Между

Квартира Ракель. Перчель Сур. Вечер. Девушка успела принять душ после работы. Надела мягкий спортивный топ бежевого цвета — без лифчика, без намёка на сексуальность, оголяющий живот, — и тёмно-серые лосины чуть ниже колена. Волосы собрала в высокий хвост, несколько прядей выбились и прилипли к влажным вискам. Поставила в холодильник бутылку кавы, которую купила по дороге из редакции. В квартире пахло магнолией — автоматический диффузор на тумбе рядом телевизором работал на всю мощность, и аромат был сладковатым, чуть приторным. На угловом диване валялся плед, на журнальном столике — открытый ноутбук и пустая чашка из-под утреннего кофе. Лёгкий беспорядок, к которому она привыкла и который уже не замечала. За окнами гостиной виднелась просторная терраса с жёлтым диванчиком и кованым столом, а за ней — небо, которое начинало оранжеветь. Солнце ещё не село, но уже клонилось к горизонту, и свет стал мягким, золотистым. Она взглянула на часы над телевизором — обычные, круглые, с тонкими стрелками. 19:28. Маркос придёт с минуты на минуту. Подошла к окну, посмотрела вниз, на улицу. Люди спешили домой, машины ползли в пробках, где-то кричали дети. И вдруг — на секунду, без спроса — в голову полезло воспоминание. Отель. Его руки на её бёдрах. Его голос, хриплый, сбивчивый: «Какая же у тебя ахуенная задница». Его шлепок по ягодице — звонкий, пошлый, оставивший след не на коже, а где-то внутри. Она дотронулась рукой до того места, не глядя, просто машинально, и почувствовала, как по телу пробежала слабая, но знакомая дрожь. «Блять. Серхио. Я сейчас стою у окна и вспоминаю, как ты… Чёрт. Надо выкинуть тебя из головы. Хотя бы на вечер. Сейчас Маркос придёт. Хороший, нежный Маркос. Не сходи с ума, Мурильо. Спокойно.» В этот момент раздался звонок в дверь, возвращающий её в реальность. Короткий, резкий — журналистка даже вздрогнула. Сбросила наваждение, одёрнула топ, провела рукой по волосам и пошла открывать. На пороге стоял её парень. Счастливый. В руках — крафтовый пакет из её любимого суши-ресторана, с логотипом и перетянутый бечёвкой. Волосы его были чуть взлохмачены — не как после шлема, а так, словно он шёл пешком все 8 этажей. Или просто провёл рукой по голове, стоя в лифте. — Привет, — выдохнул он, глядя в её карие глаза. — Привет, — ответила она, забирая пакет. Пакет оказался тяжёлым — банки с соусами, коробочки с роллами. Она поставила его на тумбочку в прихожей, рядом с ключами и резинкой для волос. Потом шагнула к нему, ткань его футболки была тёплой, пахла стиральным порошком и чем-то ещё — может быть, потом, а может, просто им. Ракель взяла его лицо в ладони — щетина чуть кололась, кожа была горячей, — и поцеловала. Губы их встретились. Она не спешила, не набрасывалась. Просто держала его лицо в руках и целовала — спокойно, уверенно, чувствуя, как он тает под этим поцелуем. Он не пытался углубить, не настаивал. Просто отвечал — с той же нежностью, с тем же теплом. Язык скользнул по её нижней губе, и она позволила, но сама не форсировала. — Я очень скучал по тебе, — сказал он, отрываясь от её губ. Голос его был чуть хриплым. — Я тоже, — ответила она, и это была правда. Не вся правда, но её часть. — Маркина оглядел прихожую, заглянул в гостиную. — Где сегодня будем ужинать? Ты что-то приготовила? — На балконе, — она кивнула в сторону спальни. — Я уже поставила там тарелки и бокалы. — Балкон? — Он удивился. — Ты же там почти не бываешь. — Сегодня бываю, — она улыбнулась. — Иди за кавой, она в холодильнике. А я пока разложу роллы. Маркос снял кроссовки, поставил их у порога, и босиком прошёл на кухню. Шаги его были тихими, почти бесшумными. Ракель взяла пакет и пошла на балкон. А он открыл холодильник, достал бутылку — стеклянную, тёмную, с каплями конденсата. Закрыл дверцу ногой и пошёл следом за ней, в спальню, где воздух был прохладнее, где пахло ею — магнолией и кофе, где узкая дверь вела на балкон, а за ней его уже ждали. --- Ресторан «Casa de Marquina». Веранда второго этажа. Вечер. Серхио поднялся на веранду за пять минут до прихода Габриэль. Деревянный настил тихо скрипел под его ногами. Пахло морем, солью и жасмином — кусты у входа цвели так сильно, что их аромат поднимался наверх, смешиваясь с запахом нагретой за день древесины. Где-то внизу, в зале, звенела посуда, слышались приглушённые голоса. Здесь, наверху, было тише. Столик стоял в углу, отделённый от остальных оливковыми деревьями в кадках. Белая скатерть, крахмальная, чуть шершавая под пальцами. Тяжёлые приборы, хрустальные бокалы — на свету они отбрасывали маленькие радужные зайчики. На отдельном столике у стены — ведёрко со льдом, бутылка «Вдова Клико» уже покрылась каплями конденсата. Рядом — графин с водой, в которой плавали дольки лимона и листья мяты. Закуски на столе: тапас с креветкой и красной икрой, салат из зелени с козьим сыром и мёдом. Солнце ещё не село, но висело низко, над самым горизонтом. Небо было золотисто-розовым, мягким, без резких переходов. Воздух дрожал от нагретой за день плитки, но на веранде было терпимо — лёгкий ветер с моря остужал кожу. Мужчина поправил манжеты бежевой рубашки, затем очки в чёрной роговой оправе. Провёл рукой по волосам. Провёл рукой по волосам — уже машинально, просто чтобы занять руки. Потом опустил их в карманы джинсов, сразу вынул. Он нервничал, но не из-за свидания — из-за дочери. Он вспомнил сообщение от Энди. Оно пришло за десять минут до того, как он вышел из своего кабинета. «Ты снова обманул меня. Я знаю, что ты не работаешь сегодня. Ты с женщиной. А ещё я знаю, что Маркосу ты доверил свой секрет, а мне нет. Вы с мамой всегда учили нас не врать. Не самый лучший пример для отца…» Серхио тогда сразу нажал «вызов». Гудки. Один, два, три. Потом механический голос: «Абонент временно недоступен…» Она не отвечала. Он набрал снова — та же история. «Чёрт. Она обижена. И права. Я ей врал. Маркос знал — она нет. Конечно, она злится. Но что мне делать? Отменить ужин? Сказать Габи: «Извини, дочь обиделась, я еду домой»? Она не поймёт. Тоже обидится. И будет у меня две обиженные женщины. Поговорю с Энди вечером, надеюсь она меня не возненавидит.» Хотя Маркина уже был готов всё отменить и ехать к дочери. Но понимал — если он снова продинамит Габи, она не даст ему ещё одного шанса. А он не хотел её терять несмотря ни на что. Поэтому он сунул телефон в карман джинсов и поднял голову. Габриэль шла по террасе. Каблуки мягко стучали по деревянному настилу — тук-тук-тук. Её голубое платье колыхалось на ветру, открывая колени. Волосы блестели в свете заходящего солнца — тёмные, с рыжими проблесками. На губах — та улыбка, которая появлялась только когда они оставались вдвоём. «Боже. Какая же она красивая. Я действительно по ней скучал эти дни. Даже не по близости с ней, не знаю, если ли у меня на это ещё силы сегодня. Именно по ней. По её голосу. По тому, как она на меня смотрит. Несмотря на дикую необузданную страсть с Ракель, я пока не хочу терять мою Габи.» Он сделал шаг навстречу, потом второй. Их губы встретились ещё до того, как кто-то успел произнести хоть слово. Поцелуй — долгий, тёплый. Её пальцы легли ему на грудь, его крепко обняли девушку за талию. Её запах — цветы, дорогой парфюм, что-то ещё, только её — заполнил его лёгкие. Монтес чуть отстранилась, заглянула в его глаза. «Он выглядит уставшим. Тени под глазами. Видимо тяжёлый день. Но сегодня мы расслабимся. Хорхе у своего отца, у нас есть время побыть наедине.» Серхио сильнее прижал её к себе. — Привет, — выдохнул он ей в губы. — Привет, — ответила она, касаясь его щеки кончиками пальцев. — Ты прекрасна, — провёл он большим пальцем по её скуле. — Это платье просто фантастическое. — Она улыбнулась. Ничего не сказала. Мужчина взял её за руку — пальцы прохладные, несмотря на вечернюю жару, — и повёл к столику. Отодвинул стул. Она села, поправила платье. Он пододвинул стул ближе, чтобы ей было удобно. Ткань платья скользнула по его руке. — Спасибо, — произнесла она одними губами. Серхио улыбнулся, сел напротив и потянулся за бутылкой шампанского. --- Квартира Ракель. Перчель Сур. Вечер. За час тарелка с роллами опустела. Бутылка кавы тоже — на дне осталось чуть-чуть, янтарная жидкость едва прикрывала дно. Ракель не стала допивать, Маркос тоже. На улице стало значительно темнее. Небо из золотистого стало лиловым, потом тёмно-синим, и только у самого горизонта ещё тлела оранжевая полоска — тонкая, как нитка, которую вот-вот оборвут. Внизу, под балконом, шумел город. Машины, голоса, чей-то смех. Где-то сигналили — коротко, раздражённо. Где-то играла музыка, приглушённая расстоянием. Но здесь, наверху, было тихо. Только ветер иногда шевелил листья на деревьях внизу, и где-то далеко лаяла собака — монотонно, скучно, будто ей надоело сидеть взаперти. Балкон у Ракель был маленьким — два стула с мягкими сиденьями, круглый столик из кованого железа, который она покрасила в белый цвет два года назад и с тех пор не обновляла. На перилах висели две гераньки в пластиковых горшках — дешёвых, но ярких, красных. Они уже отцвели, но листья ещё были зелёными, и на них оседала вечерняя прохлада. На полу у подоконника стояла пепельница — тяжёлая, стеклянная, с рекламой какого-то бара, подарок Моники. В ней уже было несколько окурков, и ветер иногда сдувал пепел на пол. Маркос рассказывал о своём проекте. О логотипе для кондитерской, который чуть не завалил, потому что «кондитерка» оказалась для него сложной. Он говорил быстро, иногда сбиваясь, жестикулировал — круги в воздухе, кривые линии, которые должны были изображать глазурь. Потом о том, как преподавательница сеньора Маркес долго смотрела на его наброски, качала головой, а потом всё-таки приняла. — Я уже хотел переделывать всё с нуля, — он усмехнулся, откидываясь на спинку стула. Стул скрипнул — старый, купленный вместе со столом на барахолке. — А она говорит: «Идея хорошая, исполнение хромает». Поставила четыре. «Четыре. Я ожидал тройку. Даже рад, что она не завалила. После того кошмара, который я принёс в первый раз, четыре — это победа. Ракель не понимает, наверное, но ей и не надо. Она слушает — и этого достаточно.» — Четыре — это хорошо, — заметила Ракель. Она крутила в пальцах пустой бокал — пальцы оставляли на стекле влажные разводы, потому что вечерняя прохлада ещё не победила дневную жару. — Для меня — да, — он кивнул. — Для неё — нет. Но я не стал переделывать. Теперь у меня на сайте висит этот позор, ну и плевать. Он засмеялся — открыто, по-мальчишески, запрокинув голову. В свете из гостиной блеснул пирсинг в брови. Потом рассказывал о пляже. О том, как ездил с друзьями, как они сёрфили. О волнах, о доске, о том, как Мануэль чуть не уронил его в воду. Он говорил о сёрфинге с таким воодушевлением, что девушка не перебивала. И не задавала лишних вопросов. Ей нравилось просто сидеть и слушать. Его голос — спокойный, чуть хрипловатый, как будто он только что проснулся или наоборот — давно не спал. Его руки — когда он рассказывал про волны, он рисовал ими в воздухе траекторию доски, и она видела, как напрягаются мышцы на предплечьях. Его улыбку — открытую, без намёка на взрослую хитрость, с ямочкой на правой щеке, которая появлялась каждый раз, когда он смеялся. Таким был Маркос. Простым. Без понтов. Лёгким. «С ним легко. Не надо ничего придумывать. Никаких игр. Никаких «а что он подумает». Просто сидишь, слушаешь и не хочешь, чтобы этот вечер заканчивался. Даже если завтра суббота — не хочется никуда торопиться. Просто быть здесь. С ним.» О Бланке он не говорил ни слова. Не потому, что хотел скрыть, а потому, что не считал важным. Для него тот эпизод на пляже был закрыт. Она поцеловала — он отстранился. Всё. Дальше — друзья, пляж, волны. Ничего больше. Мурильо хватало того, что он рассказывал. Она не пыталась копать глубже. Это было их правило — не лезть в лишнее. Не задавать вопросов, на которые не хочешь слышать ответы. Она же рассказала, что на этой неделе много писала. Что нужно было сдать одну статью, поэтому никак не могла выкрасть время для встречи. — Работа, — она пожала плечами, делая глоток. — Правка, вёрстка, бесконечные звонки. Никакой жизни. Ты не представляешь. «Не представляю. И не хочу. Её работа — это её дело. Я не лезу. Она не лезет. Так проще. Меньше вопросов — меньше проблем. Мы доверяем друг другу.» Маркос не спросил, о ком статья. Он вообще редко расспрашивал о её работе. Уважал границы — или просто не лез, потому что она не лезла в его. Ракель не уточняла. Ей не хотелось врать, а говорить правду — нельзя. Лучше просто замять. Она допила остатки кавы из своего бокала — последний глоток, тёплый, почти не игристый, с привкусом яблока и металла. Поставила бокал на стол — стекло звякнуло о кованую поверхность, и звук получился глухим, некрасивым. Она поморщилась, но ничего не сказала. Потянулась к подоконнику, где лежала пачка сигарет и зажигалка. Маркос нахмурился. — Ты собиралась бросать, — заметил он. Голос его был ровным, без осуждения — просто констатация факта. «Говорила же, что бросит. И снова курит. Ладно, не моё дело. Пусть сама решает.» — Я курю, когда пью, — ответила она, прикуривая. Зажигалка чиркнула — колёсико провернулось, огонь высветил её лицо на секунду, подчеркнув скулы и блеск в глазах. — А сегодня это уже не первое моё шампанское. Она сделала паузу, выпустила дым в тёмное небо. Струйка поднялась вверх, смешалась с влажным вечерним воздухом и растворилась где-то под крышей. — Мы выпили с коллегой в обед. Он не спросил с кем. Не потому, что ему было всё равно, а потому, что он вообще не из любопытных. Девушка знала это. И ценила. Она сделала новую затяжку, посмотрела на парня. В полумраке балкона его лицо казалось мягче, чем при дневном свете. Чёлка упала на глаза, он не поправлял. Уголки губ чуть приподняты — он улыбался, сам не замечая. Ямочка на правой щеке углубилась. И на секунду — всего на секунду — Ракель почудилось, что такая же ямочка есть у Серхио. Та же черта, тот же изгиб. Но она тут же отогнала эту мысль. Мало ли у кого бывают ямочки на щеках. Шампанское, усталость, долгий день. «Она смотрит на меня странно. Что-то не так? Может соус на губе? Или просто задумалась. Неважно. Я здесь. С ней. И мне хорошо. Чёрт, как же давно мы не виделись. Почти неделя. Скучал. По её голосу. По тому, как она улыбается. По её запаху. Даже по тому, как она курит и морщится, когда пепел падает на стол. Скучал.» — Представляешь, — парень усмехнулся, покачал головой. — Прихожу сегодня домой, а сестра говорит: «ты опять с воображаемой девушкой?» Достала уже. «Мелкая. Вечно она с этими подколами. Бесит, конечно. Но сегодня — особенно. Потому что я знаю — она не воображаемая. Она настоящая. Сидит напротив меня, курит, улыбается. И мне плевать, что она там себе думает.» — Ещё немного, и тебе придётся познакомить меня с Энди, — Ракель улыбнулась. — Чтобы она перестала тебя дразнить. Маркос откинулся на спинку стула, заложил руки за голову. Футболка натянулась на груди, открывая полоску кожи на животе. Он не замечал этого — или ему было всё равно. — Пока не хочу знакомить вас, — ответил он. — Рано. «Рано. Наверное, он прав. Не знаю. Он мало говорит о семье, я только знаю, что он живёт с отцом и младшей сестрой, что их мать умерла. Не более. Он немного замкнут на эту тему. Не буду давить, захочет расскажет.» Она кивнула. Понимающе. Не обижаясь. «Знакомство с семьёй — это следующий уровень. Хочу сделать всё правильно. Надеюсь, она понимает и не злится.» Журналистка взяла новую сигарету, но не зажигала. Просто крутила в пальцах, чувствуя шершавую бумагу, вдавливая подушечками крошечные буквы названия. На балконе почти потемнело. Только свет из гостиной падал на стол, делая его ярче, и слабые отсветы фонарей подсвечивали перила. Внизу, в городе, зажглись огни — жёлтые, дрожащие, похожие на свечи. Где-то сигналила машина, где-то смеялись люди. А они сидели в маленьком уютном мире, где было только двое. И говорили ни о чём. О погоде. О музыке. О том, что завтра суббота и можно не спешить. О пустяках, которые не имеют значения, но которые хочется говорить, потому что молчать тоже не хочется. Ракель смотрела на него. На его профиль, на его руки, на то, как он сидит — расслабленно, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу. И думала о том, что сегодня, может быть, у них ничего не будет. Или будет. Она не знала. И не хотела решать. Пусть всё идёт как идёт. А Маркос смотрел на неё и думал о том, что не хочет домой. Не хочет никуда торопиться. Хочет остаться здесь. На этом балконе. С этой женщиной. Которая пахнет магнолией и сигаретами. Которая смотрит на него так, будто он — самый лучший парень на свете. И пусть она старше. Пусть они почти не говорят о серьёзном. Сейчас — хорошо. А завтра — будь что будет. --- Ресторан «Casa de Marquina». Веранда второго этажа. Вечер. Горячее было съедено. Мидии — её любимые, но по его рецепту: в сливочно-сырном соусе с петрушкой, аромат которой до сих пор витал в воздухе, смешиваясь с запахом моря и жасмина. Вино тоже закончилось — последние капли Габриэль допила ещё несколько минут назад, и теперь её бокал стоял пустой, только бледно-розовый след на стекле напоминал о том, что было. На улице стемнело окончательно. Небо над Малагой стало тёмно-синим, почти чёрным, и только у горизонта ещё тлела оранжевая полоска — тонкая, как нитка, которую вот-вот оборвут. На террасе зажглось дополнительное освещение — маленькие лампочки, вплетённые в оливковые ветки, отбрасывали тёплый, янтарный свет на белые скатерти, на бокалы, на её лицо. Тени от листьев ложились на стол, на её руки, переплетались. Женщина смотрела в сад, туда, где в темноте угадывались силуэты деревьев и редкие огни города внизу. Ветер с моря стих, стало тихо — только откуда-то снизу доносилась приглушённая музыка, да иногда звенела посуда в зале. Серхио выдохнул. Внутри него боролись два чувства — нежность к женщине, которая сидела напротив, и тревога за дочь, которая не ответила на звонок. Он отодвинул стул — ножки скрипнули по деревянному настилу. — Габи, милая, дай мне десять минут, — он встал, поправил воротник рубашки — жест автоматический, нервный. — Мне нужно забрать кое-что из кабинета и… позвонить дочери. Она подняла на него глаза. В её взгляде мелькнула тень — не обида, скорее лёгкое разочарование. Но она понимала. Всегда понимала. — Конечно, — кивнула она. — Я буду здесь. Как раз узнаю, как дела у Хорхе. Не спеши. Мужчина наклонился, взял её лицо в ладони — пальцы его были тёплыми, чуть влажными от вечерней прохлады. Поцеловал. Нежно. В губы. Без спешки, без страсти — просто так, чтобы она знала: он вернётся. Её губы были мягкими, пахли вином и морем. Она ответила — коротко, почти невесомо. Потом он выпрямился и пошёл к выходу с веранды. Ботинки тихо стучали по дереву. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью. Серхио спустился по лестнице вниз, прошёл через заполненный зал — вечер пятницы был шумным. Кто-то из официантов кивнул ему, он ответил коротким жестом — не останавливаясь. За его спиной остались голоса, звон посуды, запах еды. Коридор был пуст. Свет горел приглушённо, лампы под потолком отбрасывали длинные тени на кафельный пол. Он вошёл в кабинет. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Сумка стояла у стены — чёрная, спортивная, та самая. Он мельком взглянул на неё, но не остановился. Сел в кресло. Кожа скрипнула под его весом. Положил руки на стол, сжал пальцы в замок. Потом взял телефон. Нашёл контакт «Энди». Нажал вызов. Гудки. Один. Два. Три. На четвёртый — щелчок. — Привет, — голос дочери был тихим, чуть хриплым. Маркина сразу понял — обижена. «Привет. Одно слово — и я уже знаю. Она злится. Не на то, что у меня есть женщина. На то, что я снова соврал. И что Маркос знал, а она — нет. Чёрт. Как же я устал врать. Но правду сказать не могу — не сейчас. Не сегодня.» — Энди, милая… — он запнулся. Провёл рукой по лицу, по бороде, снял очки, потер переносицу, надел обратно. — Прости меня. Я не хотел, чтобы ты узнала так. — А как ты хотел? — В её голосе не было злости. Только боль и усталость. — Чтобы я сама догадалась? Или чтобы ты продолжал врать до бесконечности? «Правильный вопрос. Как я хотел? Не знаю… Но точно не так. Я должен был честно с ней говорить, но я думал она не готова. Или это я был не готов?» — Маркос узнал случайно, — голос его стал тише, почти шёпотом. — Я ему не рассказывал. Он… услышал и всё понял. Мы не говорили об этом. Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя обделённой. Тишина в трубке. Он слышал её дыхание — ровное, но частое. — Ты где сейчас? — В её голосе прозвучал вопрос. «Где я? В ресторане. С ней. С Габи. Которая ждёт наверху. Которой я сказал «десять минут». И она меня ждёт, чтобы мы поехали к ней.» — В ресторане, — он сжал телефон крепче. — Приеду после полуночи, как закроемся. Вы с Маркосом уже поужинали? — Пауза. Она выдохнула — медленно, с шумом. — Марк уехал к своей девушке. Видимо, не придёт ночевать. «Уехал. К своей девушке. К той самой, которую прячет уже полгода. Которая — невидимка. Которую я никогда не видел. И которую, наверное, никогда не увижу, если сын продолжит её прятать. А я сижу здесь и чувствую себя последним говном. Вру дочери. Вру Габи. Оставил Энди одну ужинать. Чёрт, Маркина, в каком аду ты оказался?» — Энди, я… я правда виноват. И перед тобой, и перед Маркосом. Я оставил тебя одну сегодня. Если бы я знал, что Маркос уйдет… — Ты всегда оставляешь меня одну в последнее время. — Она произнесла это тихо, не обвиняя — просто констатируя факт. «Правда. Всегда. Ресторан. Габи. Ракель. Всё, кроме неё. Чёрт, Энди, прости. Я не хотел. Я просто… запутался.» — Завтра я не поеду в ресторан, — отрезал он твёрдо. — Буду дома. Весь день. Обещаю. Выполню любой твой каприз. — Любой? — В её голосе появилась осторожная надежда. — Любой. Обещаю. «Любой. Даже если она попросит сказать, кто она. Моя женщина. Её имя. Я сделаю, я обещал. Выполню. Даже если захочет познакомиться. Мне придется. К тому же Габи только этого и ждёт. Видимо пришло время.» — Я хочу завтра поехать на кладбище к маме, — Андреа выдохнула эти слова, будто боялась. — А потом — поесть в твоём ресторане в Нерхе. «La Sirenita». Который ты назвал в честь мамы. Серхио закрыл глаза на секунду. Сердце ухнуло куда-то вниз. «Кладбище. К маме. Не в торговый центр. Не в кино. К маме. Потому что она скучает. Потому что я… я забыл, что она ещё ребёнок. Которому нужна не только правда. Но и память. И её мама. Которую я не верну. Никогда. La Sirenita — Русалочка. Крис обожала эту сказку. Читала Энди её на ночь, когда она была совсем маленькой. Я назвал ресторан так через год после её смерти. И до сих пор не могу зайти туда без боли. А завтра — войду. С дочерью. Которая попросила об этом. Потому что ей нужно. Потому что она помнит. Потому что я… я должен быть сильным. Хотя бы завтра.» — Хорошо, — голос дрогнул. — Завтра поедем. Сначала к маме. Потом в ресторан. — Спасибо, пап, — прошептала она. — Спи, мышонок. Утром я разбужу тебя с завтраком. Гренки с яйцом и авокадо? — И лосось. — Добавила девочка, зевая. — Договорились. Спокойной ночи, Энди. — Она сбросила вызов. Гудки. Тишина. Маркина положил телефон на стол. Откинулся на спинку кресла. Провёл рукой по лицу — по бороде, по очкам, по влажным вискам. В комнате было тихо — только кондиционер гудел под потолком. Он встал. Подошёл к стене, где стояла чёрная спортивная сумка. Взял её за ручку — кожаная петля была тёплой, мягкой. И в этот момент — без спроса, без предупреждения — в голову полезло воспоминание. Отель. Сегодня. Обед. Красное платье упало на пол. Она на коленях. Ракель. Губы сомкнулись у основания. Язык скользнул снизу вверх. Её глаза — снизу вверх, блестящие, влажные, с вызовом и обещанием. Она взяла его член в рот — глубоко, сразу, без предисловий. Ритмично. Вакуум. Стон, который он не сдержал. И она не остановилась. Пока он не кончил. С рыком, с её именем на губах. А она глотала. Не отрываясь. Не пролив ни капли. Член дёрнулся — резко, некстати. По виску скатилась капелька пота — он вытер её, сжал челюсть. «Не сейчас. Не здесь. Чёртов организм, не смей. Соберись, Маркина. Габи ждёт наверху. Энди — дома. Кладбище — завтра. А Ракель только послезавтра. А ты… ты просто возьми сумку и иди. Воспоминания — потом. Когда останешься один. Но не сейчас. Сейчас — не смей.» Он перевёл дыхание. Глубокий вдох. Медленный выдох. Взял себя в руки. Повесил сумку на плечо. Вышел в коридор, закрыл дверь кабинета — не оглядываясь. Прошёл по коридору, поднялся по лестнице на веранду. Габриэль сидела на том же месте, где он её оставил. Смотрела в тёмное небо, в звёзды, которые только начинали зажигаться. Волосы её чуть растрепались, и одна прядь упала на лицо. Она не поправляла. Когда он подошёл, она подняла голову. Улыбнулась — той улыбкой, от которой у него внутри всё сжималось. — Всё хорошо? — Она произнесла это мягко, но в её голосе чувствовался вопрос. — Всё хорошо, — он протянул ей руку. — Поехали. Она взяла свою сумку и встала. Он подал ей руку, и они пошли к лестнице, держась за пальцы. Её рука была прохладной, спокойной. Его — горячей, чуть влажной. На парковке было полно машин. Среди них — его Audi Q7 и её Mini Cooper. Фонари горели тускло, отбрасывая жёлтые круги на бетон, на капоты, на лица. Они остановились между машинами. Серхио взял её за талию, притянул к себе. Поцеловал — нежно, долго, с языком, с обещанием. Она ответила — её пальцы легли ему на затылок, запутались в волосах. — Я сразу за тобой, — он оторвался от её губ, но руки не убрал. — Я знаю, — она улыбнулась уголком губ, по-своему. Они разошлись. Каждый к своей машине. Его шаги были тяжёлыми, уверенными. Её — лёгкими, почти неслышными. Серхио сел в Audi, завёл мотор. Посмотрел в зеркало заднего вида — красный Mini Cooper уже выезжал с парковки, свернул налево, на набережную. Он выдохнул. Нажал на газ. Машина плавно тронулась с места. В голове было пусто — или слишком много всего. Энди в темноте комнаты. Кладбище. «La Sirenita». Габи впереди — её машина, её красные габаритные огни, за которыми он ехал. И где-то на задворках сознания — Ракель. На коленях. Её губы. Её глаза. Но он не давал этому воспоминанию подняться на поверхность. Не сейчас. Потом. Когда останется один. Когда никто не будет смотреть. Хотя член немного пульсировал в его джинсах. Он вёл машину и не знал, что завтрашний день принесёт. Только то, что завтра — кладбище. Мама. Которую он не вернёт. И дочь, которая смотрит на него взрослыми глазами. И просит не врать. А он всё равно будет врать. Потому что правда может разрушить всё. Или потому что он просто трус. Он не знал. И не хотел знать. --- Квартира Ракель. Перчель Сур. Поздний вечер. Проектор работал уже больше часа. Какая-то старая французская комедия Луи де Фюнеса — с аккордеоном, медными духовыми, выпученными глазами и вечными падениями с лестницы. Звук был приглушённым, почти фоновым — где-то на середине громкости, чтобы не мешать, чтобы просто было не тихо. В спальне царил полумрак — только свет от экрана падал на потолок, на стены, на их тела. По стене бежали тени от движений на экране — то резкие, то плавные. Простыни сбились к ногам, одеяло сползло на пол. Кондиционер работал на полную, спасая от майской жары. Из открытой форточки тянуло ночной прохладой — слабой, едва заметной. Пахло чистотой, кондиционером от постельного белья и немного дымом, из-за того, что Ракель курила на балконе после ужина, и запах ещё не выветрился. А ещё пахло магнолией из диффузора в гостиной — она просачивалась в спальню, смешиваясь с их дыханием, с теплом их тел. Маркос лежал на спине, чуть приподняв голову на подушке, чтобы видеть экран. Футболку он давно снял — ткань прилипала к телу, мешала дышать, она валялась на полу. Остался только в джинсовых шортах — тёмно-синих, своих любимых. На груди, на плечах — лёгкий блеск пота, волосы влажные, прилипли к вискам. Пирсинг в брови блеснул в свете проектора. На шее — тонкая кожаная нитка с маленькой металлической подвеской, простой чёрный кружок. Ракель лежала на нём. Головой на его груди — щекой к ключице, носом почти в яремной ямке, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. Левая рука покоилась на его животе — пальцы иногда чуть шевелились, поглаживая кожу, иногда просто замирали. Она была в том же топе, что и весь вечер, — бежевом, спортивном, без лифчика, оголяющем живот. И в тёмно-серых лосинах. Босая. Они почти не разговаривали. Фильм шёл сам собой. Иногда парень тихо смеялся — выдохом, одними уголками губ, — и тогда его грудь чуть вздрагивала, и она чувствовала эту вибрацию щекой. Усталость навалилась на неё как-то сразу. После ужина, после шампанского, после долгого дня, после четырех оргазмов в обед. Она почти дремала. Глаза закрывались сами. Ресницы подрагивали, когда она ловила себя на том, что проваливается в сон. «Лежу. Не шевелюсь. Не хочу. Даже глаза открывать — лень. Шампанское меня подкосило. Ещё и отель, чёрт… Четыре раза. Четыре, блять, раза. За час. Я до сих пор не могу прийти в себя. Клитор пульсирует при каждом движении. А он не знает. Лежит, улыбается, роллы принёс. Хороший. Нежный. Свой. От него пахнет домом, стиральным порошком, чем-то ещё… своим. Он здесь. Его рука на моей спине — тёплая, тяжёлая, успокаивающая. Гладит. Водит пальцами по лопаткам, по позвоночнику. И это такое родное. Спокойное. Безопасное. Я могу закрыть глаза и просто быть. Чувствовать его. Дышать им. Не надо ничего говорить. Не надо ничего делать. И я хочу его. Даже уставшая. Чёрт, я всё равно хочу, чтобы он взял меня. Нежно. Как умеет только он. Не спеша. Чтобы я чувствовала каждое движение. Каждое прикосновение. Серхио будет послезавтра, а пока порция нежности.» Маркос смотрел на экран, но не видел фильма. Он чувствовал её дыхание на своей груди — ровное, тёплое, иногда сбивающееся. Её нос уткнулся ему в ключицу, волосы щекотали подбородок. Свет от проектора падал на её лицо, делая его мягче, моложе, почти девичьим. «Не спит. Ещё нет. Ресницы дёргаются — значит, слышит. Смотрю на неё и не верю, что она моя. Что однажды согласилась быть со мной. Что до сих пор не сбежала. Я — пацан с татуировкой бульдога на ноге и пирсингом в брови. Учёба через пень-колоду. Работа — непонятно когда будет. А она — взрослая, красивая, умная. С нормальной работой, с квартирой, с жизнью. И я вообще не понимаю, что она во мне нашла. Но я счастлив. Хочется обнять её крепче. Хочется, чтобы она отдохнула. Но ещё хочется быть в ней. Чувствовать её. Слышать её стоны. Знать, что ей хорошо со мной. Медленно, нежно. Я хочу её.» Он опустил взгляд. Её лицо было расслабленным — глаза закрыты, губы чуть приоткрыты. Родинка над верхней губой. Тонкая золотая цепочка на шее. Он наклонился к самому её уху — почти касаясь губами мочки. — Ты устала, — прошептал он. Голос был низким, чуть хриплым — от долгого молчания, от того, что он не хотел нарушать эту тишину. — Может, мне оставить тебя? Поехать домой? «Сказал — и сам испугался. А вдруг она скажет «да»? Я не хочу уходить. Я хочу остаться. Проваляться здесь всю ночь. Проснуться утром — и снова её увидеть. Но если она устала… я пойму. Скажи «да» — и я уйду. Не обижусь. Пойму. Но если скажешь «нет»…» Журналистка не открыла глаз. Только прижалась к нему ближе — щекой вдавилась в его грудь, пальцы на животе сжались. Дыхание стало теплее — или ему показалось. — Не уходи, — выдохнула одними губами. Голос был сонным, тягучим. — Мне так хорошо, когда ты рядом. Побудь со мной. «Не уходи. Сказала — не уходи. И я не уйду.» Она открыла глаза. Медленно. Карие, тёплые, с расширенными зрачками. В них была усталость, была нежность, но было и желание. «Хочу его. Внутри. Чувствовать. Медленно. Тягуче. Как он один умеет. Пусть возьмёт меня. Сейчас.» Мурильо посмотрела на него — в глаза, не отводя. И в этом взгляде было всё. Она рада, что он здесь. Что не ушёл. Что остался. Маркос смотрел в ответ. На её лицо в двух сантиметрах от своего. На губы — чуть приоткрытые, влажные. И потянулся к ней. Поцелуй родился сам собой. Не спеша. Не напористо. Так, как будто у них была вечность. Это был не тот поцелуй, который сжигает. Не тот, после которого хочется рвать одежду и падать на кровать, не разжимая объятий. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-тишина. Тягучий, медленный, почти ленивый — как вечер, который не хочет заканчиваться. Её губы были мягкими, тёплыми, чуть солоноватыми — от шампанского, от сигарет, от него самого. Она не ускорялась. Не углубляла. Просто отвечала — с той же нежностью, с тем же покоем. «Он не давит. Не торопится. Именно то, что мне нужно сегодня. Не страсть. Не огонь. А нежность. Забота. Спокойствие. Его язык скользит по моей нижней губе — медленно. Я отвечаю. Чувствую, как его дыхание сбивается. Как он хочет большего. Но сдерживается. Ждёт. Боже, какой же он нежный. Я хочу его. Сейчас же, мои трусики уже промокли.» Её рука скользнула с его живота на шею, пальцы запутались в волосах на затылке. Не сжимали — гладили, перебирали пряди. Он целовал её мягко, чувствуя, как она тает под его губами. «Она сегодня не ведёт. Сегодня позволяет целовать. Позволяет быть сверху. Не спешит. Устала. Хочет, чтобы кто-то позаботился о ней. Я могу. Хочу быть тем, кто даст ей это. Нежность. Спокойствие. Медленный секс, от которого она будет стонать мне в плечо. Не громко. Тихо. И я сделаю всё, чтобы ей было хорошо.» Он провёл пальцами по её волосам — от макушки до самого низа, собирая пряди в кулак, потом отпуская. Она выдохнула — не в стоне, нет, просто в выдохе, в лёгком, почти невесомом звуке, который сказал больше, чем любое слово. — Останься со мной сегодня, — прошептала Ракель между поцелуями. — На всю ночь. «Останься. Потому что после этого сумасшедшего дня мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Тёплый. Близкий. Свой. Не тот, от которого взрывается голова. А тот, от которого просто… спокойно. Хорошо. Безопасно. Останься. Хочу проснуться рядом. Рука на моей талии. Дыхание на затылке. Мы часто ночуем вместе. Но каждый раз — как первый. Не уходи.» Он не ответил. Перехватил инициативу — мягко, без рывков. Перекатился на бок, нависая над ней, опираясь на локти. Их губы не разорвались. «Останусь. Конечно. Но сначала сделаю так, чтобы она кончила. Нежно. Медленно. Как обычно. Она сказала «останься». Не «можешь остаться», не «если хочешь». Просто — останься. Без вариантов. Без сомнений. Она хочет, чтобы я был здесь. Рядом. Всю ночь. И я буду. Потому что я сам этого хочу. Больше всего на свете.» Поцелуи посыпались градом. Лёгкие, короткие, почти воздушные. Маркос целовал её щёки — сначала левую, потом правую, касаясь губами скул, спускаясь к уголкам губ. Потом глаза — закрытые веки, трепещущие ресницы. Кончик носа — она улыбнулась, когда он поцеловал его. Уголки губ — сначала один, потом другой. Лоб — долгий, невесомый поцелуй в самую середину. Место между бровей, где у неё иногда появлялась крошечная морщинка, когда она хмурилась. Потом спустился к шее. Его губы скользнули по её подбородку, по челюсти, замерли на венке — там, где бился пульс. Он целовал медленно, водил губами по коже, иногда чуть приоткрывал рот, дышал на неё. Она запрокинула голову, открываясь. Её пальцы легли ему на затылок — не сжимали, просто держались. «Шея. Моё слабое место. Он знает. Не давит, не кусает — просто водит губами, дышит на кожу. Мурашки. Хочется выгнуться, но я не двигаюсь. Пусть делает что хочет. Я доверяю ему.» Потом ключицы — провёл языком по косточке, прикусил легонько, она выдохнула громче. Плечи — целовал, прикусывал, не оставляя следов — просто касаясь. Затем добрался до края топа. Пальцами ухватился за нижний край. Потянул вверх — медленно, так медленно, что она приподнялась на локтях, помогая. Топ соскользнул, задержался на поднятых руках, потом упал на пол. Бежевая ткань легла на ворс ковра. Журналистка осталась в одних лосинах. Грудь открылась — небольшая, упругая, с уже твёрдыми сосками. Он смотрел на неё несколько секунд. «Её грудь. Маленькая, упругая. Соски твёрдые. Чёрт, это заводит ещё сильнее, я хочу её, её всю.» Парень спустился ниже. Его губы накрыли сосок. Язык провёл по кругу — медленно, с нажимом. Она выдохнула — сладко, тихо, с закрытыми глазами. Потом взял сосок в рот, втянул, пососал — не сильно, нежно. Она замерла, пальцы сжались в его волосах, но не потянули. «Его рот на моей груди. Не сосёт, не кусает — просто водит губами, иногда касается языком. Чувствительно. Приятно. Его губы на моей груди. Тепло. Влажно. Нежно. Вторая рука гладит другую грудь — большим пальцем водит по соску, в такт. Я уже хочу большего. Маркос, пожалуйста, трахни меня…» Потом вторая грудь. Так же. Медленно. Нежно. Язык по кругу, губы вбирают, отпускают. Ракель ещё выгнулась — не специально, просто тело отреагировало. Он почувствовал это движение, прижался ближе, член упёрся в её бедро через ткань лосин. Он спустился ниже. Живот — гладкий, загорелый, с маленькой серебряной серёжкой в пупке. Целовал каждый сантиметр — от грудины до пупка, от пупка до края лосин. Медленно, почти лениво. Её мышцы подрагивали под его губами — она не напрягала их специально, просто тело не слушалось. Пупок с маленькой серебряной серёжкой. Поцеловал её — губами, языком, чувствуя холодок металла. Язык скользнул по металлу — холодному, твёрдому. Она замерла. Выдохнула. Пальцы её запутались в его волосах — не тянули, просто держались. «Серёжка. Он любит её. Говорит, что это сексуально. Я сначала не понимала — что может быть сексуального в куске металла в пупке? А сейчас — понимаю. Когда он целует её, я чувствую вибрацию языка. Она отдаётся где-то внизу живота. Странно. Приятно. Необычно.» Маркина спустился ниже. Край лосин. Серые, мягкие, обтягивающие. Дошёл до пояса. Пальцами ухватился за край. Потянул вниз — вместе с трусиками, одним движением, медленно. Ткань скользнула по бёдрам — гладко, легко, потому что она была влажной, потому что ткань не сопротивлялась. По коленям. По икрам. Она приподнялась, помогая сбросить их с ног. Лосины и трусики упали на пол. Кучкой. Рядом с топом. «Снял всё. Медленно. Как будто раздевал меня в первый раз, но каждый раз — как в первый. Смотрит. На мои бёдра, на живот, на моё желание. Я знаю, что смотрит. Пусть смотрит. Сейчас — есть только мы. И эта постель. И этот вечер. И четыре оргазма, о которых он не знает, пульсируют где-то в глубине, делают меня слишком чувствительной, слишком острой. Но ему не обязательно этого знать. Пусть просто будет. Рядом. Внутри. Скоро.» Осталась только кожа. Тёплая. Влажная. Готовая. «Теперь она голая. Вся. И я смотрю. Не могу отвести взгляд. Её бёдра, её живот, её киска… уже влажная, моя…» Маркос смотрел на неё сверху. На её лицо — расслабленное, с закрытыми глазами. На грудь — тяжело вздымающуюся. На живот — подрагивающий. На её бёдра — чуть раздвинутые. На влажный блеск между ними, который поймал свет проектора и отразил его крошечной, влажной искрой. «Он смотрит, я чувствую его взгляд. Жадный. Но не пошлый. Восхищённый. Как будто я — произведение искусства. Картина в музее. Которую можно рассматривать часами. И мне это нравится. Хочу его. Уже давно. Пусть возьмёт. Раздвину ноги — и он поймёт.» Он быстро избавился от своих шорт. Резко, одним движением — надоело ждать. Стянул их вместе с боксерами, не вставая с кровати. Ткань упала на пол. Член выпрямился — твёрдый, пульсирующий. Ракель почувствовала его — горячий, каменный, живой. От этого прикосновения по телу пробежала сладкая, тянущая волна, и внутри всё сжалось в предвкушении. Но она не спешила. Не хватала. Просто ждала. Сегодня Мурильо нравилось это ожидание. Парень снова наклонился к её губам. Поцелуй был долгим, мучительным, сладким. Их языки встречались, расходились, снова сплетались. Его рука легла на её бедро, сжала, раздвинула шире. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра — к влажному, жаркому центру. Не спеша. Просто провёл, дразня. Она выдохнула ему в рот. «Его рука. На моём бедре. Пальцы скользят по коже — медленно, дразня. Я хочу, чтобы он уже вошёл. Но не говорю. Пусть делает так, как хочет. Сегодня я отдаю ему контроль. Сегодня — он решает.» «Её кожа. Гладкая, горячая, влажная. Я провожу пальцами по бедру — медленно, потому что хочу чувствовать каждое её движение. Она не торопит. Не просит быстрее. Просто ждёт. Дышит. И я хочу продлить этот момент. Потому что после него — всё. Останутся только воспоминания. А этот момент — он здесь. Он сейчас.» — Возьми меня, — прошептала она, отрываясь от его губ. — Я твоя. Хочу тебя почувствовать. «Сказала. Прямо. Чётко. Хочу тебя. Не «давай займёмся сексом». Не «может быть, продолжим». Хочу тебя. Внутри. Прямо сейчас. Сказала. Сама. Не дождалась. Хочу его внутри. Чувствовать, как двигается. Как наполняет меня. Пусть не спешит. Главное — чтобы был. Во мне. Сейчас.» Маркина не ответил. Он кивнул — коротко, одними глазами. Взял член в руку. Направил. Она раздвинула ноги — шире, ещё шире, открываясь ему. «Она раздвинула ноги. Сама. Хочет меня. Чувствую, какая она мокрая. Горячая. Влажная. Войду — и она вздрогнет. Знаю. Всегда вздрагивает. Но ей нравится. Я чувствую. Она хочет, чтобы я вошёл. Её уже не терпится.» Он вошёл. Медленно. Плавно. Аккуратно. До конца. Каждый миллиметр — как маленькое событие. Журналистка вздрогнула — всем телом. От пяток до макушки. Не от боли — от переполненности. Клитор был слишком чувствительным после такого насыщенного дня, и каждое движение отдавалось остро, почти болезненно. Но это была сладкая боль. Та, от которой хочется больше. Чувство заполненности, член внутри, его дыхание на её губах — это перекрывало всё. «Я чувствую каждый сантиметр. Как он раздвигает меня изнутри. Как наполняет. Клитор пульсирует — слишком остро, слишком много. Но мне нравится. Нравится чувствовать его на фоне этой чувствительности. Это делает секс глубже. Острее. Настоящее. Он внутри. Наконец-то. Как же хорошо… Чувствую его. Каждую пульсацию. Даже немного больно — но эта боль приятная. Напоминает, что я живая. Что я хочу его. Не спешит. Входит и выходит медленно. Даёт привыкнуть. Какой же он заботливый. Даже внутри меня — думает, чтобы мне было комфортно.» Она вздрогнула — всем телом, от пяток до макушки. Не от боли — от переполненности. От того, что внутри вдруг стало тесно и горячо. «Чувствую, как пульсирует вокруг меня. Какая же она тёплая. Влажная. Тесная. Сегодня особенно. Будто каждое движение отдаётся эхом. Она не говорит «быстрее» — просто дышит. Глубоко. Ровно. Двигаюсь в такт её дыханию. Медленно. Нежно. Как ей сегодня нравится.» Маркос замер на секунду, давая ей привыкнуть. Потом начал двигаться чуть быстрее. Глубже. Без рывков, без спешки. Она отвечала — чуть приподнимала бёдра, чуть меняла угол, находя самый удобный ритм. Её руки гладили его плечи, его спину, его поясницу. Она целовала его шею, ключицы, грудь — туда, куда дотягивалась. И это была ласка без требований, без ожиданий. Просто — «я здесь, я с тобой, мне хорошо». «Боже, как же хорошо… Не надо ничего придумывать. Никаких игр. Просто он. Просто я. Просто мы. Вместе. Медленно. Нежно. Чёрт, почти не чувствую усталости. Только его. Только член внутри. Только его руки на моей талии. И я почти не вспоминаю Серхио. Не сейчас.» «Я чувствую, как её пальцы сжимают мои плечи. Как губы находят мою шею — целуют, не переставая. Как пахнут её волосы — магнолия, дым, что-то ещё, только её. Хочу запомнить этот запах. Навсегда.» Через какое-то время он вышел. Резко. Ракель не поняла сначала. Только почувствовала пустоту — холодную, непривычную после его тепла. Она жалобно выдохнула — не словами, просто звуком. — Ш-ш-ш, — прошептал он, касаясь губами её плеча. — Не бойся. Я здесь. «Вышел. Зачем? Мне было так хорошо. Пустота… Холодно. Что он задумал? Не говорил, что хочет сменить позу. Обычно спрашивает. Сегодня — нет. Просто вынул. И я… я ничего не понимаю. Но верю ему. Давай, Маркос, подари мне блаженство.» «Она так жалобно выдохнула — сладко, как котёнок, у которого забрали игрушку. Сейчас переверну. Сделаем так, как она любит. На боку, сзади. Чтобы войти глубже.» Он перекатил её на бок. Легко, плавно. Лёг сзади, прижался всем телом — горячим, тяжёлым, живым. Его рука легла на её бедро, приподняла верхнюю ногу чуть выше. «Люблю эту позу. Чувствую его каждой клеткой. Глубже. Острее. Он знает. Всегда знает, как мне лучше. Сейчас войдёт — и я забуду про усталость. Про всё забуду. Даже про четыре оргазма. Останутся только мы. И его член внутри. И его руки на мне.» Потом снова вошёл. Угол проникновения изменился. Стало глубже. Острее. Чувствительнее. «О да. Вот зачем. Другая поза. Его член входит под другим углом, задевает то, что раньше не задевал. Клитор теперь трётся о простыню при каждом движении. Слишком чувствительно. Слишком много. Но мне всё равно нравится. Нравится, как он держит меня за бедро. Как его дыхание щекочет мою шею. Как он стонет — тихо, в затылок. О да… Так. Именно так. Чувствую, как он заполняет меня. До конца. Каждый толчок — искра. Член двигается легко — влаги много. Я вся мокрая. Для него. Рука на моей груди — сжимает, гладит, перебирает сосок. Его пальцы — шершавые, твёрдые. Чувствую каждое прикосновение. Сейчас опустит руку ниже. Знаю. Всегда так делает. Хочет, чтобы я кончила.» «Она вся мокрая. Чувствую. Мой член так легко входит. И она стонет — тихо, сдавленно, в подушку. Не надо кричать. Я и так слышу. Каждое движение. Каждое дыхание. Сейчас опущу руку. Поглажу клитор. Медленно. В такт толчкам. И она кончит. Первая. Как всегда. А потом — я. Или вместе. Потому что хочу, чтобы ей было хорошо.» Журналистка застонала — сладко, не сдерживаясь. Его рука скользнула с её бедра на живот, потом ниже. Пальцы нашли клитор — пульсирующий, перевозбуждённый, и начали водить — медленно, в такт его движениям. «Его пальцы на моём клиторе, блять, как же ахуенно. Водит круговыми движениями. В такт толчкам. Я сейчас… сейчас. Ещё немного. Чувствую, как всё пульсирует внутри. Как напрягается всё тело. Он знает. Чувствует. Ускоряется чуть-чуть. Не спрашивает. Просто делает. Потому что знает — мне нравится. Боже, я сейчас… сейчас…» Спустя несколько фрикций Ракель почувствовала, как волна нарастает — медленно, но неудержимо. Его пальцы ускорились, член вошёл глубже. «Чувствую, как она пульсирует. Сжимается вокруг меня. Ещё немного — и кончит. Ускоряюсь. Не сильно. Чуть-чуть. Чтобы догнать её пульс. Сейчас. Она сейчас…» — Я сейчас, — прошептал он ей в затылок. — Я тоже, — выдохнула она. Они кончили почти одновременно. Она — с тихим, протяжным стоном, содрогаясь в его руках, сжавшись вокруг него, чувствуя, как пульсация проходит через всё тело — от пальцев ног до макушки. Маркос — с её именем на губах, уткнувшись лицом в её волосы, чувствуя, как она пульсирует, как принимает его, как не отпускает. «Кончила. Как же хорошо… Тело расслабляется. Тепло разливается по всему животу. Чувствую, как он всё ещё пульсирует внутри. Как же хорошо.» «Она кончила. Чувствую, как спазмы затихают. Расслабляется. Тело становится тяжёлым. Моим. Она любит, когда кончаю в неё. Говорила как-то. Чувствовать — это важно. Чувствую. Как кончил в неё. Как пульсирует мой член. Спасибо, Ракель. За эту ночь. За эту нежность. За то, что ты есть. И разрешаешь мне быть рядом. Таким счастливым. Таким твоим.» Он вышел не сразу. Побыл немного внутри — обмякший, тёплый. Поцеловал её в плечо — невесомо. Потом Ракель повернула голову, встретила его губы. Поцелуй был ленивым, сонным, без спешки. Как благодарность. Маркос потянулся к тумбочке, нашёл пульт. Нажал на кнопку. Проектор выключился — экран погас, и в спальне стало совсем темно. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, ложился жёлтыми полосами на пол, на кровать, на их тела. Комнату накрыла тишина. Он отложил пульт, нащупал край одеяла, натянул на них обоих. Ткань была прохладной, мягкой. Парень обнял её со спины. Рука на её талии, губы на её плече. Притянул ближе. Укрыл их одеялом — одним движением, натянув до самых плеч. Она свернулась клубочком, прижалась к нему спиной. Он обнял её, уткнулся носом в её волосы. Вдохнул. — Спокойной ночи, — шепнул он ей в затылок. — Спокойной ночи, Маркос, — ответила она, уже проваливаясь в сон. Она закрыла глаза. Он снова поцеловал её в плечо — нежно, почти невесомо. И они заснули. Вместе. В темноте. В тишине. В тепле друг друга. Как часто бывало. Но сегодня — по-особенному. Не зная, что завтрашний день может им приготовить. И что правда, которую они оба прячут, может выйти наружу. Когда-нибудь. Может быть, очень скоро. Но не сегодня. Сегодня — сон. И им обоим нужен был этот сон.