ходила ходуном. Она глотала, не отрываясь, чувствуя, как он заливает её рот, как каждое сокращение приносило новую волну, как тело его содрогалось, а пальцы впивались в покрывало. Тёплая, густая жидкость скользила по горлу, оставляя послевкусие — солёное, чуть горьковатое, его. Она держала его член во рту, пока последняя капля не стекла по языку. Потом медленно выпустила, провела языком по головке, собирая остатки, облизала губы. Встала на ноги. Колени дрожали — от напряжения, от возбуждения, от того, что она стояла на них так долго. Она вытерла губы тыльной стороной ладони — слюна смешалась с его спермой, блестела на коже. Капля осталась на пальце — журналистка слизнула её, не спеша, глядя на него сверху вниз. Её дыхание всё ещё было тяжёлым, грудь поднималась и опускалась, кружево лифчика натирало соски, которые так и не получили его ласки. — Привет, шеф, — кокетливо произнесла она. Голос её был хриплым — она почти сорвала его, когда брала его член так глубоко. Маркина открыл глаза. Посмотрел на неё — растрёпанную, красную, с блестящими губами, с капелькой пота на верхней губе, в одном кружевном белье, которое уже давно промокло насквозь и прилипло к телу. Сквозь ткань проступали соски — твёрдые, напряжённые. Между ног трусики потемнели от влаги, и она чувствовала, как кружево тёрлось о клитор при каждом движении. — Ты… ты чокнутая, — выдохнул он. — В хорошем смысле. «Чокнутая. Да. Наверное. Но тебе это нравится. Я вижу по твоим глазам. По тому, как твой член дёрнулся, когда я облизала палец. По тому, как ты смотришь на мою грудь сквозь мокрое кружево. Как будто я — единственная женщина в мире. И сейчас — я твоя. Но и ты — мой. Мы квиты. Только что ты кончил мне в рот. А скоро… скоро я кончу от твоего языка. И не раз.» Он сел на кровати, провёл рукой по лицу — по влажным вискам, по щетине, по закрытым глазам. Потом по груди — там, где остались капли воды после душа, смешанные с потом. Член обмяк, лежал на бедре, ещё пульсируя — лёгкие подёргивания, которые она видела и чувствовала взглядом. — Дай мне несколько минут, — сказал мужчина, глядя на неё. Взгляд его был тяжёлым, тёмным, голодным. — Я хочу… нет, я выебу тебя так, как ты заслужила. — Обещаешь? — Ракель усмехнулась, поправила лифчик — он съехал, открывая грудь. Трусики промокли, прилипли к телу, и она чувствовала каждое движение — как ткань входила между половых губ, как тёрлась о клитор, как становилась ещё влажнее. — Обещаю, — ответил он хрипло. И провёл языком по пересохшим губам — она проследила за этим движением, и у неё внутри всё сжалось. Девушка подошла к столику, где стояло шампанское в ведёрке со льдом. Лёд уже наполовину растаял, но бутылка была холодной на ощупь. Схватила её пальцами, ловко сняла фольгу, пальцами выкрутила проволоку. Повернулась к нему, прицелилась подальше от люстры — и надавила. Пробка выстрелила, ударилась в потолок, отскочила в угол, глухо стукнулась о стену. Пена вырвалась наружу, потекла по бутылке, капнула на белое покрывало, зашипела на ткани. Запахло дрожжами и виноградом. — У тебя прямо талант, — усмехнулся Серхио, наблюдая, как она разливает шампанское по бокалам. Жидкость была золотистой, пузырьки поднимались вверх, лопались на поверхности. — Я журналистка, — ответила она, протягивая ему бокал. Их пальцы встретились — его горячие, её влажные от шампанского. — Мы умеем открывать любые бутылки. И не только. «И не только бутылки. Мы умеем открывать мужчин. Их желания. Их фантазии. Их тела. А этого — особенно. Он даже не представляет, как я хочу его снова. Как хочу, чтобы его голова была между моих ног. Как хочу кончить от его языка.» Она взяла свой бокал, села рядом с ним на кровать — нога на ногу, кружево трусиков блестело на солнце, грудь почти открыта, соски напряжены и видны сквозь влажную сетку. Маркина смотрел на них. Она видела это. Ей нравилось. Они чокнулись. Звон стекла прозвучал в тишине номера — тонкий, высокий, как колокольчик. — За этот час, — произнесла она, глядя ему в глаза. — Чтобы ты вспоминал его каждую минуту до нашей следующей встречи. — До следующей встречи, — повторил он, не отводя взгляда. «Следующей встречи. Она говорит так, будто она неизбежна. И я… я хочу, чтобы она была. Хочу увидеть её снова. Хочу снова быть внутри неё. Чёрт, я пропал. Она… она не просто секс. С ней всё иначе. Это не просто «хороший секс без обязательств». Это… я не знаю что. Но это большее. И это пугает. Но сейчас — плевать. Сейчас — есть только этот час. И я возьму от него всё.» Они выпили. Шампанское было холодным, терпким, пузырьки щипали язык, разбегались по нёбу. Ракель облизнула губы — вкус остался на них, смешанный с его спермой, которую она не до конца стёрла. Поставила бокал на тумбочку — стекло звякнуло о дерево, оставив мокрый след. Он отставил свой бокал следом — резко, почти не глядя, бокал качнулся, но устоял. Повернулся к ней. И набросился. Резко, жадно, как хищник, который ждал слишком долго. Его руки схватили её за талию — пальцы впились в кожу через мокрое кружево, притянули к себе. Он повалил её на спину, накрыл своим телом — тяжёлым, горячим, пахнущим сексом и шампанским. Простыня под ней промокла от шампанского и её собственной влаги, была холодной, но она не чувствовала ничего, кроме него. Поцеловал — грубо, с языком, с прикусом. Губы его были горячими, сухими, пахли шампанским и ею — той, что осталась на его губах после минета. Она ответила тем же — её пальцы запутались в его волосах, сжали, притянули ближе, не давая отстраниться. Их языки дрались — влажные, скользкие, настойчивые. Губы кусались — до лёгкой боли. Дыхание смешивалось — горячее, рваное, на грани. Член между ними начал слабо оживать — прижимался к её бедру, пульсировал, набирал силу. Она чувствовала его — как он твердел, как удлинялся, как упирался ей в живот. Её собственное тело откликалось — влага потекла сильнее, смазывая бёдра, делая кружево трусиков совсем прозрачным. «Он оживает. Быстрее, чем я думала. Совсем немного — и он снова будет во мне. Но сначала… сначала пусть целует меня везде. Пусть трогает. Пусть сводит с ума. Я хочу этого. Хочу, чтобы он потерял контроль. Как я теряю его, когда он рядом. Его язык — во рту, его пальцы — на моей талии, его член — между ног. Я сейчас взорвусь, даже не дойдя до кульминации. Но я хочу большего. Хочу, чтобы он кричал моё имя. Хочу, чтобы он кончил в меня. Сначала — пусть доведёт меня до грани. Потом — я сама решу, когда упасть.» Шеф оторвался от её губ, спустился к шее — целовал, покусывал, втягивал кожу, оставляя красные следы, которые завтра превратятся в синяки. Его язык прошёлся по пульсирующей жилке на шее — она выгнулась, застонала, пальцы в его волосах сжались сильнее. Потом ключицы — провёл языком по косточке, прикусил, она вскрикнула — от неожиданности, от боли, от удовольствия. Кружево лифчика мешало — он нашёл губами её сосок через ткань, обвёл языком, втянул в рот, и она вцепилась в его плечи, не давая отстраниться. Сквозь мокрое кружево она чувствовала его язык — горячий, влажный, настойчивый. Ткань тёрлась о сосок, и это сводило с ума — недостаточно, слишком мало, хочется большего. — Сними его, — прошептала журналистка. — Пожалуйста. «Пожалуйста. Я редко говорю это слово. Но сейчас — пожалуйста. Я хочу чувствовать его губы на своей груди. Без ткани. Без преград. Я хочу, чтобы он целовал меня там, где никто не целовал. Вернее целовал — но не так. Не так, как он. Никто не умеет так, как он. Его язык — на моём соске. Его зубы — на коже. Я хочу кричать. Я хочу, чтобы он сделал мне больно и приятно одновременно.» Он завёл руки ей за спину, нащупал застёжку — пальцы скользили по мокрой коже, по кружеву, по лопаткам, — расстегнул одним движением. Лифчик упал на кровать, потом на пол — она даже не заметила, куда именно. Его рот снова накрыл её грудь — теперь без преграды, горячо, влажно, мучительно страстно. Серхио целовал соски — сначала правый, потом левый, — обводил языком, покусывал, посасывал, втягивал в рот так глубоко, что она чувствовала, как воздух со свистом проходил между её зубов. Пальцы его впивались в её бёдра, оставляя красные отпечатки. Мурильо извивалась под ним — не могла лежать спокойно, не могла контролировать своё тело. Грудь горела, соски болели от его губ, и эта боль была сладкой. Пальцы в его волосах — дёргали, притягивали, отталкивали — не знали, чего хотели. Её стоны становились громче, дыхание — чаще. — Серхио… — выдохнула она, запрокидывая голову. — Пожалуйста… «Что «пожалуйста»? Я сама не знаю. Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста, сделай ещё больнее. Пожалуйста, спустись ниже. Я уже вся мокрая. Я чувствую, как влага течёт по бедру, пачкает простыню. Я хочу твой язык там, где он нужен больше всего. Я хочу кончить. Я хочу, чтобы ты съел меня заживо.» Он спустился ниже — целуя живот, пупок, где блестела маленькая серёжка. Провёл языком по металлу — холодному, твёрдому, контраст с горячей кожей. Потом вниз, к краю трусиков. Зубами ухватился за кружево, потянул. Стринги скользнули вниз — по бёдрам, по коленям, упали на пол. Ткань была мокрой — Серхио почувствовал это, когда отрывал её от тела. Она осталась совсем обнажённой. Влажной. Горячей. Готовой. — Всё, — заключил он, поднимая голову, глядя на неё снизу вверх. — Теперь ты — моя. Его дыхание обжигало её внутреннюю поверхность бедра — девушка чувствовала каждый выдох, и от этого её клитор запульсировал ещё сильнее. Он резко раздвинул её ноги — широко, не спрашивая, не жалея. Её бёдра напряглись, икры свело, но она не сопротивлялась. Пальцы впились в её кожу, разводя в стороны, открывая всё, что было скрыто. И его язык вторгся в неё — глубоко, жадно, сразу. Она вскрикнула — громко, не сдерживаясь, — и схватила его за волосы. Не направляя — просто держась, чтобы не улететь. Прижимая ближе, вжимая его лицо в себя, чувствуя, как его нос упирался в лобок, как язык входил и выходил, как губы обсасывали её складки. Маркина работал — языком, губами, носом, всей головой. Лизал вдоль всей длины — от входа до клитора, снизу вверх, сверху вниз. Втягивал в рот — со всей силы, создавая вакуум, от которого она теряла сознание. Находил клитор — маленький, твёрдый, пульсирующий — и обводил круговыми движениями, то ускоряясь, то замедляясь, то надавливая всей поверхностью языка, то едва касаясь кончиком. Пальцы его вцепились в её бёдра, раздвигая шире, не давая закрыться, и она чувствовала, как его большой палец массировал её анус — не проникая, просто гладя, надавливая, дразня. — О да… Ещё… Не останавливайся… — стонала она, откинув голову, закрыв глаза. Всё плыло. Потолок, люстра, шампанское в ведёрке — всё исчезло. Остался только он. Его язык. Его пальцы — один, потом два — вошли в неё, растягивая, подготавливая. Они были мокрыми от её влаги, скользили легко, находили ту точку, от которой её выгибало дугой. Его стоны, когда он чувствовал её вкус — глухие, вибрирующие, отдающиеся в её теле. Её пальцы в его волосах, сжимающие, дёргающие, направляющие. Её бёдра, двигающиеся навстречу, сжимающие его голову, не дающие вырваться. «Он ест меня. Как будто это его последний раз. Как будто он голодал годами. Его язык — везде. Внутри. Снаружи. На клиторе. Он сосёт, лижет, входит, выходит. Мои пальцы в его волосах — я держу его так сильно, что, наверное, больно. Но он не останавливается. Его стоны — когда я сжимаюсь вокруг его языка — сводят меня с ума. Я сейчас… я сейчас кончу. От его языка, от его пальцев. От того, как он стонет, чувствуя мой вкус. От того, как его большой палец гладит меня там, где никто никогда не трогал. Ещё… Ещё немного… Серхио… Блять…» Ракель чувствовала, как волна нарастала — медленно, но неудержимо. Как его язык работал в такт, как пальцы внутри находили ту самую точку, как её тело начинало дрожать — сначала колени, потом бёдра, потом всё внутри сжималось, пульсировало, готовилось взорваться. Живот горел, грудь тяжелела, в ушах шумела кровь. — Я сейчас… — выдохнула она, сжимая его голову ногами, вжимая его лицо в себя, не давая вырваться. Он не остановился. Наоборот — ускорился, надавил сильнее, вошёл пальцами глубже, языком нашёл клитор и не отпускал. Он чувствовал, как она пульсировала, как напрягалась — и ждал. Хотел этого. Хотел дать ей это. «Да. Ещё. Почти. Не останавливайся. Я хочу кончить. От твоего языка. От твоих пальцев. Я хочу… я хочу…» Ещё секунда. Две. Он вошёл языком глубже, пальцами нашёл нужный ритм, чувствовал, как она сжималась вокруг него, как её бёдра начинали дрожать крупной дрожью. Серхио не останавливался. А их час продолжался. И это было только начало. --- Банк «Costa del Sol». Кабинет Артуро Романа. Моника возвращалась с обеда. Настроение было летящим — после встречи с Даниэлем ноги ещё дрожали, а губы сами растягивались в улыбку. В лифте она поймала своё отражение в зеркале — раскрасневшаяся, блестящие глаза, чуть растрёпанные волосы. Привела себя в порядок, поправила платье. Лёгкое, свободное, с юбкой, которая колыхалась при каждом шаге — как у Мэрилин в том самом видео. Сегодня она чувствовала себя именно так. Сексуально. Неуязвимо. «Хорошо. Спокойно. Никто не знает, где я была. И не узнает. А этот мудак Артуро, наверное, уже заждался своих отчётов.» В руках — стопка папок с кредитными досье, которые она забрала из архива. Тяжёлые, скользкие, одна всё норовила упасть. Она подошла к двери кабинета босса. Дверь была закрыта, но не на ключ. — Артуро, я принесла… — она толкнула дверь плечом, перехватывая папки, и вошла. И тут же замерла. Начальник сидел в своём кожаном кресле. Штаны спущены до колен. Его рука лежала на члене — большой, напряжённый, красный, пульсирующий. Пальцы его были влажными от смазки, которая уже выступила на головке. На столе, прислонённый к монитору, стоял телефон. Экран светился — на Моника не видела, что там. Папки выпали из рук. Глухой удар о ковёр. Несколько бумаг выскользнули, разлетелись по полу. — О, боже… — выдохнула кудряшка. Дверь за её спиной автоматически закрылась — пневматика сработала мягко, захлопнув. Артуро застыл. Его лицо было красным, глаза — огромными, как у пойманного за руку мальчишки. Он не издал ни звука. Просто смотрел на неё, пытаясь прикрыться. Рука его замерла на члене, но не убралась. Он бы не в силах пошевелиться. «Всё. Конец. Она видит. Она ВСЁ видит. Мои штаны спущены. Мой член в руке. Ещё и её фотка на телефоне. Она сейчас закричит. Уйдёт. Напишет заявление. Расскажет жене. Я потеряю всё. Работу. Семью. Дом. А она стоит и смотрит. Почему она не кричит? Почему не уходит? Что она…» Мысли путались, сердце колотилось с бешенной скоростью. Член под ладонями дёрнулся — предательски, и он не мог это контролировать. Секретарша не ушла. Наоборот, сделала шаг вперёд. Потом второй. Обогнула стол, приблизилась. Только тогда разглядела, что на экране. Фотография. Её задница. В короткой облегающей юбке. Тот день, когда она наклонялась над копиром, а он стоял сзади, очевидно с телефоном. Она тогда не придала значения. А он, оказывается, снимал. — Значит мне не показалось, что ты всё время смотришь на меня, да, Артуро? — её голос был низким, почти мурлыкающим. — Моя задница тебе нравится? Он не ответил. Только кивнул. Один раз. Глаза его не отрывались от её лица. Член ещё раз дёрнулся под его рукой — она заметила. Он сжал его сильнее, пытаясь унять, но это только подстегнуло пульсацию. «Она говорит. Не кричит. Говорит. Спрашивает. Её голос… такой… Боже, она что, не злится? Она дразнит меня? Или… нет, не может быть. Это какой-то сон.» — Нравится, — выдавил он наконец. Голос был чужим — сиплым, с хрипом, как будто он не пил несколько дней. Девушка развернулась к нему спиной. Подошла к дверям, закрыла их — щёлкнула замком, теперь уже насовсем. Вернулась к столу. Снова повернулась задом к нему. Задрала юбку платья — медленно, дразня. Открывая бежевые стринги — почти невидимые, обычные, гладкие. Ткань уже была влажной — следы её собственного возбуждения после рандеву с официантом смешались с новым жаром. — Нравится? — Бросила она насмешливо, не оборачиваясь. Вильнула бёдрами. — Он сглотнул. Горло его дёрнулось. — Да, — лишь смог он ответить. «Она показывает мне себя. Она… она хочет, чтобы я смотрел. Её трусики… они мокрые. Почему? Она уже возбудилась… От того, что увидела меня? Боже, какая у неё задница. Я мечтал об этом годами. Годами дрочил на её фото. И теперь она здесь. Демонстрирует мне себя. Ещё и дверь закрыла. Не может быть.» Моника не разворачиваясь сняла стринги. Медленно, вжимаясь бёдрами в воздух. Ткань скользнула вниз, упала на пол. Она подняла их, обернулась, подошла к нему. — Боже, ты же ты творишь… — прохрипел директор банка. Тогда Гастамбиде смяла ткань в руке, и засунула трусики ему в рот — аккуратно, но властно. Он не сопротивлялся. Язык его коснулся ткани — влажной, её. Глаза закрылись на секунду. «Они у меня во рту. Её трусики. Влажные. Пахнут ею. Это реальность. Или я сплю? Если это сон — не просыпаться. Никогда.» — Заткнись, Артуро, — прошептала она. — Не порти момент. Далее она убрала его руки от члена — влажные, дрожащие. Посмотрела вниз. Стояк был внушительным — больше, чем у Даниэля. Но она справится. «Она убрала мои руки. Я больше не управляю ситуацией. Она — да. Боже, какое облегчение. Не надо ничего решать. Просто подчиниться. Она знает, что делает. Я доверяю ей. Чёрт, я доверяю женщине, которая сейчас…» Она повернулась к нему спиной, присела и приставила член к своему входу — мокрому, пульсирующему — затем медленно опустилась. Член босса вошёл — глубоко, туго. Она выдохнула, запрокидывая голову от удовольствия. Его руки робко легли девушке на талию — не сжимая, просто придерживая, боясь поверить. — О да, — простонала она. — Хорошо… «Она внутри. А я в ней. Горячо. Тесно. Влажно. Я не могу дышать. Если она сейчас задвигается — я кончу через секунду. Нет, не смей, Артуро. Держи себя в руках. Смотри на неё. Запомни это. Каждое движение. Каждый стон. Это единственный раз. Или нет? Боже, пусть это повторится. Хотя бы ещё раз.» Моника начала двигаться. Сначала медленно, привыкая к его размеру. Потом быстрее. Её бёдра поднимались и опускались, член скользил внутри, находил глубину. Она зажала себе рот рукой — чтобы не кричать, потому что стены в банке тонкие, а другие сотрудники за соседней дверью. Второй рукой она стимулировала клитор — круговыми движениями, быстро, отчаянно. «Двое разных мужчин за час. Я рекордсменка. Чёрт, как же хорошо… Даниэль в машине, теперь Артуро в кабинете. Сегодня я трахаю всех, кого хочу. Или кто хочет меня. Какая разница. Главное — я сейчас кончу в четвертый раз. Ещё чуть-чуть…» Директор не двигался. Он просто сидел, сжимая её талию, и смотрел, как она скачет на нём. Лицо его было напряжённым, рот с её трусиками открыт, дыхание рваное. Ему не нужно было много — он был на грани с того момента, как она вошла в кабинет. Её влага, её ритм, её стоны — всё это толкало его ближе к краю. — Я… я сейчас… — промычал он сквозь ткань. — Не смей, — выдохнула она, продолжая двигаться. — Я первая. Она ускорилась. Пальцы на клиторе — быстрее, быстрее. Член внутри — глубже, глубже. второй рукой она сжала свою грудь. Всё тело пульсировало, готовилось. И когда волна накрыла — она кончила с приглушённым стоном, впившись зубами в воздух, сжимая его член внутри себя, чувствуя, как он пульсирует. «Кончила. Она кончила. Сейчас. Сейчас я тоже…» Артуро кончил следом — без звука, только судорога прошла по его телу, пальцы впились в её талию, оставляя синяки. Горячая струя залила её изнутри, и она почувствовала это — тепло, которое разлилось по животу. Замерла. Тяжело дышала. Всё ещё сидела на нём, чувствуя, как член затихает, как она сжимается вокруг него, не желая отпускать. Потом встала. Медленно. Поправила платье — одёрнула юбку, провела ладонями по бёдрам. Влага потекла по ноге — она не вытерла, просто подождала секунду, давая стечь. Наклонилась, подобрала папки с пола — те самые, что уронила. Сложила бумаги, выровняла стопку. Положила на край стола — ровно, аккуратно. Ни слова. Ни взгляда. Развернулась и вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Начальник остался сидеть в кресле. Штаны всё ещё спущены, член обмяк, блестит от влаги. Трусики Моники — во рту. Он даже не вынул их. Смотрел на закрытую дверь. Слышал, как её каблуки зацокали по коридору — сначала громко, потом тише. Потом стихли. Она ушла. Не оглядываясь. А он остался. С её запахом на губах. С её влагой на члене. С пустотой в глазах. «Что это было? Она… она пришла. Сделала. Ушла. Даже не посмотрела на меня. Даже не сказала «пока». Я… я не верю. Это сон. Продолжение сна. Или начало кошмара. Или… её трусики. Они всё ещё у меня во рту. И я… я не хочу вынимать их. Потому что это единственное, что осталось. Доказательство. Что это было по-настоящему. Или нет? Может, она придёт завтра? Или сделает вид, что ничего не случилось? Я не знаю. Я ничего не знаю. Я только знаю, что хочу её снова. Сразу. Прямо сейчас. Но её нет. Она ушла. А я сижу здесь с членом наружу и её трусами во рту. И это… это лучшее, что случалось со мной за последние годы.» Моника шла по коридору. Её каблуки цокали в такт сердцу. Она улыбалась. Достала телефон, написала Ракель: «Кажется, я с ума сошла. Я трахнула Артуро. Но это было весело.» И убрала телефон в карман. Не дожидаясь ответа. Потому что ответа и не требовалось. Она просто знала — подруга поймёт. Когда сможет прочитать. Когда закончит с тем, чем занята сейчас.